Напиши себе некролог

– Вы в нее влюблены?

– Нет! Конечно, нет.

– И все-таки ответьте: у вас с Капой роман?

– Нет…

– Тогда почему вы угрожали Тарусову?

– А вы не понимаете? Богатенькие не женятся на бесприданницах. Залезут под юбку и оревуар.

– А вам что за печаль?

– Константин – мой друг. Я не мог допустить, чтобы его лютый враг обесчестил его сестру.

– А за что вас собирались выгнать из гимназии?

– Молчи, – велела Невельскому мать. – К уходу из дома разбитной девицы та история отношения не имеет.

– Капа не разбитная! – накинулся он на Вассу Никитичну. – А выгнать нас хотели за посещение борделя.

– Борделя? – изумился Яблочков. – И что? Не выгнали?

– Мой муж все уладил, – объяснила Черницкая.

– Барыня спит, – сообщила Степанида.

– Капа? – на всякий случай уточнил Яблочков.

Служанка покачала головой.

– Костик?

– Раньше восьми и не жду. У него в шесть вечера ученик.

– Передайте Анне Сергеевне, что Тарусовых я посетил, Капу у них не обнаружил. А Евгений Тарусов уже месяц из дома не выходит, готовится к испытаниям. И прошу вас, как только вернется Капитолина Аристарховна, меня известить.

– Вы у Ивана Дмитрича служите?

– Да.

– Поклон ему от меня. Скажите, что Степанида в молитвах его завсегда поминает. Кабы не он… Три года назад пошла я на рынок. Деньги, как обычно, в узелок завязала. А на Садовой у меня их и вытащили. А кроме денег ладанка там лежала, родителем покойным подаренная. Дужка у нее поломалась, шла к мастеру, чтоб запаял. Рыдала из-за ладанки два дня. Аристарх Матвеевич не выдержал, к Ивану Дмитриевичу поехал, чтоб тот помог. Они с ним – земляки. В тот же день Крутилин мне ладанку привез. «Извини, – сказал, – но запаять не успели». Святой человек! Так ему и скажите.

– Во что Капа вчера была одета?

– А что ей надеть, бедняжке? Одно приличное платье и осталось – черное, с похорон, остальные продала. Сверху пелерина, тоже черная. Только вы Капу не ищите, только хуже ей сделаете, еще от стыда помрет.

– Что? Знаете, где она?

– Знаю. Аннушке вот не решилась сказать. Она и без того не жилец. Дохтур, что резал ее, удалять ничего не стал. «Поздно, – сказал он Аристарху Матвеевичу, – опухоль ужо в легких». Велел лекарство пить, чтоб болей не чувствовала.

– И все же где Капа?

– В хор она поступила. Уж как рыдала, когда Говориловна ее уговаривала. У меня сердце кровью обливалось.

– В какой хор?

– Про то Говориловну спросите.

– Кто такая?

– Сваха местная, в Соляном переулке живет. Только не вздумайте ее Говориловной назвать, еще обидится. Пелагея Гавриловна она.

– Садись, касатик, – Говориловна с ходу пригласила за стол, заставленный пирожными и вазочками с вареньем. – Чай али кофий?

Арсений Иванович попытался представиться:

– Яблочков…

– И яблочков подадут, коль желаешь.

– Я по делу…

– Знаю, касатик… Невесту ты ищешь. Блондинку, брунетку, рыжую?

– Эту, – сыщик сунул фотопортрет Гневышевой.

– Белены, что ль, объелся? Она ж «голая»[24]. Ни в столе краюшки, ни в мошне полушки, одна копейка и та ребром. Давай лучше вдовушку за тебя посватаем. Век будешь благодарен: одна рука у ней в меду, другая в сахаре…

– В другой раз.

– Думаешь, ждать тебя, голодранца, будет? Таких касатиков, что сельдей в бочке.

– Я тебе не касатик. Сыскная полиция, чиновник для поручений Яблочков, – наконец сумел представиться Арсений Иванович. – Где находится Капа Гневышева?

Говориловна пожала плечами:

– На Моховой, дом Зубовой, вход со двора, аккурат под крышей…

– Где проживает, без тебя знаю. Только нет ее там, сбежала.

– Врешь! – очень искренне удивилась сваха.

– Не забыла, с кем говоришь?

– Прости, касатик, вырвалось. Удивлена потому что. Девка-то она красивая, в содержанки определить раз плюнуть. Но артачилась, нос воротила, мечтала замуж по любви. А я ей: «Глупенькая! Чтоб по любви, нужны деньжата. Шитьем-то их не заработаешь. А вот пением запросто». Слышал бы ты, как она поет, касатик, голосок – прямо ангельский. Но не уговорила. Сбежала, говоришь?

Яблочков встал.

– А про вдовушку подумай. Денег у ней столько, за всю жизнь не сосчитаешь.

Догнала его во дворе:

– Знаю, где Капа…

– Где?

– Поклянись, что Ирму проклятущую прижмешь, заставишь заплатить.

– Кто такая?

– Хозяйка русского хора в «Крестовском саду». Столкнулись мы с ней в прошлую пятницу на Литейном. Я обрадовалась, потому что двадцать рублей мне должна. Прачку ей осенью пристроила, Фенькой звать. На рожу, правда, не вышла, вся рябая, но поет звонко. Восемьдесят рублей Ирма отдала сразу. А двадцать поприжала. Вдруг Фенька не потянет? Но та поет и поет. Ну так вот, столкнулись мы, стала я с Ирмы деньги требовать. А та в ответ на жизнь давай жалиться. Мол, доходов нет, потому что певички ейные примелькались. Нет ли новинок на примете? Иначе, де, долг не отдать. И я, дура безголовая, про Капу и открылась. И что дворяночка, и что «кровь с молочком», и что на воскресную службу ходят исключительно ее послушать. Ирма аж вцепилась в меня – «вези немедленно». А я, что поделать, руками развела, мол, «не созрела» девка, не дошла до того отчаяния, чтоб в хористки… Зря я про церковь сболтнула. Видать, Ирма сама в воскресенье туда сходила и за моей спиной с Капой сговорилась. Сэкономить вздумала, дрянь такая. Я бы за Капу три «катеньки»[25] с нее содрала.

На пристани у Летнего сада Яблочков сел на пароходик, который за двугривенный отвез его на Среднюю Невку к «Русскому трактиру». Вход туда стоил тридцать копеек, которых Арсению Ивановичу было жаль, и вместо оплаты сыщик предъявил на входе удостоверение. Однако ожидаемого впечатления оно не произвело:

– У нас и приставы платят, и даже полицмейстер, – сообщил презрительно швейцар.

– А я не развлекаться, урок[26] исполняю. Некую Ирму велено опросить. Знаешь такую?

– Ирину Макаровну, хозяйку русского хора?

Яблочков кивнул.

– Они-с так рано не приходят. Ближе к полуночи приходьте.

– А где эта Ирма живет?

Швейцар заколебался:

– Точно из сыскной?

– Ты что, читать не умеешь?

– Нет, – признался тот. – Нам без надобности. Ирина Макаровна вместе с хором на Опекунской[27]проживают. Тут недалече, за рощей.

Звуки рояля и женское пение слышны были с улицы. Чтобы не мешать репетиции, Яблочков стучаться не стал, вошел в дом без спроса, гадая по дороге, Капа-то поет или нет? Дойдя до общей залы, аккуратно заглянул – одетые в сарафаны певички стояли кружком у рояля, внимая солистке:

Я все еще его, безумная, люблю!При имени его душа моя трепещет;Тоска по-прежнему сжимает грудь мою, И взор горячею слезой невольно блещет:Я все еще его люблю.[28]

Арсений Иванович внимательно рассмотрел девиц. Увы, Капы среди них не оказалось. Хотел было удалиться, но его вдруг заметили:

– Что вам угодно? – завизжала дама лет сорока, единственная, кто не в сарафане, – на ней был розовый со складками капот.

Пение прервалось, дюжина пар глаз уставилась на Яблочкова.

– Простите, не хотел мешать… Сыскная полиция, – достал удостоверение Арсений Иванович. – Ирина Макаровна?

– А в чем дело? – дама в капоте подошла к сыщику.

– Позволите на пару слов?

– Подайте шубу, на улице холодно.

Они вышли в сад и уселись на скамейку под вишней.

– Признаюсь, Говориловна меня заинтриговала, – ответила Ирма на вопрос про Капу Гневышеву. – Потому встала в воскресенье пораньше и поехала в Пантелеймоновскую церковь[29]. Сваха не обманула, голос девушки действительно был божественен. Внешность – тоже. И я решила уговорить ее сама. Соврала, что была знакома с ее покойным отцом, выразила соболезнование, предложила помощь. Она слушала благосклонно. И если бы не ее брат… Он обругал меня бранными словами. Очень невоспитанный юноша.

– Спасибо! Очень мне помогли, – поблагодарил хозяйку хора Арсений Иванович и отправился на Большую Морскую.

– Где шлялся? – накинулся на него Крутилин.

Яблочков подробно доложил:

– Я думаю…

– Я разве думать велел?

– Уверен, Костик знает, где Капа.

– Мне на это дело плевать. У тебя куча поручений не отписана.

Арсений Иванович корпел над бумагами почти до полуночи. Добравшись домой, тотчас завалился в постель – спать хотелось так, что даже ужинать не стал.

1 июня 1871 года, вторник

В семь утра Арсения Ивановича разбудил городовой четверого участка Петербургской части:

– Утопленник всплыл. Велено вам его предъявить. Вразумительного объяснения, почему участковый пристав послал именно за Яблочковым, сыщик от городового не добился. Поеживаясь от холода, они доехали до Колтовской набережной[30], пересекли мост и свернули налево. Через пару минут дрожки остановились у одной из тоней[31], где сыщика дожидался пристав капитан Феопентов.

–Зачем вызвали, Елисей Аполлинариевич? – спросил его, пожимая руку, Арсений Иванович.

– Хозяйка хора, что пел этим господам на рыбалке, – Феопентов указал на празднично разодетых мужчин, неподалеку вкушавших свежесваренную в котелке уху, вместе с ними завтракали дюжина одетых в сарафан девиц, – сказала, что вчера вы разыскивали сестру нашего утопленника…

– Можно на него взглянуть? Где он?

– Перенесли подальше от берега, чтобы не смущать отдыхающих.

Яблочкову взгляда хватило, чтобы опознать Костика, к ноге которого гимназическим ремнем был привязан его ранец. У тела юноши колдовал частный[32] врач Долотов.

– Какова причина смерти, Петр Порфирьевич? – уточнил у него Арсений Иванович.