Красный снег

Голоса становились громче.

Фатех прижался к стойке: ему не хотелось здесь встречаться с шахтерами.

В рудничном дворе все как обычно: кто стоял, ожидая напарника, чтоб идти к лаве, кто перематывал портянки, а кто просто отдыхал после трудного пути, примостившись под креплением. Пахло ржавчиной и подземельем. Капало с кровли. Вблизи ствола тянуло сырым сквозняком. Лампы мигали робкими морковного цвета огоньками.

Фатех остановился возле военнопленных. С ними было спокойнее: они не спросят, почему опоздал, пошутят, но не обмолвятся при этом о еде, о которой и вспоминать больно, потому что жизнь стала беспросветно голодна. На Фатеха они смотрели как на своего, такого же мученика из далекой страны.

— Цо, пан, маешь гузиков? — услышал он голос поляка Кодинского.

Это тоже было обычным: после спуска в шахту поляк всегда шутливо спрашивал, целы ли на их спецовках пуговицы.

— Пан управляющий име гузик!

— Пан управляющий име пузо!

— Име, име, а Штепан ничего не име…

Фатех видел, как чех Мирослав Штепан гладил запавший живот и грустно качал головой. «Они не любят Фофу. Скорпион не любит птицу, а шакал ненавидит орла. У одного свой закон, у другого свой, а третьему закону — не бывать…»

Резкий свист заставил Фатеха вздрогнуть: так обычно свистели в лаве или штреке, когда собирались рвать бурки.

— Кто приедет? — живо спросил Кодинский.

— Архангел Михаил в гости! — вскричал Петров. — Ложись! Рванет сейчас!.. Ложись, туды его маму! — он толкнул вниз растерянно оглядывающегося Фатеха.

— Ля иль лога… — прошептал Фатех, прижимаясь к влажной и холодной почве.

Голоса смолкли. Слышно было, как кто-то покряхтывает рядом и стучит на дальнем рельсовом плече вагонетка.

А потом с той стороны, откуда донесся свист, послышались неясный шум и голоса.

Петров поднял голову:

— Никак побаловал кто?..

Голоса приближались:

— Моя видел! Моя все видел!..

— Я не имею отношения!..

— Ничего не знаем!

— Я тоже заметил горящий шнур…

— Кто палил? Моя все видел! Люди недалеко! Калечить мог люди!..

Петров прислушался:

— Никак Алимов шумит…

Вскоре показался Алимов. Он тянул за руку упирающегося Фофу.

— Видал, — раздраженно кричал Алимов, — взрывчатку ложил, хотел ствол — б-бах! А шахтер дохни шахта!

— Да отстань ты! — вырвал руку Фофа. — Завел одно и то же! Слушайте меня! — обратился он к стоящим шахтерам. — Я первым заметил горящий запал. Кто поджег, не знаю. Но знаю, что просил у меня взрывчатку Фатех — персиянин!..

— Он пали! — указал на Фофу Алимов.

— Погасили шнур? — спросил Петров.

— Поднимайся, не робей, Алимов погасил запал, — сказал, выходя наперед, Кузьма Ребро.

Фатех прижался к горбылям, облизывая пересохшие губы. Фофа говорит, как будто он, Фатех, готовил взрыв. Известно, как судят шахтеры тех, кто рвет бурки, не просигналив об этом работающим в лаве. Они не пощадят. Фатех отступил в сторону.

— Зачем давал персу взрывчатку? — резко спросил у Фофы Кузьма.

— А чего его спрашивать, когда взрывальщик тут? — перебил Петров, хватая Фатеха за плечо и выталкивая вперед.

— Вот-вот, пусть он отвечает! — испуганно закричал Фофа.

— Сам бы подох, собака! Ствол завалишь — никто не выйдет: в шурфах лестницы перегнили. Отвечай, что задумал! — требовал Кузьма ответа от Фофы.

Фатех напряженно следил за Фофой. Он все еще не понимал, почему Фофа сваливал на него вину за взрывчатку. Вокруг Фофы — черные тени шахтеров, мигающие огоньки лампочек «бог в помощь» и поднятые выше плеч обушки.

Но от них всего можно ожидать. Живут в грязи и работают как невольники, — обозлены. Им ничего не стоит человека в темном забуте убить. Им привычен удушливый шахтный завал, может быть, такой же, какой бывает только в могиле.

Петров неожиданно ударил Фатеха кулаком в бок.

— Ля иль лога… — зашептал Фатех, сгибаясь от боли.

— Знает кошка, чье сало съела! — заорал Петров, указывая на него. — Он принес!

— Нет, нет… — забормотал Фатех.

— В забут! В забут его! — еще громче закричал Петров, хватая Фатеха за шиворот и таща в глубь шахты.

Под ногами зашуршала угольная крошка. Огоньки лампочек поплыли перед глазами. Глухо прозвучал крик Кузьмы:

— Куда тянешь?

И еще голоса:

— Может, человек не виноват!

— Наговор, может быть!

— Погоди, погоди! Кого со взрывчаткой поймали? На это ты мне ответь!

— На линии паровозы подрывают — никто не знает, откуда взрывчатка. Феофана Юрьевича надо спрашивать!

— Я не отвечаю!

— Оба виноваты!

— Правда мусить быть!

— Была бы тебе правда, если бы рвануло!

— Брось! — потребовал Кузьма. — Управляющий должен ответ держать!

Фатех почувствовал облегчение: Петров отпустил его.

Появился Лиликов. Фатех узнал его по гулкому, басовитому голосу.

— Ты принес взрывчатку? — спросил Лиликов, тронув за плечо.

— Моя не знает… — ответил Фатех.

— Его спрашивать бесполезно, — быстро заговорил Фофа. — Он перепуган. Чего от него добьешься?

Лиликов заметил:

— Крутишь, Феофан Юрьевич! Не ты ли ему сунул взрывчатку?

— Вы меня не поняли, товарищ Лиликов…

— Понимать тут нечего!

Фофа обиженно засопел:

— Мне шахта дорога, я тоже вложил в нее немало труда. Я способен создавать, а не разрушать.

— Уверяешь, а нам не очень верится.

— Не знаю, чего вы от меня хотите…

— Перестань нам вредить, иначе плохо будет!

Фофа держал лампу в вытянутой руке. По мере того, как Лиликов говорил, она у него опускалась все ниже, освещая ноги в чунях и оттопырившуюся колоколом куртку.

— Не старайся, как кобелек, к хозяйскому сапожку прижаться, — продолжал все резче Лиликов. — Где тот сапожок? Нет его! Служи нам, пока принимаем твою службу. Не лезь в компанию к уряднику. Урядник — человек темный. У него иной специальности нет, как только шахтеров по морде бить. Он — особая статья, а ты ведь другая. Штейгера́ тебя слушают. Работай с нами, пока работается, иначе выставим из Казаринки.

Из-за спины Кузьмы послышался голос Петрова:

— Штейгеров — к чертовой маме! Покажется — я его клеваком по башке!

— Что тебе штейгера?

— Известно что! Мясо из борща выловили!

Кажется, там началась драка.

— Какая же может быть работа? — спросил Фофа.

— Это мы выясним, — Лиликов не отступал от управляющего. — Лес помог бы доставить, — крепить нечем!..

Фатех остался один. В дальнем краю штрека шумели. От этого шума шахта становилась еще темнее и ненавистнее.

На-гора помог выбраться Аверкий.

Болела шея. Во рту держалась соленая горечь.

— Ишь, дела какие, — бормотал Аверкий, подходя к стволовой Алене.

— Взрыв будто должен был произойти. Не перса вина. Но, скажу тебе, Петров зря озверел. Чуть не погубил голубую душу… Опять же, нельзя со взрывщиком ласково — артель задохлась бы. Иные говорят: конреволюция!

— Чего мелешь! — перебила Алена. — Петрову от водки скоро черти будут показываться, не то что конреволюция!

Сквозь открытую дверь проглядывалось голубое небо. Фатех уставился на него немигающими глазами, не веря, что он уже на поверхности.

— Испугался, сердешный, — сказал Аверкий, смущенно переминаясь с ноги на ногу.

Алена бесцеремонно оттолкнула его.

— Разве вы не перепугаете? Черти чумазые! Морды разбойные! Нашли конреволюцию! Тело у него — в чем только и душа держится…

Она взяла Фатеха за руку и потащила в каморку, где жарко топилась «буржуйка», пахло жилым дымком и цвели в горшочках кроваво-красными рожками калачики.

— Я сам думал, зря Петров дерется, — оправдывался перед Аленой Аверкий. — Фофу надо, известное дело, потрясти… Фофа — он хитер!

Алена не слушала.

— Отходишь его, а я пошел…

Он отступил от двери, бормоча что-то себе под нос и оглядываясь, не остановит ли Алена.

— Топай, топай! — ворчала Алена, усаживая Фатеха на скамейке. — Им, дьяволам, человека не жаль, я их знаю… А ты держись… Где, говоришь, твоя страна?

— Варзоп… кишлак… — слабым голосом ответил Фатех.

Ласковость Алены расслабила его.

— Поплакал бы, — сказала она. — Если б я смогла, душе сразу бы полегчало. А так — будто стопудовый камень. От этой тяжести и злость. Сам видал, я их, чертей, живо по загривкам! Не туда глазищи у них направлены — на своего же брата. А свой брат — весь в синяках, как в коросте.

Она села рядом с Фатехом, развязав платок, и, тряхнув прямыми темными волосами, стала причесываться.

— Хоть возле тебя покойно посижу… Круглые сутки маешься, некогда домой сбегать… Фофу видела, как он в шахту топал. Я еще заметила, портянки и чуни у него на ногах. Завсегда в сапожках отправлялся в шахту, а в этот раз чуни натянул… Ты к нему не ходи — скверный человек. Он моего жениха под обвал подвел. Никто этого не видал, но я точно знаю… Я и за революцию стою по той причине, что она обещает Фофу со свету свести… А ты против революции?.. Ничего, ничего, помолчи, ежели говорить не охота… Против революции выступать тебе нечего: все ж что-то она обещает. А Фофа ничего не обещает.