Сезонная любовь

– Оно верно, закон… А на деле как заведу речь об отпуске, мне сразу – не можем. Мол, пока я там отдыхаю, у них здесь люди мрут.

– Вы что же – врач?

– Ага, хирург, – кивнул Пряхин.

– Вот оно что, – приезжий скользнул взглядом по его жестким корявым пальцам, на которых держались темные смоляные пятна.

– Каждый день режу. Без меня им никак.

– Теперь понятно, откуда у вас деньги. А я, грешным делом, подумал… – усмехнулся собеседник.

– Что ты! Ко мне очередь – два года! Записываются – ночами стоят!

– Ах, так… Да-а, видно, вы специалист…

– А ты думал! Для меня вырезать что-нибудь – раз плюнуть. Зря, что ли, все ко мне рвутся? Им других предлагают – не хотят. Мол, только к нему. Это ко мне, значит.

– Понятно, репутация, – покивал приезжий и спросил неожиданно:

– А что вы зубы не вставите?

– Дорого. У меня отродясь таких денег… – Пряхин вспомнил, что богат, и осекся. – Зубы… это… Понимаешь, какое дело… Некогда мне. С утра до вечера режу. А насчет курорта верно говоришь. Давно собираюсь. Ты-то сам бывал?

– Приходилось… Ялта, Сочи, Гагра… – он вдруг пропел. – О, море в Гаграх…

– Да… – мечтательно вздохнул Пряхин. – Спасибо, что сказал. Может тебе вырезать чего надо? Устрою.

– За бутылку? – неожиданно спросил приезжий.

– Что ты… Так. Для хорошего человека… Хочешь, сам вырежу?

– Без очереди?

– Да ты только скажи, так, мол, и так: нуждаюсь! Что хочешь вырежу.

– Спасибо, – поблагодарил приезжий. – Я уж как-нибудь сам.

– Сам? – непонимающе уставился на него Пряхин.

– Сам. Я ведь врач.

Пряхин оглушенно помолчал и наконец выдавил из себя:

– Тоже?

– Тоже, коллега, тоже! – засмеялся приезжий. – Я, правда, не такой специалист, как вы, и денег у меня таких нет, скорее наоборот. Может, возьмете к себе в ассистенты?

– Куда? – хмуро спросил Пряхин.

– Ассистировать буду вам на операциях. Заодно и подучусь. Возьмете?

Пряхин встал и молча пошел прочь. "Нарвался", – думал он по дороге, "зарулил", называется. Кто ж мог знать? Молчал, гад, поддакивал. Прикидывался.

Пряхин был зол на приезжего, точно тот надул его, и злился на себя за доверчивость.

Был уже поздний час, Пряхин пришел домой. Он поскребся едва слышно ключом в замке и крался в темноте, когда неожиданно ярко вспыхнула лампа: Зина поджидала его с белыми от ярости глазами.

– Явился?! – спросила она так, словно говорила по радио.

– Не запылился, – щурясь от света, податливо усмехнулся Пряхин в надежде обернуть дело шуткой.

– Ты давеча, что обещал?

– Что? – как бы сам заинтересовался Пряхин и поморгал, силясь вспомнить.

– Забыл?!

– Почему? Не забыл…

– Божился… Слово давал… Давал?!

– Имело место…

– Ах, имело!… – вспыхнула Зина и медным голосом объявила. – Козел ты вонючий!

Пряхин так и сел от неожиданности, нижняя губа оттопырилась, как у плаксивого ребенка.

– Обидно, – сказал он.

– Обидно?! А мне не обидно?!

В ночной тишине ее голос звучал оглушительно. "Весь дом переполошит", – подумал Пряхин.

– Зина, ты б потише, люди спят, – попросил он.

– Он о людях думает! А кто обо мне подумает?!

Она могла разбудить не только дом, но и улицу, и даже город. Неожиданно Зина горько покачала головой:

– Дура я, дура… Дура набитая. За кого пошла…

– Не такая уж дура, – попытался разубедить ее Пряхин, но она посмотрела на него гневно и объявила непреклонно:

– Дура!

Он смиренно пожал плечами – тебе, мол, виднее.

– Кому верила, – произнесла она с горечью. – Забулдыга несчастный.

– Зина, то другая причина была. Третьего дня я зарулил невзначай, а шас дело было. Ей-Богу… Вишь, я в трезвости…

– В трезвости?! – ужаснулась она. – В трезвости?! Это от кого ж так разит на весь дом?!

– Не разит, а пахнет чуток. И то вряд ли. Пива выпил…

Она глянула искоса, потом внятно, с нажимом, точно втолковывала непонятливому, сказала:

– Кобель худосочный!

– Прошу без оскорблений, – Пряхин ладонью отстранился от ее слов.

Зина подскочила, схватила его за плечи и, не давая подняться, стала бешено трясти.

– Душу вытрясу! – рычала она сквозь зубы.

Сил у нее вполне могло хватить; его легкое костлявое тело билось у нее в руках, как отбойный молоток, голова моталась из стороны в сторону. Пряхин хотел что-то сказать, но слова рассыпались в тряске, и только дрожащий, прерывистый, похожий на блеяние звук вырвался из горла.

Она вдруг швырнула его и отошла. Пряхин умолк, будто оборвал песню. Он подумал, что теперь она оставит его в покое, но не тут-то было, оказалось, он еще не получил сполна.

– Пустобрех! – с прежней медью в голосе объявила Зина. – Ты не муж, ты квартирант! Тебя, как собаку бездомную, любой увести может! За всяким по первому слову бежишь! Брехун пустопорожний! Язык что помело: брешет, брешет – я, я!.. А что ты?! Кто ты есть?! Мужик называется… Одна видимость.

Он и на самом деле был мелок телом, кожа да кости, только руки выглядели непомерно большими, разношенные плотницким топорищем, а щербатый рот старил его против истинных лет. Но причиной были и плохая еда, бестолковая жизнь, нелепица, вечная маета…

Зина неожиданно заметалась по комнате – помещение было слишком мало для нее, она выдергивала из разных мест его вещи, рубахи, кальсоны и, комкая, с силой швыряла в него, он лишь растерянно прикрывался руками; на ходу она сбивчиво кляла его, но слов было не разобрать, одно лишь злобное урчание, которое вместе с ней носилось по комнате.

– Чтобы ноги твоей здесь не было! – успел понять Пряхин, как вдруг Зина замерла на мгновение, обессиленно рухнула на стул и завыла, заголосила, обливаясь слезами.

Пряхин не упирался и не спорил. Отныне он не противился, когда женщина его прогоняла, не просился назад, уходил легко, без сожалений: брал чемодан и был таков – привык.

И не терзался, не переживал: белый свет велик, найдется где голову приклонить.

Белый свет и впрямь был велик, повсюду имелась нужда в плотниках и в мужчинах – в Чухломе, в Кимрах, в Спас-Клепиках, в Кинешме; постепенно он добрался до больших городов, и здесь тоже был недостаток в плотниках и в мужчинах, даже в таких завалящих, как он, – где ни возьми, хоть в Рязани, хоть в Костроме, уж на что города хоть куда и людей в них пропасть.

Со временем он усвоил закон: не прикипай никогда душой – к месту ли, к человеку, себе больнее, после отдирать с кровью. И уже сам уходил, своей волей, прежде чем его гнали, чуть что – привет, пишите письма!

Он даже сам удивлялся, как это раньше он тянул до последнего, не мог оборвать, а оказывается, проще простого – шагнул за порог и пошел, дорогой все образуется.

Однако это он позже усвоил – ума набрался, а пока он неохотно подбирал раскиданное по комнате имущество и горестно думал, куда идти на ночь глядя. Зина истошно выла, лицо ее опухло от слез.

"Может, оно и лучше, – свобода как-никак", – думал Пряхин, заталкивая в чемодан мятые рубахи.

Он надел свой единственный пиджак, купленный год назад: пиджак был велик, Пряхин это и в магазине видел, размера на два больше, но продавщица смотрела строго, и он не рискнул отказаться, постеснялся – зачем тогда примерял?

Он вообще всех их боялся: продавцов, официантов, таксистов, страшился их гнева, даже недовольства и тушевался заранее, будто наперед знал, что стоит им рассердиться, ему несдобровать.

В Спас-Клепиках Пряхин задержался ненадолго.

– Пустой ты человек, Миша, – сказала ему вскоре Лиза. – Ненадежный. Врун, хвастун… Никакого в тебе содержания.

Она работала на ватной фабрике и считала себя содержательной.

Пряхин и сам знал, что жизнь его идет вкривь и вкось, а он болтается в ней, как дерьмо в проруби.

Приятели не раз интересовались, как это он рвет с такой легкостью: многие из них в семье мучились, хлебали сполна, но терпели, тянули лямку. В ответ Пряхин посмотрит свысока и хмыкнет с превосходством: "А по мне что та, что эта – один хрен. Все они мне до фонаря. Чуть что – привет, пишите письма!" – глаза его смотрят дерзко, на губах играет победная усмешка, и он горделиво, по-петушиному озирается: мол, учись, пока я жив!

В такие минуты он на самом деле казался себе весельчаком, балагуром, все ему трын-трава и море по колено – сам черт не брат…

Но как бы там ни было, все чаще сверлила мысль о собственной крыше: в своем доме ты себе хозяин.

Это были пустые мечты, он знал. Деньги у него не водились, хотя возможность была, как-никак плотник, а вот скопить не умел. Если и перепадало иногда, то по малости – не держались у него деньги, как ни старался.

Сколько, бывало, понукал себя – толку не было. Иной раз определит скопить, взнуздает себя решительно, но, как ни терпит, как ни жмется, спускает все до последней копейки, еще и в долги влезет.

Правда, имелась одна последняя возможность: на худой конец можно завербоваться. Но он еще не был готов, не созрел, как говорится.

Последнее время Пряхин обретался в Кинешме. Зима была на исходе, в низовьях Волги уже вовсю гуляла весна, но здесь береговые откосы еще покрывал снег, и река с высоты открывалась неподвижным белым пространством, на котором кое-где чернели вмерзшие в лед баржи.

Третий вечер подряд Пряхин скучал. Нынешняя его подруга работала на заводе "Электроконтакт" в вечернюю смену; Пряхин вышел из дома и побрел по улице.

Шел мокрый снег, касался земли и таял. Пряхин вдруг вспомнил, что ему тридцать пять – полжизни, если повезет протянуть семь десятков. А не повезет, значит, и того меньше, значит, он шагнул уже за половину и теперь только вниз, под гору. И не было у него ничего своего, кроме чемодана с мелким имуществом, рот щербат, никак зубы не вставит, даже на курорте ни разу не побывал.

Когда он вернулся, Зоя была уже дома, ужинала, не разогревая.

– Где ты шатаешься? – грянула она хмуро. – Хоть бы раз встретил…

– Зоя, ты на курортах бывала? – неожиданно спросил Пряхин.

Она помолчала и вздохнула тяжко:

– Никчемный ты человек. Что ты есть, что тебя нет… Только языком чесать…

– Не нравлюсь? – въедливо поинтересовался Пряхин. – Может, тебе артист нужен? Так скажи, я живо…

– Полно тебе, – отмахнулась Зоя. – Чего кривляешься?

– Нет, ты скажи! – настаивал Пряхин. – Скажи: хочу артиста. Я мигом! – дернувшись, он подбросил вверх плечи и тряско охлопал себя ладонями, будто в цыганском танце. – Ап! – Пряхин застыл, вздернув голову и раскинув руки: просторный пиджак висел на нем, как на жерди. – Похож я на артиста?

– Ерник ты, Миша, – грустно покачала головой Зоя. – Пустозвон. Ломаешься все… Вроде куклы тряпичной.

– Какой есть! – ощерился Пряхин. – А ежели я вам не по нраву, так это поправить можно!

– Ну что ты завелся? – устало спросила Зоя. – Я спать хочу.

– Спать, спать… Только и знаешь, – с досадой попенял Пряхин. Курица.

– Это я курица?! – глаза у подруги стали большими и круглыми. – Ах ты… – от возмущения она потеряла слова. – Да ты сам-то кто?! Или у тебя деньги есть?! Или ты мужик какой-то особенный?! Принц заморский?

– Ну ты чего? Чего? – оторопел Пряхин. – Вожжа, что ли, под хвост попала?