Рассказы. Часть 3

— Я сразу же уехал из Эдинбурга, бросив исследования. Конечно, мне пришлось это сделать. К счастью, меня не привлекли к ответственности, но нервы были сильно расшатаны. Я был на грани настоящего психоза. Мне посоветовали путешествовать, чтобы восстановить здоровье, силы и укрепить свой разум. Поэтому я стал путешествовать.

Впервые я увидел его в Англии. Неделю проводил с друзьями в Манчестере; у них был загородный дом недалеко от промышленного города. Как-то днем мы катались по поместью верхом, и я отстал, чтобы дать отдых лошади. Солнце уже клонилось к закату, когда я завернул за угол и увидел холм. Небо над ним было красным.

Сначала я увидел холм. А потом на нем что-то выросло. Вы читали о привидениях, доктор? О том, как они проявляют себя с эктоплазмой? Говорят, что это похоже на то, как картинка проступает при проявке фотографии. Оно проявляется, постепенно обретая форму и наполняясь цветом.

Именно это и проделал дом! Дом Друмов! По мере того как я узнавал отвратительную крышу, выглядывавшую из-за склона холма, от его очертаний медленно расплывались волнистые линии. Глаза-окна покраснели от косых солнечных лучей и смотрели прямо на меня. «Входи, Уилл Бэнкс», словно приглашали они. Я смотрел целую минуту, моргая и всем сердцем надеясь, что видение исчезнет. Но этого не произошло.

Тогда я пришпорил коня и, не оглядываясь, поскакал по дороге до конца.

— Кто жил на холме? — спросил я.

Бэнкс остановился, посмотрел на меня. Еще до того, как он заговорил, я понял.

— Никто, — ответил он.

— Пытаетесь меня разыграть?

— Я не стал дергаться. Но на следующий день уехал. Отправился в Альпы. Нет, я не видел Дом Друмов на Маттерхорне. Мне выпало шесть спокойных месяцев. Но в поезде, возвращавшемся в Марсель, я выглянул в окно на закатное небо и … «Входи, Уилл Бэнкс», приглашали глаза-окна. Я отвернулся. В тот же вечер я отправился в Неаполь. После этого началось преследование. Полгода, восемь месяцев я чувствовал себя в безопасности. Но если закат застигал меня на склоне холма, будь то в Норвегии или в Бирме, проклятое видение возвращалось. Я все зафиксировал. Это произошло двадцать один раз за последние десять лет.

Я достаточно разобрался во всем этом. После третьего или четвертого проявления понял, что это сочетание заката и склона холма было необходимо для создания образа — я не смог бы сказать «для призрака». С наступлением сумерек я старался не выходить на улицу. Но в последний год или около того, я потерял надежду. Путешествия не приносили плодов. Я не могу избежать этого. Естественно, все оставалось только во мне. Я не осмеливался никому говорить об этом и несколько раз убеждался, что никто, кроме меня, не видел призрака. Что меня напугало, так это дальнейшее развитие событий.

Разве вы не понимаете, что это значит? Рано или поздно я окажусь перед домом, у самой двери! И однажды на закате я могу оказаться внутри! Внутри, под длинными коричневыми стропилами с крюками, и снова возникнет Брайан весь в крови, и этот Дом все ждет меня. Он все ближе и ближе. И все же, видит Бог, я всегда стараюсь скрыться, когда вижу его там, на холме. Но каждый раз я оказываюсь чуточку ближе, и если я войду в это проклятое место, то что-то ожидает меня там; дух того Дома…

Уилл Бэнкс остановился не по своей воле — я остановил его.

— Хватит! — резко оборвал я.

— Что?

— Замолчите! — повторил я. — Послушайте меня, Уилл Бэнкс. Я выслушал вас и ни разу не прервал; теперь ожидаю такой же взаимности в ответ.

Он сразу успокоился, так как я знал, что так и произойдет — не зря же был психиатром, мы всегда знаем, когда дать пациентам высказаться, а когда заставить их замолчать.

— Я выслушал вас, — сказал я, — без всяких насмешек над колдовством или фантазиями. Теперь предположим, что вы выслушаете мои теории с тем же уважением. Начнем с того, что вы страдаете от общей одержимости. Ничего серьезного, просто обычная, будничная навязчивая идея — двоюродная сестра той, что заставляет пьяницу видеть розовых слонов, даже когда на самом деле он не страдает белой горячкой.

Я уставился на него.

— Это, несомненно, симптом комплекса вины, — сказал я небрежно. — Вы убили человека по имени Брайан Друм. Не трудитесь отрицать! Это факт. Мы не будем вдаваться в мотивы, и даже не будем задумываться над оправданиями. Вы убили Брайана Друма при очень странных обстоятельствах. Что-то в доме, где произошло убийство, произвело сильное впечатление на ваше восприимчивое подсознание. В состоянии стресса после убийства вы подожгли дом. В вашем подсознании разрушение дома представлялось большим преступлением, чем уничтожение человека.

Правильно?

— Оно сделало это, доктор, оно! — взвыл Бэнкс. — Дом жил своей собственной жизнью, особой жизнью, которая была больше, чем жизнь одного человека. Этим домом был Брайан Друм и все его предки-колдуны. Это было зло, и я уничтожил его. Теперь он жаждет мести.

— Минутку, — протянул я. — Подождите-ка минутку. Не вы сейчас говорите, я говорю. В результате вашего чувства вины возник этот комплекс. Эта галлюцинация — ментальная проекция вашей собственной вины; симптом давления, которое вы чувствовали, сохраняя историю в секрете. Понятно? В психоанализе мы привыкли говорить о исповеди как о методе катарсиса, с помощью которого пациент часто избавляется от душевных затруднений, просто откровенно рассказывая о своих проблемах. Исповедь полезна для души.

Может быть, все ваши проблемы можно решить тем, что вы просто откроете передо мной душу. Если нет, я попытаюсь проникнуть глубже. Я хочу кое-что узнать о вашей связи с культами колдовства; мне нужно будет выяснить некоторые детали вашего отношения к суевериям и тому подобному.

— Разве вы не понимаете? — пробормотал Бэнкс. — Нет, не понимаете. Это реально. Вы должны поверить в сверхъестественное, как и я…

— Нет ничего сверхъестественного, — заявил я. — Существует только естественное. Если говорить о сверхъестественном, то с таким же успехом можно говорить и о естественном как о явной нелепости. Я допускаю расширение физических законов, но подобные вашему случаю вещи берут свое начало в неупорядоченном разуме.

— Мне все равно, во что вы верите, — сказал Бэнкс. — Помогите мне, доктор, только помогите. Я больше не могу этого выносить.

Верить этому. Иначе я бы никогда не пришел к вам. Даже наркотики не спасут меня от сна. Куда бы я ни пошел, я вижу этот проклятый дом, вырастающий из холмов, улыбающийся мне и манящий. Он становится все ближе и ближе. На прошлой неделе я видел его здесь — в Америке. Четыреста лет назад он вырос в Эдинбурге, я сжег его десять лет назад. На прошлой неделе я его видел.

Очень близко. Я был всего в пятнадцати футах от двери, и дверь была открыта. Помогите мне. Доктор, вы должны!

— Обязательно. Собирайте вещи, Бэнкс. Мы идем на рыбалку.

— Что?

— Вы меня слышали. Будьте готовы завтра в полдень. Я подгоню машину. У меня есть небольшой домик в Беркшире, и мы можем провести там неделю или около того. А я тем временем попробую вам помочь. Вам, конечно, придется сотрудничать, но эти детали мы обсудим позже. А теперь делайте, что я говорю. И думаю, что, если вы примете ложку этого средства с бренди сегодня вечером перед сном, у вас больше не будет никаких домов-призраков во сне. Итак, завтра в полдень. До свидания.

И вот наступил полдень следующего дня. Бэнкс заявился в сером костюме и нервно хмурился. Ему явно не хотелось разговаривать. Я весело болтал, много смеялся над собственными историями и весь день вел машину через холмы.

Разумеется, я все спланировал заранее. У меня уже были первые намётки по этому случаю. Первые несколько дней я легко справлюсь с ним, понаблюдаю, не выдаст ли он себя, а потом займусь анализом. Сегодня я мог позволить себе успокоить его. Мы поехали дальше, Бэнкс сидел молча, пока не появились тени.

— Остановите машину.

— Что?

— Остановите ее — оно появляется на закате.

Я ехал, не обращая внимания. Он крикнул и стал угрожать. Я напевал под нос. На западе небо покраснело еще сильнее. Затем он начал умолять меня.

— Пожалуйста, прекратите. Я не хочу этого видеть. Вернитесь.

Возвращайтесь — мы только что проехали город. Давайте останемся там. Пожалуйста. Я не могу видеть это снова. Он близко!

Доктор, ради Бога…

— Мы приедем через полчаса, — сказал я. — Не будьте ребенком. Я же с вами.

Я вел машину между зелеными подножиями окружающих холмов. Мы направились на запад, навстречу заходящему солнцу.

Оно ярко освещало наши лица, но Бэнкс, съежившийся на сиденье рядом со мной, был белым, как простыня. Он бормотал себе под нос. Внезапно его тело напряглось, а пальцы с маниакальной силой впились в мое плечо.

— Остановите машину! — закричал он.

Я нажал на тормоза, те заскрежетали.

— Вот оно! — закричал он, и в его голосе прозвучало что-то похожее на торжество. Что-то мазохистское, как будто он радовался предстоящему испытанию. — Вон там, на холме, дом. Вы видите это? Вот!

Конечно, это был просто голый склон холма, примерно в пятидесяти футах от дороги.

— Оно ухмыляется! — плакал он. — Друм наблюдает за мной. Посмотрите на окна. Они ждут меня.

Я внимательно наблюдал, как он выходит из машины. Должен ли я остановить его? Нет, конечно, нет. Возможно, если на этот раз он сделает это, то избавится от своей навязчивой идеи. Во всяком случае, если бы я мог понаблюдать за этим инцидентом, то, возможно, получил бы ключ к разгадке его извращенной личности. И отпустить его.

Признаюсь, смотреть на это было тяжело. Поднимаясь по склону холма, он кричал о «Доме Друмов» и «проклятии». Потом я заметил, что он бродит как сомнамбула, словно загипнотизирован.

Другими словами, Бэнкс не знал, что он двигается. Он думал, что все еще находится в машине. Это объясняло его историю о том, что каждый раз воображаемый дом казался ближе. Он бессознательно приблизился к фокусу своей галлюцинации, вот и все.

Как автомат, он напряженно смотрел на зеленый склон.

— Я у двери! — крикнул он. — Оно близко… Боже, доктор — близко.

Проклятая тварь ползет ко мне, и дверь открыта. Что мне делать?

— Идите в дом, — крикнул я. Я не был уверен, что он слышит меня в таком состоянии, но он услышал. Я рассчитывал, что это разорвет порочный круг его навязчивой идеи, и внимательно следил за его реакцией.

Когда он шел, его высокая фигура вырисовывалась на фоне заката. Протянув руку, он поднял ноги, словно переступая порог.

Смотреть на это было, признаюсь, ужасно. Это была гротескная пантомима под алым небом, поведение сумасшедшего.

— Я уже внутри. Внутри! — в голосе Бэнкса послышался страх. — Я чувствую дом вокруг себя. Он живой. Я могу… видеть это!

Сам того не сознавая, я тоже вышел из машины, охваченный страхом, названия которому не знал. Я направился к холму.

— Не отвлекайтесь, Бэнкс, — крикнул я. — Я иду к вам.

— В холле пыльно, — пробормотал Бэнкс. — Пыльно — прошло десять лет запустения. Десять лет назад он сгорел. В холле пыльно.

Я должен увидеть кабинет.

Я с отвращением наблюдал, как Бэнкс прошел точно по вершине холма, повернулся, словно в дверном проеме, и вошел — да, я сказал, вошел — во что-то, чего там не было.

— Я здесь, — пробормотал он. — То же самое. Но сейчас темно.

Слишком темно. И я чувствую дом. Я хочу выбраться отсюда.

Он снова повернулся и направился к выходу.

— Он меня не отпустит!

Этот крик заставил меня вскарабкаться на холм.

— Я не могу найти дверь. Я не могу ее найти, говорю вам! Он запер меня! Я не могу выйти — Дом не позволяет. Он говорит, я должен сначала увидеть подвал. Говорит, я должен его увидеть.

Он повернулся и пошел до боли размеренным шагом. Повернул. Рука открыла воображаемую дверь. А потом … вы когда-нибудь видели человека, спускающегося по несуществующей лестнице? Я видел. Он остановил меня на склоне холма. Уилл Бэнкс стоял на холме на закате, спускаясь по лестнице в подвал, которой там не было. А потом он начал кричать.

— Я здесь, в подвале, и длинные коричневые балки все еще над головой. Скелеты тоже здесь. Они висят, ухмыляются. Но почему это ты, Брайан? На крючке. На крючке, где ты умер! Ты все еще истекаешь кровью, Брайан Друм, после всех этих лет! Кровь все еще на полу. Нельзя наступать на кровь. Кровь. Почему ты улыбаешься мне, Брайан? Ты улыбаешься, не так ли? Но тогда ты должен быть жив. Не может быть. Я убил тебя. Я сжег этот дом. Ты не можешь быть живым, и дом не может быть живым. Что ты собираешься делать?

Мне нужно было подняться на холм, я больше не мог слышать, как он выкрикивает подобные вещи в пустоту. Я должен был остановить его, немедленно!

— Брайан! — кричал он. — Ты слезаешь с крюка! Нет, это падает сама балка. Дом… я должен бежать… где лестница в подвал? Где она? Не трогай меня, Брайан, балка упала, и ты свободен, но держись от меня подальше. Я должен найти ступеньки. Где они? Дом движется. Нет, он рассыпается!

Задыхаясь, я добрался до вершины холма. Бэнкс продолжал кричать, а потом его руки опустились.

— Боже мой! Дом падает — он падает на меня. Помогите! Выпустите меня! Твари на коричневых балках держат меня — выпустите! Балки падают… помогите… выпустите меня!

Внезапно, как раз перед тем, как я мог дотянуться до него, Бэнкс вскинул руки, словно защищаясь от удара, и рухнул на траву.

Я опустился на колени рядом с ним. Конечно, я не вошел в дом для этого. Под заходящим солнцем я заглянул в его искаженное болью лицо и увидел, что он мертв. Под умирающим солнцем я поднял тело Уилла Бэнкса и увидел, что его грудь раздавлена, словно от тяжести упавшей балки.

Перевод: К. Луковкин

Музей восковых фигур

Robert Bloch. «Waxworks», 1939.

1

До открытия музея восковых фигур у Бертрана выдался скучный день — темный и туманный, и он провел его, бесцельно бродя по грязным улицам набережной района, который любил. Это был обычный день, но, тем не менее, такие дни нравились Бертрану больше всего. Он находил угрюмое удовольствие в жгучем ощущении мокрого снега на своем лице; ему нравилось также ощущение полуслепоты, вызванное туманом.

Из-за тумана грязные здания и узкие улочки, извивающиеся между ними, казались нереальными и гротескными; обычные каменные дома прижались в синеве к земле, словно огромные бездушные монстры, высеченные из циклопического камня.

По крайней мере, так думал Бертран в своей меланхоличной манере. Ибо Бертран был поэтом — очень плохим, с сентиментально-эзотерической натурой, свойственной подобным личностям. Он жил на чердаке в районе доков, питался хлебными корками и воображал, что мир ему очень дорог. В минуты жалости к себе, что случалось довольно часто, он мысленно сравнивал свое состояние с состоянием покойного Франсуа Вийона. Эти оценки не слишком льстили последнему, потому что, в конце концов, Вийон был сутенером и вором, а Бертран — личностью более нравственной.

Бертран был всего лишь очень честным молодым человеком, которого люди еще не научились ценить, и, если он сейчас умрет с голоду, потомки устроят прекрасный пир в его честь. Так что большую часть времени он размышлял о чем-то своем, и туманные дни, подобные этому, были идеальны для таких вот личных переживаний. На чердаке у Бертрана было достаточно тепло, и там можно было поесть; в конце концов, родители в Марселе регулярно присылали ему деньги, полагая, что он студент колледжа. Да, мансарда была прекрасным убежищем в такой унылый день, и Бертран мог бы усердно работать над одним из тех благородных сонетов, которые всегда стремился сочинить. Но нет, он должен бродить в тумане и размышлять. Это было так… романтично, неохотно признал он про себя, потому что ненавидел использовать «банальные» выражения.

Эта «романтическая» фаза начала надоедать молодому человеку после часовой прогулки по пристани; мокрый снег и моросящий дождь охладили его пыл. Кроме того, он только что обнаружил, что совершенно неэтично сопит.

В результате его более чем обрадовал вид тусклой лампы, светившей сквозь мрак из сумрачной подвальной двери между двумя домами на этой темной боковой улице. Фонарь освещал вывеску музея восковых фигур.

Прочитав ее, Бертран почувствовал легкое разочарование. Он надеялся, что табличка украшает дверь таверны, потому что в редкие минуты денежного достатка наш поэт предавался выпивке. Тем не менее, свет означал тепло и убежище, и, возможно, восковые фигуры ему понравятся.

Он спустился по ступенькам, открыл темную дверь и, слегка дрожа от внезапного перепада температур, вошел в теплый, тускло освещенный коридор. Из-за боковой двери, шаркая, вышел толстый человечек в засаленной фуражке и, пожав плечами, взял свои три франка, как бы безмолвно выражая удивление по поводу того, что ему удалось заполучить клиента в такое время.

Снимая мокрую куртку, Бертран бросил взгляд в коридор. Его брезгливый нос слегка сморщился от затхлого запаха, царившего вокруг; это в сочетании со специфической едкостью, свойственной только мокрой одежде, попавшей в теплую комнату, придавало воздуху настоящий «музейный запах».

Проходя по коридору к широкой двери, ведущей к экспозиции, он почувствовал, как меланхолия, которой так способствовал туман, усилилась еще больше. Здесь, в этой убогой темноте, молодой человек ощутил глубокую душевную депрессию. Сам того не сознавая, он перешел от самосострадания к реальности. Его разум жаждал болезненности, а мысли были погружены в коричневую тишину… в тишину цвета умбры… он должен это запомнить и записать.

В сущности, он находился в совершенно подходящем настроении для посещения музея восковых фигур, ведь его ждал настоящий карнавал жути и ужаса.

Однажды, будучи при деньгах, Бертран и его подруга посетили музей великой мадам Тюссо. Его воспоминания об этом событии были смутными и касались скорее прелестей юной леди, чем неодушевленной привлекательности скульптур. Но, насколько он помнил, восковые фигуры, изображавшие генералов, государственных деятелей и кинозвезд, были исторически достоверны и соответствовали газетным фотографиям. Это был единственный опыт Бертрана в созерцании подобных объектов, если не считать отвратительных представлений Панча и Джуди в бродячих карнавальных труппах, на которые он ходил в далеком детстве.

(Сейчас ему было двадцать три.)

Беглый взгляд показал, что эти восковые фигуры имели совершенно иную природу. Перед ним простиралось длинное обширное помещение — удивительно большое для такого темного заведения, подумал он. Потолок был низким, а туман за узкими окнами создавал эффектный полумрак при без того скудном освещении, так что атмосфера была очень мрачной и соответствовала обстановке.

Армия еще белых фигур маршировала в застывшей процессии у грязных стен — армия замерших трупов — воинство мумифицированных, забальзамированных, окаменевших, окостеневших… у него кончились слова, чтобы описать это, и он виновато осознал, что даже названные слова довольно ошибочны для описания впечатлений от этих безмолвных восковых фигур. Те застыли в неподвижности, и это вызывало странное чувство зловещего ожидания. Казалось, прототипы только что умерли или, скорее, были заморожены в каком-то воздушном, невидимом льду, который вот-вот растает и выпустит их в любой момент из плена.

Потому что они были реалистичны. И световые эффекты в комнате скрывали существовавшие грубости и пятна. Бертран пошел вдоль левой стены, пристально вглядываясь в каждую отдельную фигуру или их группу. Сюжет этих экспонатов был мучителен до крайности. Причиной было преступление — извращенное и ужасное. Чудовище Лэндру подкрадывалось ночью к спящей жене; вот маньяк Толур с окровавленным ножом прячется за бочками, а его маленький сын спускается по лестнице в подвал. Три человека сидят в открытой лодке, один безрукий, безногий, безголовый, а остальные пируют… Жиль де Рец стоит перед алтарем, высоко подняв чашу, и его борода в красных пятнах, а у ног лежит растерзанная жертва… Женщина корчится на колесе, а крысы с острыми клыками бегают по полу подземелья… С того, кто висит на виселице, живьем сдирают кожу, и гигантский Дессалин приближается с освинцованным хлыстом… Убийца Вардак предстал перед обвинением, а из его чемодана сочится красная жидкость, образовывая пятно… Толстый монах Омели роется в своем склепе среди бочек с костями… Здесь спящее зло поднималось из скрытых глубин человеческих душ и лукаво ухмылялось зрителю.

Бертран смотрел и содрогался. В этой упорядоченной экспозиции была пугающе искусная правдоподобность, от которой ему стало не по себе. Все было так хитро и изящно задумано! Детали фона и декораций казались подлинными, а сами фигуры — произведениями искусства мастера. Их имитация жизни поражала; формы придавали подлинность позам и положениям тел, так что каждое изображенное движение казалось настоящим. И головы с выражениями лиц тоже были удивительно реальны. Они смотрели и корчились от ярости, похоти, гнева; или наоборот, были искажены и побледнели от страха, шока, агонии. Взгляд глаз был остекленевшим, с бородатых щек достоверно свисали настоящие волосы, губы приоткрылись, словно от дыхания.