Помоги проекту - поделись книгой:
Павел Давыденко
Тамагочи
Указательный палец пронзила боль, Рома зашатался на табуретке, цепляясь за коробку, и та вдруг резко поехала на него. Рома пошатнулся, табуретка выскользнула из-под ног, он изогнул спину, замахал руками и шлепнулся на пол. Перед глазами взорвались звезды, а в следующий момент коробка полетела на него.
Что-то затрещало, загрохотало, перекатываясь по полу. Под потолок взвилось облако пыли, и Рома закашлялся, растирая поясницу.
Потом он чихнул и громко выругался. Он, кряхтя, встал на четвереньки и застонал. В соседней комнате радостно орал попугай:
- Р-раз, р-ра-аз! Начинаем зз-зар-рядку!
Тишка вновь заглянул в комнату и мяукнул с укоризной, несколько раз дернул хвостом.
- Да пошли вы оба, - пробормотал Рома. Это Лена учила попугая говорить, а про зарядку он услышал по телевизору, и сразу подхватил. Рома его никогда не любил, и попугай платил взаимностью, понося руганью, подхваченной из ссор.
Иногда Рома хотел придушить его голыми руками. Раздавить между ладоней, выжать из тушки кровь.
Ожила батарея, и звук степлерными скобами прошивал мозг. Запрещенная барабанщица проснулась - так они с Леной прозвали старуху с нижнего этажа. Из-за неё приходилось заниматься сексом едва шевелясь.
Чепуха из коробки раскатилась по всей комнате. Тут и тетрадки старые, еще школьные, тут и дневник в твердой обложке, с отломанным кодовым замочком, здесь и старые ручки - неизвестно почему не выброшенные, - игрушки и другая мелочёвка. Вот кисточка, которую он так долго искал. Правда, теперь она уже без надобности. Вряд ли он теперь встанет за холст. Слишком много времени потерял, равно как и желание, ту самую страсть и одержимость, присущую всем творческим натурам.
Если год назад он все еще лелеял мечты, что когда-нибудь за его картины станут платить НАСТОЯЩИЕ деньги, то теперь иллюзии растаяли. За всю карьеру художника он продал лишь один холст - тот самый. По словам жены «пугающий, и как будто вообще кто-то другой рисовал».
Это если не брать в расчет интернет-халтурки, вроде обоев и обложек.
Разбирать хлам в квартире Роме было неохота не только потому, что голова гудела как котел, а тело не слушалось. Нет, ему казалось, что если ничего не предпринимать, то квартиру и не надо будет продавать, и тогда, может быть, все будет по-прежнему. Он опять станет к холсту, и нарисует что-нибудь эдакое, а потом продаст на выставке, один раз ведь получилось?
Рома подтянул к себе дневник, пролистнул - часть страниц неровно выдернута, кое-где убористый аккуратный почерк, а на чистых листах пятна крови. Рома поморщился, и до него вдруг дошло, что дневник вымазал он сам. Укололся, что ли, чем-то. Ага, булавкой же.
Он пососал палец. Это дневник сестренки, и тетрадки тоже ее. Видно у мамы не хватило духу выбросить их тогда. Рома встал и осторожно распрямил спину, как старик. Болит, болит…На выцветшей зеленоватой обложке двенадцатилистовой тетради потускневшие чернила: «Учени (цы) 3-го класса “Б”, Самсоновой Анны…». Она сама и подписывала, такой красивый почерк, гораздо лучше, чем у Ромы сейчас. Маленькая Анечка подписывала эту тетрадь, но не знала еще, что перейти в следующий класс ей не суждено.
Грустная улыбка тронула его губы, в груди ожил болезненный комок. Он появился с того дня, и вот до сих пор не исчез. Рома сомневался, что его удастся продать вместе с квартирой и совместно нажитыми с женой скандалами.
Он тогда слишком расслабился, и ведь чего было почивать на лаврах? Сто тысяч за один холст сгубили его, как художника. Или все дело в литрах спиртного?
Или в том странном типе, коллекционере, как он себя назвал.
Или дело было в том, что Рома не помнил, как рисовал ту картину.
«Как будто бы и не ты рисовал… ужас»
А это что?
Он нахмурился и взял небольшую пластмассовую штуку в форме сердечка в бледно-розовом корпусе. Повертел в руках, оставляя отпечатки крови. Экранчик, три кнопки. В памяти мигом зашевелились воспоминания. Рома опять сунул палец в рот, и вспомнил, как сестра хвасталась перед ним игрушкой.
- Ты еще маленький! Он у тебя умрет, ты забудешь его покормить!
- Но я тоже хочу тамагочикаа-а! - канючил Ромка, и тянул руки вверх, подпрыгивал.
Сестра, естественно, не давала ему играть с электронным «питомцем», хранила и берегла его как зеницу ока.
Кормила она его сначала букашками, и пятилетний Рома верил, что тамагочик их ест. Кузнечики, мухи…
Свет упал иначе, корпус игрушки потемнел, и полустертые буквы «Gotosh» забликовали. Рома покачал головой. Почему родители не выбросили эту дрянь?
Он уже подошел к окну, и поглядел вниз, прикидывая, куда лучше швырнуть игрушку. А потом решил, что какой-нибудь ребенок может ее найти, и… хотя вряд ли тамагочи способен заинтересовать современных детей, сплошь подсаженных на интернетные иглы. Ванечка, например, и глядеть не захочет в сторону этого поцарапанного, побитого временем «гаджета».
Кровь из пальца идти перестала, и Рома повертел тамагочи в руках. Потыкал кнопки, позажимал - непонятно, как он включается. Да и вообще, если он больше десяти лет лежал вот так, на антресолях, то батарейка, скорее всего, разряжена.
Тамагочи пискнул, и Рома чуть не выронил его. На черно-белом экранчике возникли невнятные точки заставки, потом на дисплее появилась клякса. Она подпрыгнула и задрожала, а корпус слегка завибрировал. Рома потыкал в кнопки, но зверек (клякса??), по-видимому, был не голоден.
Точно. У других девчонок были динозаврики, пингвинчики, котята, а у сестры был какой-то головастик, существо вроде этой кляксы, с подобием ножек.
Тогда был бум этих тамагочиков, и многие дети приносили их в школу. Учителя запрещали доставать игрушки на уроке, отбирали их.
Анин портфель на уроке непрерывно пищал. Учительница потребовала отключить игрушку, а тамагочи пищал, пищал, и учительница выхватила игрушку из детских рук, стала тыкать кнопки, писк перешел в ультразвук, дети закрывали уши ладошками и морщились, а Анечка замерла и глядела перед собой, всхлипывая.
Все это Рома знал со слов мамы. Она рассказывала ему это только один раз, и без особых подробностей, но он без труда их вообразил.
А сколько кошмаров приснилось на эту тему?..
Учительница выкинула игрушку в окно, а сестра вдруг схватила ножницы, которыми резала цветную бумагу, и воткнула их в шею своему соседу по парте. Соседний ряд обдало мощным напором венозной крови, дети завизжали, повскакивали со стульев и бросились к выходу, одна девочка упала в обморок и стекла прямо под ноги толпы одноклассников.
Из-за тамагочиков дети спрыгивали с высоток, один мальчик даже придушил собственную сестру в порыве ярости, когда она нарочно убила его питомца.
Особенно всякими страстями отличались японские дети. Но такое…
Потом сестру положили в психушку. Родители его туда, слава богу, не брали. Анечка продолжала бредить тамагочиком и переставала кричать, чтоб ей принесли его только лишь после укола.
Через пару недель лечения она подловила момент, когда за ней никто не следил, и выпрыгнула из окна третьего этажа вниз головой.
Рома поморщился. Ему показалось, что игрушка ожила и слабенько пульсирует. Но нет, это он так сильно сжал кулак.
В комнату вновь заглянул Тишка.
- Сейчас, сейчас покормлю… - вздохнул Рома.
Почему за все годы он ни разу не навещал могилу Ани?..
Может, боялся, что вернутся кошмары?
Рома бросил тамагочи обратно в коробку, сложил туда тетради, заколки и прочие пожитки. Немного поколебался и оставил-таки дневник. Какая-никакая память о сестре. Остальной хлам нужно выбросить сегодня же.
В том числе и этот тамагочи.
***
- Ну и что? Это называется убрал? - поморщилась Лена. Рома сидел на диване, растирая лицо, в голове звенело. Подбежал Ванечка:
- Папа-папа! А мы голубей ловили! И пирожные ели, мама купила!
- Хорошо… - виски поддавливала боль, и Рома почувствовал раздражение. Ему хотелось тишины и спать-спать-спать. Лена подошла к балкону, выглянула, поправила занавеску:
- И на балконе ничего не разобрал. Ну блин, Ром! Уже звонили так-то сегодня. Приедут, сказали, на днях, квартиру смотреть.
- Я несколько коробок мусора отнес на свалку. Я ж не думал, что так быстро, - пробурчал он, продолжая выковыривать из уголков глаз кисляки. Надо же, заспался как, стемнело на улице. - Сколько времени уже?
- Время перестать вести себя как ребенок, - бросила Лена. - Ваня! Идем руки мыть. Ром, ты Тишку покормил хоть?
- Да! - не выдержал Рома. - И попугаю насыпал корма!
- Молодец.
Малыш вприпрыжку затопал по коридору, а Рома откинулся назад на подушки. Почему люди из года в год повторяют одни и те же ошибки?
Когда он зашел на кухню, жена возилась с пакетами. Вот и сервиз ушел, и всякие приятные глазу мелочи, в отсутствие которых кухня выглядит голой и нежилой. Микроволновка вот, грязноватая и залапанная.
- Уже почти все собрала? - сказал Рома чуть ли не заискивающим голосом.
- Да. В отличие от тебя. Чем это пахнет, ты мне скажи лучше?
- Ну чем - как обычно, - Рома пожал плечами, подергал носом. Но пахло чем-то вроде протухших раков. Он вдруг припомнил, что снилось что-то странное, а отголоски дурацкого писка тамагочика и сейчас звенели в ушах.
На кухню забежал Ванечка:
- Мама, папа! Там Кеша не разговаривает и не чирикает. А в клетке только перья. - Глаза мальчика показались Роме огромными и чистыми, как два озера, наполненных слезами. Лена глянула на Рому, и вышла из кухни. Тот поспешил за ней, и на пороге спальни его застал приглушенный крик. Рома машинально потянул руку выключателю, Лена вскрикнула «Нет!», но свет уже вспыхнул.
- Мам, ну я хочу посмотреть… что там с Кешей, мама? Он заболел? Папа?..
Лена вывела малыша из комнаты, а Рома так и стоял, не в силах отвести взгляда от прутиков, на которых успела подсохнуть кровь.
На мгновение ему показалось, что он спит. Сейчас надо уже просыпаться, потому что придет Лена и Ваня, а он до сих пор не убрал квартиру, не разобрал вещи на балконе. Может, в том числе и потому, что в комнате пахло… не кровью, а будто бы кальмарами.
Да, Рома недолюбливал попугая, но чтобы такое… Нет, этого он не делал!
Рома вышел из спальни в прихожую. И там Лена уже обувала Ванечку, который держался ладошкой за стенку и канючил:
- Я не хочу никуда идти… я хочу с папой, с папой хочу! Я устал, мама!
Лена не обращала на его слова никакого внимания и, закусив губу, запихивала неподатливые ножки в ботиночки. Переноска с Тишкой стояла тут же, возле «калошницы».
- Лен, может он открыл клетку и… Я не трогал его, клянусь!
- Угу. Или не хотел. Так же, как тогда - меня, Ваню.
- Лен, ну что ты все передергиваешь… - он провел ладонью по волосам. Опять этот тон юристки. - Куда вы, на ночь глядя?
- У подруги переночуем. Я уже договорилась с Машкой, - не глядя на Рому, бросила Лена.
- Что? - нахмурился Рома. - Ты думаешь… Блин, Лен, я не трогал его! Я спать лег, а потом ты пришла. Блин, может, его Тишка задрал?
- Ты хоть сам себе веришь? - не глядя на него, сказала Лена, а Тишка возмущенно мяукнул в переноске.
Ей удалось, наконец, обуть Ванечку, а тот вихлялся и тянул одну ручку к папе. Рома улыбнулся ему, и только сейчас увидел, что именно протягивает ему сын. Рисунок на потертых зеленых обоях, позади «калошницы», растекся, пол под ногами стал мягким, как расплавленный воск.
- Откуда он у тебя?!
- Ром, не кричи на него!
Рома моргнул, а Ванечка прижал тамагочи к груди.
- Откуда у него эта хрень? - дрожащим голосом сказал Рома. - Лен? Ты… ты купила ему… это?!
Коробка с пожитками сестренки, вместе с этим треклятыми тамагочиком отправилась на дно полупустого мусорного бака. Значит, это другая игрушка, но… точно такая же на вид.
- Что? - Лена нахмурилась, и шагнула вперед, отводя Ванечку за себя. Рома только сейчас заметил у нее под глазами темные круги. Заметил, что волосы тусклые, и откуда-то вдруг появились носогубные морщины. Рома почувствовал раздражение, оттого что жена прикрывает собой Ванечку - как будто он может причинить вред своему любимому сыну. Тот случай не считается. Он работал над картиной три месяца, и…
- Откуда. У него. Тамагочи.
- Он лежал здесь, когда мы вошли, - ответила Лена. - На «калошнице». Ром, пожалуйста, прекрати. Ты ведь пугаешь его. Мы с тобой уже сто раз говорили о твоем поведении, и мне кажется, что тебе на самом деле надо обратиться…
- К наркологу, да? Или к психиатру? Ваня, давай его сюда.
- Нет, папочка, ну можно я им поиграю? Ты же мне его хотел подарить?
- Отдавай.
- Ванюш… Отдай папе игрушку.
- Но я хочу-у-у… - заплакал Ванечка, а Рома рванулся к сыну, и стал отлеплять цепкие пальчики от тамагочика, весь дрожа и от омерзения, и от злости, и от обиды за несправедливые обвинения. Лена вскрикнула, оттолкнула мужа, Ваня зарыдал, а Рома стоял, заполучив игрушку, грудь его вздымалась и опадала.
- Думаешь… думаешь я идиот совсем?
Лена казалось, целую вечность смотрела на него. И если сегодня утром он еще думал о том, что все можно повернуть вспять, изменить, то сейчас он напрямую прочел мысли в ее голове: «Все кончено».
- Ничего я не думаю. Мы пойдем, а тебе надо отдохнуть.
Она вытолкнула плачущего Ванечку на лестничную клетку, а Рома выглянул за порог и заорал:
- Я НЕ ТРОГАЛ КЕШУ! НЕ ТРОГАЛ! Я НЕ ТРОГАЛ ЕГО!
Он постоял, слушая, как гудит сердце, слушая отдаляющийся стук каблуков и голос сына, а потом с силой шваркнул дверью об косяк.
Тамагочи запищал, и этот пронзительный звук шурупом ввинчивался в мозг. Рома тыкал кнопки, мельком отмечая, что на тамагочи нет царапин, и смотрится он как новенький. Звук не стихал, на экранчике ползала эта клякса с мелкими щупальцами, уже успевшая подрасти, пиктограммка в углу сообщала, что тварь голодна. Рома тыкал все кнопки одновременно, а писк продолжался, тогда Рома стал искать кнопку сброса на корпусе, но ее нигде не было.
- ДА ХВАТИТ УЖЕ!
Поделиться книгой: