Внезапно в дверь стучат

После этого они несколько секунд помолчали, и Мирон спросил, в порядке ли дочка. Толстяк сказал, что да, просто сейчас она пошла в новый садик и каждый раз, когда он отводит ее туда по утрам, расставание проходит тяжело.

— Бог с ним, — прервал себя толстяк, — у тебя и без моих проблем голова забита. Давай к делу.

Мирон глубоко вдохнул и стал ждать.

— Смотри, — сказал толстяк, — пятьсот — это слишком. Отдай мне за четыреста. Даже за четыреста десять, а я обязуюсь взять шестьсот штук.

— Четыреста восемьдесят, — сказал Мирон, — четыреста восемьдесят. И только если ты согласишься взять тысячу.

— Пойми, — сказал толстяк, — рынок сейчас хреновый, рецессия же. Только вчера я в новостях видел, как люди из мусорников едят. Если будешь упираться, мне придется задорого продавать. Если я буду задорого продавать, никто не купит.

— Не волнуйся, — сказал ему Мирон, — на каждых троих, которые едят из мусорника, приходится один, который ездит на «мерседесе».

Толстяка это рассмешило.

— Мне говорили, что ты жесткий, — ворчливо улыбнулся он.

— Да я как ты, — Мирон тоже улыбнулся, — просто пытаюсь выживать.

Толстяк вытер потную ладонь о рубашку и протянул ее Мирону.

— Четыреста шестьдесят, — сказал он. — Четыреста шестьдесят — и я беру тысячу штук. — А увидев, что Мирон застыл, добавил: — Четыреста шестьдесят, тысяча штук, и я у тебя в долгу. А кто, как не ты, Рувен, знает, что в нашем деле долг платежом красен.

Последняя фраза заставила Мирона пожать протянутую руку. Впервые в жизни кто-то оказался у него в долгу. Этот кто-то думает, что Мирона зовут Рувен, но пусть хоть так. А в конце завтрака, когда они поспорили, кто оплатит счет, Мирон, почувствовав, как маленькая горячая волна разливается у него в животе, успел опередить толстяка на десятую долю секунды и первым сунуть официанту в руку смятую купюру.

С тех пор это стало почти привычным. Мирон усаживался, делал заказ, напряженно ждал каждого нового посетителя кафе, и если этот посетитель начинал слоняться между столиков с растерянным видом, Мирон без тени сомнения махал ему рукой и приглашал сесть.

— Я не хочу таскаться с тобой по судам, — сказал ему один мужик с лысиной и густыми бровями.

— Я сам не хочу, — согласился Мирон. — Всегда лучше решить дело добром.

— Только заранее предупреждаю, что я не могу выходить в ночную смену, — заявила одна кудрявая баба с силиконовыми губами.

— Ты что2 хочешь, — скривился Мирон, — чтобы все выходили в ночь, а ты нет?

— Габи просил передать, что ему очень жаль, — сообщил парень с серьгой в ухе и гнилыми зубами.

— Если ему действительно жаль, — строго сказал Мирон, — пусть придет и скажет об этом сам, без посредников.

— По мейлу ты казался выше, — пожаловалась худая рыженькая девушка.

— По мейлу ты казалась менее придирчивой, — вернул подколку Мирон.

В конце концов все как-то устаканилось. С лысым он сумел достичь компромисса, и обошлось без суда. Силиконовая согласилась, чтобы раз в неделю ее сестра приходила смотреть за детьми, пока она будет работать в ночь. Гнилые зубы пообещали, что Габи позвонит, рыженькая согласилась, что они не очень-то во вкусе друг друга. Кто-то платил за Мирона, за кого-то платил Мирон, с рыженькой они разделили счет пополам. И все это было таким захватывающим и живым, что если выдавалось утро, когда никто не подсаживался к Мирону за столик, он слегка грустил. Слава богу, такое происходило не слишком часто.

Прошло почти два месяца с тех пор, как перед ним уселся потный толстяк, когда в кафе вошел этот, с рябым лицом. Несмотря на изрытую кожу и на то, что выглядел он годами десятью старше Мирона, это был красивый харизматичный мужчина. Первое, что он сказал, стоило ему сесть:

— Я был уверен, что ты не придешь.

— Мы же договорились, — сказал Мирон.

— Да, — грустно улыбнулся рябой, — но после того, как я на тебя так вызверился, я испугался, что ты струсишь.

— Ну вот я здесь, — почти вызывающе ухмыльнулся Мирон.

— Извини, что я кричал по телефону, — сказал рябой. — Прости. Я потерял контроль над собой. Но я каждое слово имел в виду, слышишь? Я прошу тебя перестать с ней встречаться.

— Но я ее люблю, — сказал Мирон полузадушенно.

— Иногда надо отказаться от того, что любишь, — отчеканил рябой и добавил: — Поверь тому, кто чуть постарше тебя, — иногда надо отказаться.

— Прости, — сказал Мирон, — но я не могу.

— Ты можешь, — рассердился рябой. — Ты можешь и откажешься. Никаких вариантов тут нет. Положим, мы оба ее любим, но по случайности я ей еще и муж, и я не дам тебе разрушить мою семью, слышишь?

Мирон покачал головой.

— Ты не знаешь, как моя жизнь выглядела весь последний год, — сказал он мужу. — Ад. Даже не ад, а просто одно большое затхлое ничто. Когда так долго живешь ничем, а потом появляется нечто, не можешь от него отказаться. Ты же понимаешь, правда? Я знаю, что ты понимаешь.

Муж закусил нижнюю губу, а потом сказал:

— Если ты встретишься с ней еще раз, я тебя убью. Я не шучу, ты знаешь.

— Убей, — пожал плечами Мирон, — меня это не пугает. В конце концов мы все умрем.

Муж поднялся над столом и всадил кулак Мирону в лицо. Первый раз в жизни Мирона ударили с такой силой, и он ощутил, как острая, горячая боль разлилась от середины лица в стороны. Через секунду он понял, что лежит на полу, а муж стоит над ним.

— Я увезу ее отсюда! — закричал муж и стал пинать Мирона в ребра и в живот. — Я увезу ее отсюда в другую страну, и ты не узнаешь куда. Ты ее больше не увидишь, понял? Дерьма кусок.

Двое официантов навалились на мужа и кое-как сумели оттащить его от Мирона. Кто-то крикнул бармену, чтобы тот вызвал полицию. Все еще касаясь щекой прохладного пола, Мирон увидел, как муж выбегает из кафе. Официант склонился над ним и спросил, в порядке ли он, и Мирон попытался ответить.

— Вы хотите, чтобы я вызвал скорую? — спросил официант.

Мирон прошептал, что нет.

— Вы уверены? — настаивал официант. — У вас носом идет кровь.

Мирон медленно кивнул и закрыл глаза. Он изо всех сил пытался представить себе эту женщину, которую больше никогда не увидит. Он пытался и почти сумел. Все его тело болело. Он чувствовал себя живым.

Команда

Мой сын хочет, чтобы я ее убил. Он еще маленький, ну и не вполне понимает, как это сказать, но я отлично улавливаю, чего ему надо.

— Хочу, чтобы папа ее сильно побил, — говорит он.

— Чтоб аж заплакала? — спрашиваю я.

— Не, — он качает головой, — еще сильнее.

Он не жестокий мальчик, мой сын, ему уже почти четыре с половиной, и я не помню, чтобы он хоть раз в жизни попросил меня кого-нибудь побить. И еще он зазря ничего не попросит — хоть фруктовый лед, хоть рюкзак с «Трансформерами». Он просит, только если ему вот прямо надо. Только если вот реально заслужил. Весь в папу. И уж позвольте сказать, совсем не в маму. Когда она возвращалась домой со слезами на глазах и очередной байкой про кого-нибудь, кто обозвал ее на дороге или недодал ей сдачи, я ее просил пересказать все раза три-четыре, расспрашивал, до самых подробностей дознавался. И в девяноста процентах случаев выяснялось, что вообще-то она сама виновата. Что тип этот на дороге за дело ее обозвал, а тот со сдачей просто насчитал ей НДС. Но Роишка мой — он не такой. И если он просит папу побить сильнее, чем «чтобы плакала», я знаю, что это неспроста.

— Что она тебе сделала? — спрашиваю. — Побила?

— Нет, — говорит. — Но когда мама и Амирам уходят, а она приходит со мной сидеть, она закрывает дверь на ключ и оставляет меня в темноте. И не открывает, даже когда я плачу и обещаю быть хорошим мальчиком.

Я обнимаю его крепко-крепко.

— Не волнуйся, — говорю, — папа так сделает, что бабушка больше не будет.

— Ты ее еще сильней побьешь? — спрашивает Роишка сквозь слезы.

Сердце разрывается видеть, как плачет твой ребенок. А когда ты в разводе, то вообще. Не могу объяснить почему. Мне так хочется сказать ему «да», но я ничего не говорю. Я осторожный. Потому что нет ничего хуже, чем пообещать что-нибудь ребенку и не сделать. Это же на всю жизнь шрам. Так что я сразу меняю тему. Говорю ему:

— Хочешь, пойдем на стоянку папиной работы, и я тебя посажу на колени, и будем водить машину, как команда?

И стоит мне сказать «команда», как его глаза загораются, блестят от возбуждения, а остатки слез только добавляют им блеска. Мы ездим так с полчасика по стоянке, он крутит руль, а я держу ногу на тормозе и на газе. Я ему даже задним ходом даю проехаться. Реверс его больше всего смешит. С детским смехом ничто не сравнится.

Я возвращаю его на пятнадцать минут раньше назначенного. Я знаю, они ищут, к чему придраться, и слежу за такими вещами. Прежде чем зайти в лифт, я его как следует проверяю — нет ли где грязи или пятен, — а потом и себя проверяю в зеркале на стене подъезда.

— Где вы были? — спрашивает она, едва открыв.

— В игровой комнате, — говорит Роишка, как мы и условились. — Я играл с ребятами.

— Надеюсь, в этот раз папа вел себя хорошо, — говорит она самодовольно, — не толкал других детей.

— Папа никого не толкал, — говорю я тоном, демонстрирующим, насколько мне не нравится, что она играет со мной в эти игры при ребенке.

— Ага, — говорит Роишка, — было очень здорово.

Он уже не помнит, как плакал после садика, как просил, чтобы я побил бабушку. Вот чем дети хороши: делай с ними что хочешь, а через полчаса они это забудут и начнут упорно искать что-нибудь новое, хорошее, чему можно порадоваться. Но я-то уже не ребенок, и когда я спускаюсь к машине, единственная сцена у меня в голове — как он бьется в дверь своей комнатки, а ее старая мерзкая мама сидит с той стороны и не открывает. Я должен быть умным. Сделать так, чтобы это прекратилось, но не подставить под удар и себя. Свое время с ребенком. Даже эти несчастные два раза в неделю стоили мне литра крови.

Была та история в парке, когда толстая девочка напала на Роишку около детского веревочного мостика. Она Роишку сильно ущипнула, и я попытался ее оттащить. Я чуть-чуть дернул ее за руку, она упала и стукнулась о железную раму. Ничего ужасного, даже кровь не пошла, но это не помешало ее истеричной маме поднять хай. А когда Роишка по глупости рассказал про это Шани, они с Амирамом набросились на меня, как саранча, и Шани заявила, что если у меня еще хоть раз случится «проявление жестокости» при ребенке, они позаботятся о том, чтобы оспорить наше соглашение в суде.

— Какой жестокости? — спросил я ее. — Мы пять лет вместе были, я хоть раз на тебя руку поднял?

Она знала, что ответить ей нечего. Она раз сто заслужила, но я себя в руках держал. Другой мужчина ее б уже до приемного покоя в «Ихилов»[13] долупил. Но я в жизни на женщину руку не подниму. И тут этот Амирам встрял в разговор.

— Ты даже сейчас, вот в эту секунду, проявляешь жестокость, — заявил он мне. — У тебя взгляд безумный.

— Это не взгляд безумный, — улыбнулся я. — Это душа. Это чувство. Если у тебя такого маловато — это еще не значит, что оно плохо.

Так в результате всей своей ненасильственности это он начал вопить и угрожать, что больше я ребенка не увижу. Жалко, что я его не записал. Вот он тогда рот на меня открыл — вонючий, как сточная яма. Но я продолжал улыбаться, такой типа спокойный, и потихоньку его подбешивать. Ну и кончилось тем, что я пообещал больше никогда так не делать. Можно подумать, я прямо-таки планировал и завтра тоже повалить на землю пятилетнюю девочку в парке.

В следующий раз, забрав Роишку из сада, я сразу приступаю к делу. Можно было подождать, пока он снова не заговорит сам, но у детей это может занять много времени, а тут я не готов ждать.

— С того нашего разговора, — спрашиваю я, — бабушка оставалась с тобой сидеть?

Роишка лижет арбузный лед, который я ему купил, и мотает головой.

— Если она еще раз меня запрёт, — спрашивает он, — ты ей больно сделаешь?

Я набираю в грудь воздуха. Больше всего на свете мне хочется сказать ему «да», но я не вправе рисковать. Если они подстроят так, что я не смогу с ним больше видеться, я умру.

— Больше всего на свете, — говорю я, — больше всего на свете я хочу сделать ей больно. Побить ее даже сильнее, чем до слез. Не только бабушку — любого, кто тебе плохо сделает.

— Как девочке в парке «Снежок»? — спрашивает он, блестя глазами.

— Как девочке в парке «Снежок», — киваю я. — Но мама не любит, когда папа дерется, и если я побью бабушку или кого-нибудь еще, мне не разрешат приходить играть с тобой. Делать все, что мы вместе делаем. Понимаешь?

Роишка не отвечает. Лед капает ему на штанишки. Он специально так делает, ждет, когда я вмешаюсь. Но я не вмешиваюсь.

— Мне неприятно одному в комнате, — говорит он после долгого молчания.

— Знаю, — говорю я. — Но я не могу это прекратить. Только ты сам. И я хочу научить тебя как.

Я объясняю Роишке, что именно надо сделать, если старуха его запрет. Какой частью головы ему надо стукнуться об стену, чтобы остался след, но при этом не было настоящего вреда.

— А больно будет? — спрашивает он, и я говорю, что да.

Я ему в жизни не совру, я не Шани. Мы, когда еще были вместе, пошли в детскую поликлинику на прививки. Всю дорогу она морочила ему голову про укусы пчелок и про подарки, пока я не прервал ее посреди фразы и не сказал, что там будет женщина с иголкой, которая сделает Роишке больно, но выбора нет, надо — значит, надо. И Роишка, которому еле-еле исполнилось два, посмотрел на меня умным таким, все понимающим взглядом. Когда мы вошли в кабинет, он весь сжался, но не сопротивлялся и не пытался убежать. Вел себя как маленький мужчина.

Мы с ним еще раз проходимся по всему. Что2 надо потом сказать Шани. Как он рассердил бабушку и как она с силой толкнула его в стену. Как он ударился.

— И будет больно? — снова спрашивает он в конце.

— Будет больно, — говорю я. — Один раз. Но после этого она больше ни разу не запрёт тебя одного в комнате.

Теперь Роишка молчит. Он думает. Лед закончился. Он облизывает палочку.

— А мама не скажет, что я выдумываю? — спрашивает он.

— Если на голове будет достаточно большой след, — говорю я и глажу его лоб, — то не скажет.

После этого мы еще раз заводим машину на стоянку. Роишка рулит, а я жму на газ и на тормоз. Команда. Я учу Роишку бибикать, его это приводит в экстаз. Он бибикает, бибикает, бибикает, пока не приходит охранник и не просит прекратить. Какой-то старый араб. Я его знаю.

— Брось, — прерываю я его и протягиваю двадцатку. — Ребенок поиграет немножко, кому это мешает? Еще пара минут, и мы поедем.

Араб ничего не говорит, берет купюру и направляется обратно к будке.

— Чего он хотел? — спрашивает Роишка.

— Ничего, — говорю я. — Просто он не понял, откуда шум.

— Мне можно теперь еще раз бибикнуть? — Он смотрит на меня своими огромными карими глазами.

— Конечно, можно, лапочка, — целую его я. — Даже не раз. Сто раз. Сколько хочешь раз.

Пудинг