Античные гимны

Дом священный метателя стрел, Аполлона-владыки, Ты охраняешь в Пифоне божественном, дева Гестия! Влажное масло с твоих нистекает кудрей непрестанно. Этот, владычица, дом посети, — низойди благосклонно 5 Вместе с Кронидом всемудрым. И дай моей песне приятность.

XXV К МУЗАМ И АПОЛЛОНУ

С Муз[156] мою песню начну, с Аполлона и с Зевса-Кронида, Ибо от Муз и метателя стрел, Аполлона-владыки, Все на земле и певцы происходят и лирники-мужи; Все же цари — от Кронида. Блажен, человек, если Музы 5 Любят его: как приятен из уст его льющийся голос! Радуйтесь, дочери Зевса, и песню мою отличите! Ныне же, вас помянув, я к песне другой приступаю.

XXVI. К ДИОНИСУ

Шумного славить начну Диониса, венчанного хмелем, Многохвалимого сына Кронида и славной Семелы.[157] Пышноволосые нимфы вскормили младенца, принявши К груди своей от владыки-отца, и любовно в долинах 5 Нисы его воспитали. И, волей родителя-Зевса, Рос он в душистой пещере, причисленный к сонму бессмертных. После того как возрос он, богинь попечением вечных, Вдаль устремился по логам лесным Дионис многопетый, Хмелем и лавром венчанный. Вслед ему нимфы спешили, 10 Он же их вел впереди. И гремел весь лес необъятный. Так же вот радуйся с нами и ты, Дионис многогроздный! Дай и на будущий год нам в веселии снова собраться!

XXVII. К АРТЕМИДЕ

Песня моя — к златострельной и любящей шум Артемиде[158], Деве достойной, оленей гоняющей, стрелолюбивой, Одноутробной сестре златолирного Феба-владыки. Тешась охотой, она на вершинах, открытых для ветра, 5 И на тенистых отрогах свой лук всезлатои напрягает, Стрелы в зверей посылая стенящие. В страхе трепещут Главы высоких гор. Густотенные чащи лесные Стонут ужасно от рева зверей. Содрогаются суша И многорыбное море. Она же с бестрепетным сердцем 10 Племя зверей избивает, туда и сюда обращаясь. После того как натешится сердцем охотница-дева, Лук свой красиво согнутый она наконец ослабляет И направляется к дому великому милого брата Феба, царя-дальновержца, в богатой округе дельфийской, 15 Чтобы из Муз и Харит хоровод устроить прекрасный. Там она вешает лук свой с концами загнутыми, стрелы, Тело приятно украсив, вперед выступает пред всеми И хоровод зачинает. И пеньем бессмертным богини Славят честную Лето, как детей родила она на свет, 20 Между бессмертными всеми отличных умом и делами. Радуйтесь, дети Кронида-царя и Лето пышнокудрой! Ныне же, вас помянув, я к песне другой приступаю.

XXVIII. К АФИНЕ

Славную петь начинаю богиню, Палладу Афину[159], С хитро искусным умом, светлоокую, с сердцем немягким, Деву достойную, градов защитницу, полную мощи, Тритогенею. Родил ее сам многомудрый Кронион. 5 Из головы он священной родил ее, в полных доспехах, Золотом ярко сверкавших. При виде ее изумленье Всех охватило бессмертных. Пред Зевсом эгидодержавным Прыгнула быстро на землю она из главы его вечной, Острым копьем потрясая. Под тяжким прыжком Светлоокой[160] 10 Заколебался великий Олимп, застонали ужасно Окрест лежащие земли, широкое дрогнуло море И закипело волнами багровыми; хлынули воды На берега. Задержал Гиперионов сын лучезарный[161] Надолго быстрых коней, и стоял он, доколе доспехов 15 Богоподобных своих не сложила с бессмертного тела Дева Паллада Афина. И радость объяла Кронида. Радуйся много, о дочерь эгидодержавного Зевса! Ныне ж, тебя помянув, я к песне другой приступаю.

XXIX. К ГЕСТИИ

Почесть большая на долю тебе, о Гестия, досталась: Вечно иметь пребыванье внутри обиталищ высоких Всех олимпийцев и всех на земле обитающих смертных. Дар превосходный и ценный тебе: у людей не бывает 5 Пира, в котором бы кто при начале его возлиянья Первой тебе и последней не сделал вином медосладким. Также и ты, сын Кронида и Майи, Аргоубийца, Вестник блаженных бессмертных, с жезлом золотым, благодавец, Помощь пошли благосклонно с Гестией почтенной и милой! 10 Оба в прекрасных жилищах людей, населяющих землю, Вы обитаете, зная душою, что мило другому, Разум и молодость в людях успехом прекрасным венчая. Радуйся, Кроноса дочь, и ты, о Гермес златожезлый! Ныне же, вас помянув, я к песне другой приступаю.

XXX. К ГЕЕ, МАТЕРИ ВСЕХ

Петь начинаю о Гее-всематери, прочноустойной[162], Древней, всему, что живет, пропитанье обильно дающей. Ходит ли что по священной земле или плавает в море, Носится ль в воздухе — все лишь твоими щедротами живо. 5 Ты плодовитость, царица, даешь и даешь плодородье; Можешь ты жизнь даровать человеку и можешь обратно Взять ее, если захочешь. Блажен между смертных, кого ты Благоволеньем почтишь: в изобилии все он имеет. Тяжкие гнутся колосья на ниве, на пастбище тучном 10 Бродит бессчетное стадо, и благами дом его полон. Сами ж они изобильный красивыми женами город Правят по добрым законам. Богатство и счастие с ними. Хвалятся их сыновья жизнерадостным, свежим весельем, Девушки — дочери их, — IB хороводах кружась цветоносных, 15 Нежные топчут цветы на лугах в ликовании светлом. Так отличаешь ты их, миогочтимая, щедрая Гея! Радуйся, матерь богов, о жена многозвездного Неба! Сердцу приятную жизнь ниспошли благосклонно за песню! Ныне ж, тебя помянув, я к песне другой приступаю.

XXXI. К ГЕЛИЮ

О Каллиопа[163], от Зевса рожденная Муза! Восславь мне Гелия[164]: был он рожден волоокою Эйрифаессой Сыну Геи-Земли и звездного Неба-Урана. Эйрифаессу, родную сестру, Гиперион в супруги 5 Взял, и его подарила богиня потомством прекрасным: Эос-Зарей розорукой[165], кудрявой Селеной-Луною И богоравным, не знающим устали Гелием-Солнцем. Свет с высоты посылает бессмертным богам он и людям, На колесницу взойдя. Из-под шлема глядят золотого 10 Страшные очи его. И блестящими сам он лучами Светится весь. От висков же бессмертной главы ниспадают Волосы ярко блестящие, лик обрамляя приятный, Светом пронзающий даль. И под ветром сверкают на теле Складки прекрасных и тонких одежд. Жеребцы же под богом... *********************************************** 15 Там, задержавши коней с колесницею златояремной, К вечеру с неба на них в Океан опускается Гелий. Радуйся, царь! Благосклонно счастливую жизнь подари нам! Песню начавши с тебя, воспою я людей говорящих, Полубогов. Их дела показали бессмертные людям.

XXXII. К СЕЛЕНЕ

О длиннокрылой, прекрасной Луне расскажите мне, Музы, Сладкоречивые, в пенье искусные дочери Зевса! Неборожденное льется сиянье на темную землю От головы ее вечной, и все красотою великой 5 Блещет в сиянии том. Озаряется воздух бессветный Светом венца золотого, и небо светлеет, едва лишь Из глубины Океана, омывши прекрасную кожу, Тело облекши блестящей одеждою, издали видной, И лучезарных запрягши коней — крепкошеих, гривастых, — 10 По небу быстро погонит вперед их Селена-богиня Вечером, в день полнолунья. Великий свой круг совершая, Ярче всего в это время она, увеличившись, блещет В небе высоком, служа указаньем и знаменьем людям. С нею когда-то сопрягся Кронион любовью и ложем. 15 Затяжелевши, ему родила она деву Пандию, Между бессмертными всеми отличную видом прекрасным. Слава царице, Селене святой, белокурой богине, С мудрым умом, пышнокудрой! Начавши е тебя, воспою я Полубогов, знаменитых героев, деянья которых 20 Сладкими славят устами служители Муз, песнопевцы.

XXXIII. К ДИОСКУРАМ

О Тиндаридах начните рассказ, быстроглазые Музы, — Зевсовых детях, рожденных прекраснолодыжною Ледой, — Касторе, коннике мощном, и брате его Полидевке Безукоризненном. С Зевсом-владыкой в любви сочетавшись, 5 Их под главою Тайгета, великой горы, во спасенье Людям она родила, населяющим черную землю, И кораблям быстроходным, когда на неласковом море Зимние бури бушуют. С судна воссылая молитвы, Люди на помощь зовут сыновей многомощного Зевса, 10 Режут им белых ягнят, на носу корабельном собравшись. Ветер великий меж тем и свирепые волны морские В воду корабль погрузили. Но вдруг появилися братья. Быстро промчавшись эфиром на крыльях своих золотистых, Ветров неистово злых бушеванье тотчас прекратили. 15 Сделали гладкой поверхность над бездною белого моря — Для мореходцев прекраснейший знак и трудов разрешенье. Радость взяла их, и горестный труд свой они прекратили. Славьтесь вовек, Тиндариды, коней укротители быстрых! Ныне же, вас помянув, я к песне другой приступаю.

XXXIV. ОТРЫВКИ ГИМНА К ДИОНИСУ

*********************************************** Кто говорит, что в Драконе[166], а кто — что в Икаре ветристом, Кто — что на Наксосе[167] иль на Алфее глубокопучинном Зевсу Семела тебя, забеременев, на свет родила, Отрасль Кронида, Зашитый в бедро! Утверждают другие, 5 Будто бы в Фивах божественных ты, повелитель, родился. Все они лгут. Вдалеке от людей породил тебя, прячась От белолокотной Геры, родитель бессмертных и смертных. Есть, вся заросшая лесом, гора высочайшая, Ниса: От Финикии вдали и вблизи от течений Египта... *********************************************** 10 «Изображений ее немало воздвигнется в храмах. Так как их три, то и будут на третьем году постоянно Люди тебе приносить гекатомбы из жертв безупречных...» Молвил Кронион и иссиня-черными двинул бровями: Волны нетленных волос с головы Громовержца бессмертной 15 На плечи пали его. И Олимп всколебался великий. Так сказавши, кивнул головою Кронид-промыслитель. Милостив будь, женолюб, Зашитый в бедро! И в начале Мы воспеваем тебя и в конце. Для того, кто захочет Помнить о песне священной, забыть о тебе невозможно. 20 Радуйся также и ты, Дионис, из бедра порожденный, С матерью славной Семелой, что ныне зовется Фионой[168]!

ГИМНЫ КАЛЛИМАХА[169]

I. К ЗЕВСУ[170]

К Зевсу за чашей воззвав, кого ж воспевать нам пристойней, Как не его самого — вовеки державного бога, Что землеродных смирил и воссел судией Уранидов, Зевса Диктейского[171]... так ли? Ликейского, может быть, скажем? 5 Сердце в сомненье: немалая тяжба о родине бога! Молвят, о Зевс, будто свет увидал ты на Иде высокой[172], Молвят, о Зевс, что аркадянин ты: так кто же солгал нам? «Критяне все-то солгут»[173]; еще бы, и гроб сотворили Критяне, боже, тебе, — а ты пребываешь живущим! 10 Так, решено: на Паррасии[174] был ты рожден! Изобильно Эта вершина одета густою листвой, и поныне Свято блюдется: вовеки для дел Илифии ни самка Зверя лесного туда не придет, ни женщина. «Реи Древней Ложницей» зовет это место народ апиданов[175]. 15 Вот разрешилось тобой роженицы почтенное чрево, Вот она стала искать проточной воды, пожелавши Скверну смыть и свою и тебе сотворить омовенье; Но ведь тогда не струился еще ни Ладон величавый[176], Ни Эриманф[177] не катил чистейшей волны, и безводным 20 Весь был аркадский предел, что теперь многоводным зовется! Так: ведь в оное время, как Рея пояс расторгла[178], Много лелеял дубов в сухом своем русле Иаон[179], Много повозок свой путь совершало по ложу Меланфа, Много плодилось зверей в той самой лощине, где ныне 25 Сам Карион полноструйный течет, и шествовал путник По каменистому дну Крафисы, по руслу Метопы[180], Жажда терзала его — а вода под ногами таилась. Той же нуждой хтеснена, изрекла почтенная Рея: «Матерь-Земля, роди же и ты: легки твои роды!» 30 Молвила так и, высоко воздев многомощную руку, Камень жезлом поразила; разверзлась скала под ударом, Брызнул обильный поток, и Рея омыла младенца, После ж тебя, спеленавши, — о царь! — доверила Неде Тайно доставить на Крит и воспитывать в месте надежном — 35 Неде, старейшей из нимф, что служили родильнице-Рее, Самой почтенной в их сонме святом, кроме Стиксы с Филиро[181]... Выслужить ей довелось большую награду у Реи: Именем Неды богиня поток нарекла, что струится Мимо града кавконов[182], а имя граду — Лепрейон, — 40 Прямо сливаясь со старцем Нереем[183], и древнюю влагу Черпает все и досель Ликаонской медведицы племя[184]. Вот уж и Фены прошла, на Кнос свой путь направляя[185], Неда с тобой на руках (поблизости Фены от Кноса); Отче Зевес, пупок у тебя отпал в этом месте — 45 Дол и поныне зовут «Пуповым»[186] с той поры кидонийцы. На руки взяли тебя, — о Зевс! — корибантов[187] подруги, Нимфы диктейских лесов, а потом в колыбельку златую Спать Адрастея[188] сама уложила. Кормился младенец Млеком козы Амальфеи[189], а после и лакомым медом, 50 Ибо внезапно открылись творенья пчелы-панакриды В тех Идейских горах, что Панакрами мы именуем[190]. Бурно кружились куреты окрест твоей колыбели[191], Громко бряцая оружьем, для Кронова чуткого уха Звоном медяным щитов твой детский плач заглушая. 55 Зевс-миродержец, отменно ты рос и кормился отменно, Быстро мужал, и скоро пушок осенил подбородок. Даже и в детские лета была твоя мысль совершенна; То-то и братья твои, пред тобой первородство имея, Все же без спора тебе уступили небесные домы. 60 Речи старинных певцов не во всем доверья достойны: Можно ль поверить что жребий уделы Кронидам[192] назначил? Кто ж это стал бы делить Олимп и Аид жеребьевкой, Кто, коль не вздорный глупец? О вещах равноценных пристало Жребий метать; а здесь велико непомерно различье. 65 Я бы солгал, да никто ведь лжи такой не поверит. Нет, не жребий владыкой богов тебя сделал, но длани, Мощь и сила твои, что держат дозор у престола. Их ты в стражи избрал, а меж всех наилучшую птицу[193] — Д л я благовестий своих, что да будут с нами вовеки! 70 Так и среди человеков ты лучших избрал: не пучины Влажной браздитель достался тебе, не певец, не копейщик, — Этих доверил ты меньшим богам в собранье блаженных, Это другим поручил, а себе избрал градодержцев, Властных царей; ведь у тех под рукой земледел, и воитель, 75 И мореход, и кого ни возьми — все служат владыке! Медников мы прозывать навыкли Гефестовым родом, Воины — люди Ареса, охотники — люди Хитоны[194], Славной в лесах Артемиды, а лирники — Фебовы люди; 80 Но «от Зевса цари», и нет божественней рода[195], Нежели Зевсова часть: ты сам владык избираешь. Им ты доверил блюсти города, а сам восседаешь На высотах городских, надзирая, кто правит народом Дурно, а кто правосудно вершит и суд, и расправу. 85 Ты одарил изобильем царей; одарил их достатком, Всех одарил — да не поровну дал; тому подтвержденье — Наш государь: намного других владык превзошел он[196]! К вечеру он завершает деянье, что утром замыслил, К вечеру — подвиг великий, а прочее — только помыслив! Год на такое потребен иным, а иным — так и года 90 Мало: ты сам сдержал их порыв и отнял победу. Радуйся много, всевышний Кронид, блаженства податель, Здравья податель! Дела же твои я воспеть неспособен. Кто же Зевса дела воспеть достойно способен? Радуйся, отче, а нам ниспошли достаток и доблесть. 95 Доблести нет — и достаток не даст возрасти человеку. Нет достатка — и доблесть не даст. Одари нас двояко!

II. К АПОЛЛОНУ[197]

Слышишь, как зашептались листы Аполлонова лавра, Как содрогается храм? Кто нечист, беги и сокройся! Это ведь Феб постучался к нам в дверь прекрасной стопою. Или не видишь? Нежданно согнулась делосская пальма, — 5 Но не от ветра! — а в воздухе лебедь залился напевом. Вот уже сами собой засовы снялись, и раскрылись Вот уже сами собой врата. О, бог уже близко! Юноши, время настало: усердие в пляске явите! Зрим не для каждого царь Аполлон, но для славного мужа: 10 Кто его узрит, велик, а кто не узрит, тот жалок, — Мы же, узревши тебя, Дальновержец, жалки не будем. Но, коль скоро явился нам Феб, — о дети! — не должно Вашим кифарам молчать или топоту ног прерываться, Если хотите дожить до брака и старость увидеть, 15 Если желаете стенам стоять на древних устоях. Так вот за это хвалю: я слышу, лира не праздна. Ныне безмолвствуйте все, внимая песни о Фебе, Ибо и море безмолвно, когда поют песнопевцы Лук и кифару, прекрасный убор ликорейского Феба[198]. 20 Горькие стоны Фетиды[199], тоскующей матери, молкнут, Только заслышит она пэана, пэана напевы; В оное время и камень от скорби своей отдыхает — Слезоточивый утес фригийский, высоко подъятый[200] Мрамор, сковавший жену с разверстыми мукой устами. 25 Звонче пойте пэан! С богами спорить негоже. Тот, кто спорит с богами, — с моим поспорь-ка владыкой[201]! Тот, кто спорит с владыкой моим, — поспорь с Аполлоном! Если ж усердствует хор, воздаст Аполлон за усердье Щедро: на то его власть — одесную сидит он от Зевса. 30 О, не один только день будет Феба хор славословить. Впрочем, ну кто не поет Аполлона? Что славить приятней? В золоте весь он: плащ золотой, золотая застежка, Лира, ликтийский лук и колчан — все золотом блещет, Как и сандалий убор. Аполлон весь златом обилен[202]. 35 Всяким богатством обилен, как сам ты увидишь в Пифоне[203]. Вечно он юн и вечно красив; вовек не оденет Даже легчайший пушок ланиты нежные Феба. Тихо по локонам книзу стекает елей благовонный, — Нет, не масло струят святые власы Аполлона, 40 Но самое панакею[204]. Во граде, где росы такие Пали на землю однажды, вовеки недугов не будет. Нет никого, кто бы столько искусств имел в обладанье: Феба над лучником власть, и Феба власть над певцами, Ибо его достоянье — и лук, и звонкая песня; 45 Фебов удел — и пророки, и вещие камни; от Феба ж Власть получают врачи отгонять врачеваньем кончину. Феба зовем и Пастушеским мы, то время припомнив, Как у Амфриссова[205] брега он блюл кобылиц быстроногих, Жаркой любовью пылая к Адмету, подобному богу[206]. 50 Скоро б возрос, утучнился, умножился скот, и плодились Козы без счета, когда бы сподобиться им Аполлона Око иметь на себе; и овцы бы все зачинали, Все бы метали ягнят и млеко струили обильно, Каждая матка бы стала вдвойне и втройне плодовита. 55 Тот же Феб размерять города научил землемеров В роде людском: возлюбил ведь Феб городов основанье, Первый камень всегда он своею рукой полагает. Феб четырехгодовалым дитятей первый свой камень В милой Ортигии[207] встарь заложил на бреге озерном. 60 Роги ланей кинфийских с охоты своей Артемида Все приносила; и вот Аполлон, те роги сплетая, Твердо сплотил основанье, потом из рогов же построил Сверху алтарь, и роги по кругу поставил стеною. Так-то Феб научился зачин полагать для строений[208]! 65 Он же и земли отчизны моей для Батта назначил: Он и народ предводил, вступавший в Ливию, враном Одесную явясь, и клялся город и стены Роду наших владык даровать; и клятвы сдержал он[209]. Царь Аполлон, именуют тебя Боэдромием люди[210], 70 Кларием- кличут тебя; имена твои многи повсюду[211]. Я же Карнеем зову — таков мой обычай природный! Ибо Карнею была обителью первою Спарта[212], Фера за нею второй, а третьею — город Кирена: Чада Эдипа в колене шестом из Спарты с собою[213] 75 В Феру тебя привели, о Карней; а после из Феры, Здравье найдя, Аристотель привел к земле Асбистийской[214]; Храм он отменный воздвигнул тебе, наказав горожанам Из года в год обновлять торжества, при которых обильно, — О владыка! — быки на помост припадают кровавый. 80 Йэ пэан! Многочтимый Карней! Ведь каждой весною Всеми цветами алтарь твой увит, каких только Оры Ни ухитрятся взрастить под росистым Зефира дыханьем, Каждой зимою шафраном украшен: на нем пламенеет Неугасимый огонь, и пеплом не кроются угли. 85 Фебово сердце смеялось, когда приспели впервые Сроки Карнейских торжеств[215] и в кругу белокурых ливиек Начали пляс, доспехи надев, браноносные мужи (В оное время дорийцы еще не черпали влаги Из Кирейской струи[216], но жили в долинах Азилы); 90 Празднество их увидав, Аполлон любезной подруге Их показал с Миртусской скалы[217], с высот, где сразила Дщерь Гипсеева льва, быков Еврипиловых гибель[218]. О, никогда еще Феб хоровода не видел священней, И ни единому граду щедрее себя не явил он, 95 Нежель Кирене, подругу почтив; и Баттовы чада Ни одного из богов не чтили усердней, чем Феба. Иэ пэан, о, иэ пэан! Мы внемлем припевам Тем, что дельфийский народ измыслил в оное время, Как на луке златом искусство явил Стреловержец. 100 Вот нисходил ты к Пифо, и предстал тебе в облике змия Демон ужасный: но легкие стрелы в него ты направил Быстро, одну за другой, и народ восклицал в изумленье: «Иэ, пэан! И этой попал! Защитником сильным Матери будешь ты, бог!» — Отсель и ведутся припевы. 105 На ухо раз Аполлону шепнула украдкою Зависть[219]: «Мне не по нраву певец, что не так поет, как пучина!» Зависть ударил ногой Аполлон и слово промолвил: «Ток ассирийской реки[220] обилен, но много с собою Грязи и скверны несет и темным илом мутится. 110 А ведь не всякую воду приносят Деметре мелиссы[221], Нет, — но отыщут сперва прозрачно-чистую влагу И от святого ключа зачерпнут осторожно, по капле». Радуйся, царь! Да отыдет Хула — и Зависть прихватит.

III. К АРТЕМИДЕ[222]

Артемиду, ту, что забыть песнопевец не смеет, Мы воспоем, возлюбившую лук, и охоты, и травли, И хоровод круговой, и пляски на горных высотах; Петь же начнем от времен, когда еще девочкой малой, 5 Сидя на отчих коленях, она лепетала умильно: «Батюшка, ты удели мне дар вековечного девства, Много имен подари, чтобы Феб не спорил со мною! Дай мне стрелы и лук — или нет, отец, не пекися Ты о луке и стрелах: скуют мне проворно киклопы 10 Множество стрел и гибкою лук наделят тетивою. Ты же мне светочи даруй в удел и хитон, до колена Лишь доходящий, дабы нагнать мне зверя лесного; Дай шестьдесят дочерей Океановых, резвых плясуний — Каждой по девять годов, и каждая в детском хитоне; 15 Дай в прислужницы мне два десятка нимф амннсийских[223] — Пусть пекутся они у меня о сапожках и гончих Псах, когда мне случится сражать оленей и рысей. Горы мне все подари, а вот город — какой пожелаешь Мне уделить; не часто его посетит Артемида. 20 Жить на высях я буду, людей, города навещая Только по зову рожающих жен, что в пронзительных муках Станут ко мне вопиять, мне в удел сужденные первый Мойрою; им я должна помогать и нести избавленье, Ибо не ведала мук, нося меня и рождая, 25 Мать, но безбольно на свет из родимой явила утробы»[224]. Гак говорила она и силилась тронуть с мольбою Подбородок отца, но долго ручки тянула Прежде, чем дотянулась. Отец же кивнул ей приветно И, улыбаясь, сказал: «Когда бы таких мне рождали 30 Чаще богини детей, о гневе ревнующей Геры Я бы и думать не стзл. Прими же, дитя, в обладанье Все, что сама пожелала! Но больше отец твой прибавит. Тридцать дам городов, а к ним — укреплений немало, Тридцать дам городов, из которых вовек ни единый 35 Бога иного не станет хвалить, по тебе именуясь; Много притом городов Артемида разделит с другими, На островах и на суше; и в каждом городе будут Роща у ней и алтарь. И еще — все дороги отходят. Гавани все под руку твою». Закончивши слово, 40 Он головою кивнул. И в путь отправилась дева, Критской взыскуя горы, ища лесокудрого Левка[225]; После пошла к Океану и нимф получила избранных — Каждой по девять годов, и каждая в детском хитоне. Много ликуй, о Кэрата поток, и ты, о Тефиса[226], 45 Ибо своих дочерей Летоиде вы дали в подруги! Но оттоль поспешила к киклопам она, обрела же Их на острове том, что зовется Липарой, — Липарой Ныне зовем мы его, но тогда он был Мелигунис, — У наковальни Гефеста, великое дело свершавших[227]: 50 Чашу ковали они, водопой Посейдоновым коням. Как устрашилися нимфы, ужасных узрев исполинов, Высям Оссы[228] подобных! У каждого яро глядело Из-под бровей единое око, огромностью схоже С четверокожным щитом; к тому же звон наковален 55 В уши нимф ударял, и кузнечных мехов воздыхавших Свист громогласный, и тяжкие стоны; охала Этна, Охала с ней Тринакрия[229], жилище сиканов, а дале Ахал Италии край[230], и эхом Кирн ему вторил; Между тем ковачи, вознося над плечами с размаху 60 Молоты, мощно в расплавленный ком железа иль меди В лад ударяли и ухали шумно сквозь сжатые зубы. Вот потому-то без слез не могли Океановы дщери Ни на вид их глядеть, ни шума кузнечного слышать. Немудрено: всегда ведь дрожат, киклопов завидев, 65 Дщери блаженных, даже и те, кому лет уж немало. Ежели матери дочка не хочет слушать, бывает, Мать в подмогу себе для острастки кличет киклопов — Арга или Стеропа; тогда из укромного места Кто выходит? Гермес, обличье вымазав сажей. 70 Живо он страх нагоняет на девочку; та, присмиревши, Льнет к материнской груди, глаза покрывая руками. Ты же, о Дева, и прежде, трехлетней еще, не страшилась Было: Лето на руках принесла тебя в гости к Гефесту, Что тебя пожелал повидать, одарив для знакомства. 75 Здесь на крепких тебя Бронтей[231] лелеял коленях, Ты же с пространной груди густые власы ухватила Крепко и дернула с силой... Досель у него безволоса Вся середина груди, как бывает, когда заведется У мужчины в висках, оголяя кожу, лисица. 80 Так и на этот раз ты речь повела без смущенья: «Эм, киклопы! Живей снарядите мне лук кидонийский, Стрелы в придачу к нему и для стрел вместительный короб Ведь не один Аполлон — и я Лето порожденье! Если же мне придется добыть стрелою иль вепря, 85 Или зверя иного, то будет пир для киклопов». Молвила: сделано дело — и ты получила доспехи. После направилась ты за сворой в Аркадию, к Пану В сельский приют, и его ты нашла; он резал на доли Меналийскую рысь[232], плодовитых сук насыщая. 90 Он, брадатый, тебе подарил двух псов черно-белой Масти, а трех — огневой, одного ж пятнистого; хваткой Крепкой впившись в загривок, хотя бы и льва они в силах Довлачить живого на двор; а к ним он добавил Семь собак киносурских[233], что вихря быстрее и могут 95 Лучше всех затравить и лань, и бессонного зайца, Без промедленья сыскать оленя иль дикобраза Логово и, не сбиваясь, вести по следу косули. Вспять от Пана пойдя (а псы за тобою спешили!), Ты повстречала на высях, в предгорьях горы Паррасийской, 100 Скачуших ланей, дивное диво! Паслися на бреге Чернокремпистоя реки Анавра[234] они неизменно, — Ростом больше быков, а рога их златом блистали. Ты изумилась и молвила тотчас милому сердцу: «Вот пристойная дичь Артемиде для первой охоты!» 105 Было всего их пять; четырех ты настигла немедля, Псами их не травя, и в свою запрягла колесницу. Но убежала одна, пересекши поток Келадона[235], По замышлению Геры, готовившей подвиг последний В ней для Геракла; и скрыл беглянку холм Керинейский 110 О Артемида, о Дева, убийца Тития[236]! Златом Блещут доспехи твои, колесница твоя золотая, И золотые уздечки, богиня, вложила ты ланям. Но куда ты свою погнала впервые упряжку? К Тему[237], Фракийской горе, отколе порывы Борея 115 Веют, стужей дыша на тех, кто плащом не укутан. Где же ты светоч смолистый срубила и где запалила? На Олимпе мисийском[238] срубила; а неугасимый Пламень, пылающий в нем, взяла от перунов отцовских. Сколько раз ты, богиня, серебряный лук испытала? 120 Первый выстрел был в улем[239], второй в дубовое древо, Третий зверя лесного добыл; но четвертый не древо — Град нечестивых мужей поразил, которые много И над пришельцами зла совершали и над своими. Горе тем, кого посетишь ты яростным гневом! 125 Сгинет скот их от язвы, и сгинут посевы от града; Старцы власы остригут, хороня сыновей; роженицы Будут, стрелой сражены, умирать, а ежели горькой Смерти избегнут, так явят на свет недостойное жизни. Но у тех, на кого ты с улыбчивой милостью взглянешь, 130 Нивы злаком обильным кипят, отменно плодится Стадо, и счастлив их дом; притом и в могилу не сходят Прежде они, чем успеют сполна вкусить долголетья. Распри семейной не знают они, той распри, что часто Даже и сильные домы губила; но ставят согласно 135 Рядом сиденья свои за столом золовки и снохи. К ним же да сопричтется и друг мой, кто друг мне по правде^ Да сопричтусь я и сам, госпожа! Тебя воспевая, В песнях славя и брак Лето, и тебя неустанно, И Аполлона, и все деянья твои, о богиня, 140 Также и псов, и колчан, и ту колесницу, на коей Ты возносишься быстро в небесные домы Зевеса. Там встречает тебя у ворот Гермес Акакесий[240] И принимает доспех; а добычу Феб принимает. Впрочем, было так прежде — покуда еще не явился 145 Мощный Алкид[241]. Когда ж он пришел, Аполлон распростился С этой заботой; тиринфянин[242] сам теперь неустанно Подле ворот сторожит, смотря еще издали, нет ли Тучной снеди с тобой для него. Несказанный подъемлют Смех блаженные боги, и теща сама особливо[243], 150 Видя, как он из твоей колесницы огромного тура Иль клыкозубого вепря влачит, ухвативши за ногу, Небескорыстные -речи меж тем к тебе обращая. «Ты поражай вредоносных зверей, дабы человеки Помощь узрели в тебе, как во мне; а ланям и зайцам 155 Мирно пастись разреши. Ну, что тебе лани и зайцы Сделали? Нет, кабаны, кабаны — вот пажитей гибель! Да и в быках для людей — немалое зло. Не жалей их!» — Молвит, а после спешит разделаться с тушей великой[244]. Если и богом он стал через дуб фригийский[245], однако 160 Та же прожорливость в нем, и тот же остался желудок, С коим он встарь повстречался пахавшему Феодаманту[246]. Амнисиады меж тем от упряжки твоей отрешают Ланей усталых, скребницей их чешут и корм задают им, С луга Геры собрав траву, растущую быстро, — 165 Клевер трилистный, которым и Зевсовы кормятся кони; Доверху чаны златые спешат они после наполнить Чистою влагой, дабы водопой был ланям приятен. Ты же вступаешь в отцовский чертог; там все тебя кличут Рядом с собою воссесть; но ты к Аполлону садишься. 170 Если же нимфы ведут вокруг тебя хороводы, Будь то подле истоков египетской влаги Инопа[247], Иль у Питаны (затем, что твоя Питана!) и в Лимнах[248], Иль когда, о богиня, ты к Алам идешь Арафанским[249], Бросив Скифский предел[250] и обычаи тавров отринув, — 175 Пусть в это время мои быки не выходят на ниву Чуждую труд свой дневной совершать за условную плату! Верно, в хлев воротятся они, вконец изнемогши, Крепость мышц потеряв, хотя бы стимфейской породы Девятилетки то были, что роги влачат, рассекать же 180 Пашню оралом способней других. Ведь бог солнцезарный, С неба такой хоровод приметив, коней остановит, Залюбовавшись; а дня между тем теченье продлится. Меж островами какой тебе мил, и какая вершина, Град какой, и залив? И кого возлюбила особо 185 Ты среди нимф, и каких героинь принимала в подруги? Мне открой, о богиня, а я поведаю людям. Меж островами — Долиха, средь градов мила тебе Перга[251], Горы Тайгета милы, заливы же любы Еврипа[252]; Но среди нимф возлюбила ты дивно гортинскую нимфу, 190 Зоркую Бритомартис-оленеубиьцу, за коей Гнался по критским горам Минос, язвимый желаньем. То в укромах лесных от него таилася нимфа, То в болотных лощинах; он девять месяцев кряду По бездорожью блуждал, не желая погони оставить; 195 Но под конец, настигаема им, она ввергнулась в море, Прянув с обрыва, а там ее удержали тенета Спасших ее рыбарей. С тех пор кидонийцы «Диктиной» Нимфу зовут самое, а утес, с которого нимфа Прянула, кличут «Диктейским»; алтарь у брега воздвигнув, 200 Жертвы приносят они, венки же плетут из фисташек Или сосновых ветвей, но мирт рукам их запретен, Ибо веточка мирта, за пеплоса край зацепившись, Девы замедлила бег; с той поры ей мирт ненавистен[253]. Светоченосная Упис[254], владычица, критяне даже 205 И тебя самое именуют прозванием нимфы. Ты и Кирену дарила приязнью, ей уступивши Двух охотничьих псов, из которых один Гипсеиде[255] После награду стяжал на играх при гробе Иолкском[256]. И супругу Кефала, Дейонова сына, избрала[257] 210 Встарь белокурую ты, госпожа; а еще, по преданьям, Больше света очей ты любила красу Антиклею[258]. Первыми эти двое и лук, и колчан стрелоемный Стали носить у плеча, оставляя правое рамо Неприкровенным и правый сосок всегда обнажая. 215 Также лелеяла встарь быстроногую ты Аталанту[259] Деву, Иасия дщерь аркадского, вепреубийцу, Псов подстрекать научив и цель стрелою уметить. Не изрекут на нее хулы зверобои, что были На Калидонского созваны вепря; добычу победы 220 Край Аркадский приял и досель те клыки сберегает. О, ни Гилей, полагаю, ни Рэк неразумный не станут[260], Сколько ни мучит их злость, хулить облыжно в Аиде Лучницу; не подтвердят той лжи бока их и чресла, Те, что кровью своей обагрили утес Меналийский. 225 Радуйся много, Хитона, держащая храмы и грады, Ты что в Милете являешь себя! Ведь тобою ведомый Некогда прибыл в тот край Нелей из Кекропова царства[261]. Первопрестольница ты хесийская[262]! Царь Агамемнон Дар во храме твоем принес тебе, путь умоляя 230 Вновь открыть кораблям (ибо ветры ты оковала), В оное время, как плыли суда ахейцев на грады[263] Тевкров, бранью грозя Рамнусийской ради Елены[264]. Также и Пройт[265] два храма тебе, богиня, воздвигнул: Первый «Девичьей»[266], когда ему в дом ты дев воротила, 235 Что в Азанийских блуждали горах; второй же, на Лусах[267], — «Кроткой»[268], затем, что у чад его отняла ты свирепость. И амазонок народ, возлюбивший брани, у брега, Подле Эфеса поставил тебе кумир деревянный В сень священного дуба, и жертвы Гиппо сотворила[269]. 240 Но остальные плясали вокруг, о владычица Упис, Бранную пляску сперва, щитами вращая, а после Хоровод по кругу вели; пронзительный голос Им подавала свирель, чтоб в лад они били стопами (Ибо выдалбливать кость оленью тогда не навыкли, 245 Как то Паллада во вред оленям измыслила). Эхо До Берекинфа неслось и до Сард[270], как топотом шумным Землю разили они, и вторили звоном колчаны[271]. После ж вокруг кумира того воздвигся пространный Храм; святее его никогда не видело солнце, 250 Как и богатством обильней: легко и Пифо превзойдет он. Храм сей разрушить грозил Лигдамид, обуянный гордыней[272]: Дерзкий обидчик; привел он рать кормящихся млеком, Словно песок, несчислимых с собой киммерийцев, живущих. Подле пролива того, что зовется по древней телице[273]. 255 Как помрачен был рассудок царя проклятого! Больше Уж ни ему не пришлось увидеть Скифскую землю, Ни другим, чьи повозки пестрели на бреге Каистра[274], Путь возвратный найти; ибо лук твой — защита Эфесу! О Мунихия, ты заливами правишь, Ферея[275]! 260 В почести да не откажет никто Артемиде, затем что Даже Ойнею[276] пришлось не к добру созывать зверобоев; Пусть не желает никто с Охотницей[277] спорить в искусстве — За похвальбу и Атрид расплатился пеней немалой; Девственной да не дерзнет никто домогаться — как Отос[278], 265 Так Оарион[279] желаньем пылали себе не во благо; Плясок пусть никто не бежит ежегодных — отвергнув Танец пред алтарем, и Гиппо вкусила возмездье. Радуйся много, Царица! И к песне будь благосклонна.

IV. К ОСТРОВУ ДЕЛОСУ[280]

Дух мой, когда же сберешься воспеть ты Делосскую землю[281], Пестунью Фебову? Так, и другие Киклады прилично Славить; они между всех островов, омываемых морем, Святы особо; но первого дара от Музы достоин 5 Делос — затем что Феба, над песнями властного, первым Он омыл, пеленами повил и как бога восславил. Как на певца, что не хочет Пимплею[282] воспеть, негодуют Музы, так гневен и Феб на того, кто Делос забудет. Делосу ныне хвалу приношу; да возлюбит владыка 10 Кинфий меня, усмотрев, что его я пестунью славлю! Пусть бесплодна эта земля, ветрами продута, Морем бичуема бурным, не коням приют, а гагаркам, Что среди понта лежит неподвижно; окрест же пучина Пенообильную влагу волны Икарийской подъемлет; 15 То-то одни рыбари на ней обитают морские! Все же никто не отнимет у ней особливую почесть: Если вокруг Океана, вокруг титаниды Тефисы[283] Сходятся все острова, всегда она шествует первой — А уж за нею вослед идет и Кирн финикийский, 20 И абантская с ним Макрина, Эллопа жилище[284], И Сардиния, сладостный край, и остров, который Первым Киприду приял из волн и ею блюдется. Каждый из них охраняем оградою стен крепкозданных; Делос же Фебом храним — найдется ль ограда надежней? 25 Ибо от вихрей Борея стримонского[285] рушатся наземь Башни и стены порой; но бог — он вовеки незыблем. Милый Делос, так вот кто тебя, хранящий, обходит! Так; но если в избытке тебе воспеваются песни, Чем изумлю я тебя? Что по сердцу будет услышать? 30 Или о том, как некогда бог многомощный, ударив Горы трезубым копьем, что ему сковали тельхины[286], Дал через то островам начало, а после низринул Их с устоев привычных и ввергнул в морскую пучину? Да, в глубине, чтоб они и думать забыли о суше, 35 Дал он им корни — им всем; но ты принужденья не знала, Вольно блуждая по лику зыбей; и старое имя Было тогда у тебя — «Астерия»[287], ибо в пучину Пала звездой ты с небес, убегая от Зевсова ложа. Так; покуда златая Лето у тебя не гостила, 40 Было Астерия имя тебе, а вовсе не Делос. Часто зрели тебя мореходы, от града Трезена[288] Путь направлявшие свой к Эфире[289], когда ты являла В волнах Саронских[290] себя; но уже при своем возвращенье Больше тебя не встречали, меж тем как ты проплывала 45 Возле узких протоков Еврипа, грохочущих шумно, Чтобы в этот же день, презрев Халкидские зыби[291], К мысу Афинской земли, к высокому Сунию выйти, Или к Хиосу[292], иль также к сосцам орошенного влагой Острова, к славной Парфении[293] (Самос еще не родился), 50 К царству Анкея[294], где ждали тебя микалийские нимфы. Но когда для рожденья дала ты Фебова место, Новое имя в награду тебе нарекли мореходы, Ибо уже ты не бродишь по смутным путям, но в пучине Бурных Эгеевых вод пустила глубокие корни. 55 Не убоялася ты и грозившей Геры. Богиня Гневалась страшно на жен, что чад зачинали от Зевса, Пуще всего — на Лето: суждено той было единой Сына родить, что будет отцу любезней Ареса[295]. На дозорных она высотах пребывала в эфире, 60 Так ярясь, что и молвить нельзя, и Лето заграждая, Мукой язвимой, стези; меж тем к земле крепкозданной Двух приставила стражей она. Озирая прилежно Весь материк, на вершине воссел фракийского Тема Буйный Apec, облеченный в доспех; к дороге готовы, 65 Кони ждали его в седьмидомном Бореевом гроте. А крутосклонные все острова поручены были Дщери Фавмантовой рвенью на выси взлетевшей Миманта[296]. Оба они дожидались, к какому граду направит Путь свой Лето, и, грозя, ее принять возбраняли. 70 В страхе бежала Аркадия вся[297], бежала святая Авги гора, Парфении, и вспять Феней обратился[298], Вся бежала Пелопа земля[299], что простерлась до Истма, Кроме Аргоса лишь с Эгиалом[300]; туда не ступали Ноги Лето, затем что над Инахом[301] Гера владычит. 75 Тем же страхом гонима, бежала Аония[302]; следом Дирка со Строфией купно спешили[303]; на них опирался Чернокремнистый отец Йемен[304]; и медлительным ходом Тек, отставая от них, Асоп[305], что перуном расслаблен. Мелия, нимфа тех мест, плясунья, думать забыла[306] 80 О хороводах, и бледность покрыла робкой ланиты, Ибо страшилась она за дуб соприродный, увидев, Как сотряслась Геликонова грива. О Музы, откройте, Правда ль, что с деревом вместе на свет рождаются нимфы? Нимфы ликуют, когда от дождей кудрявится древо; 85 Нимфы тоскуют, когда опадают листья у древа... Гневом вспыхнул меж тем во чреве еще материнском Царь Аполлон и Фивам прорек ужасное слово: «Фивы, к чему искушать вы свою хотите судьбину? Не принуждайте меня, о злосчастные! — ныне пророчить, 90 Нет ведь еще и в Пифо[307] у меня треножных седалищ, Змей великий еще не сражен; пресмыкаясь, ползет он, Страшной украшен брадой, свой путь зачиная от Плейста[308], В девять обвивши колец Парнаса снежные выси... Все же слово скажу, верней, чем вещанье от лавра[309]: 95 Что ж, бегите скорей! Нагоню я вас, омывая Стрелы в крови; потомство жены преступноречивой[310] Пестовать будете вы — но меня ни вам не лелеять, Ни Киферону[311] вовек; я, чистый, вверюсь лишь чистым!» Так он сказал; и снова Лето в блужданья пустилась 100 Но когда отвергли приход сей гостьи все грады Края Ахейского, как и Гелика, град Посейдонов[312], И Ойкиада, приют Дексамена, сельская Бура[313], — Путь обратила она к Фессалии. Кинулись в бегство И Анавр и Ларисса, а с ними Хироновы горы[314]. 105 И Пенея поток, по Темпейскому долу бегущий[315]. Все же в груди у тебя, о Гера! жестокое сердце Не умягчалось нисколь, когда Лето воздымала Обе в моленье руки, понапрасну речи вещая: «О фессалийские нимфы, о дщери потока! Просите 110 Все вы, касаясь брады родительской, да успокоит Волны отец, чтобы Зевсовых чад в водах я родила. Фтийский Пеней[316], для чего, отец, ты с ветрами споришь? Не на ристалище мы, и нет коня под тобою. Молви: всегда ль у тебя так ноги легки? Или только 115 Из-за меня убыстрились они? Как будто крылами Некто тебя наделил! Не внемлет! О мое бремя, Где сложу я тебя? Нет в теле крепости больше! Или помедли хоть ты, Пелион[317]! Помедли, Филиры Брачный чертог! Ведь нередко на высях твоих и на склонах, 120 Яростных чад породив, от мук разрешаются львицы». Слезы лия, такою Пеней ответствовал речью: «Власть велика у богини Неволи, Лето! Не отвергнул Я бы тебя, госпожа; и другие жены, родивши, Знаю, в водах моих омывались. Но страшно грозит мне 125 Гера! Ты только взгляни, какой боец на дозорных Ныне высотах воссел; без труда он вконец изничтожит Струи мои! На что ж я решусь? Пенея погибель Даст ли радость тебе? Так пусть свершится судьбина! Ради тебя я постражду, Лето, хотя бы пришлось мне 130 Вовсе иссякнуть, вконец умалиться, навеки погибнуть И перед реками всеми лишиться славы и чести! Так, я готов; что нужно еще? Зови Илифию!» Молвил, и мощный сдержал он поток; но Apec, воспылавши. Выси Пангея[318] решил до корней из почвы изринуть, 135 В воздух поднять, на реку повергнуть и струи засыпать. Загрохотал он с высот и в щит ударил ужасным Жалом копья — и бранные звоны окрест огласили Оссу крутую и дол Краннона[319], отдавшися эхом В ветреных Пинда вершинах[320]; Фессалия в страхе великом 140 Вся подскочила; столь грозно звучал его щит меднозданный. Словно на Этне-горе, курящейся пламенем дымным, Ходит все ходуном, чуть только в недрах подземных Стронется с места гигант Бриарей и плечами подвижет[321], Между тем как в Гефестовой кузне сосуды, и горны, 145 И треноги, и чаши, в огне сотворенные, купно Друг на друга валясь, гудят и звенят несказанно, — Столь же разительный гул от щита округленного несся. Все же Пеней не стал убегать, но с прежней отвагой Ждал поначалу врага, сдержав проворные воды, 150 Слов покуда таких Лето не вещала: «Спасайся Во благовременье, отче! Спасайся, да зла не претерпишь Ты за ласку твою, которой вовек не забуду!» Молвила так — и направила путь, устав от скитаний, К мореобъятым она островам; но ее отвергали 155 Как Эхинады, отрадный приют дающие судну[322], Так и Коркира, что любит гостей и встречает отменно[323], — Ибо всем им с высот Миманта грозила Ирида, Яростью в дрожь приводя; они же, окрику внявши, Все разбегались по морю, едва Лето подходила. 160 После к древнему Косу, к Меропову острову[324] бег свой Устремила она, к священной земле Халкиопы[325], Но удержало ее сыновнее слово: «Не должно, Матерь, рожать меня здесь! Пусть мил сей остров и славен, Пусть изобильем гордится пред всеми он островами; 165 Но приговором судеб ему бог иной обетован[326] — Дивных Спасителей сын, под чью покорятся державу, Доброю волей своею приемля власть Македонца, И сухопутные земли, и те, что покоятся в море, Вплоть до крайних пределов, отколе свой бег начинают 170 Кони проворные Солнца; а нрав он наследует отчий. С ним-то и мне предстоит разделить со временем подвиг, Войны совместно ведя. Ведь некогда против Эллады Злые кинжалы подымет и кельтского кликнет Ареса[327] Племя новых титанов[328], от самого края заката 175 В том же пришедши числе, в каком виются снежинки В вихре или светила идут по небесному кругу[329]. ... И в Крисейских долинах[330], и в узком Гефестовом логе Будут теснимы они отовсюду, взирая, как дымы К небу с соседних восходят полей; но не то еще узрят! 180 В самом храме моем проблеснут оружьем фаланги Богопротивных врагов, засверкают мечи и доспехи Дерзко, и с ними щиты ненавистные; после же станут Метить собою они повсюду проклятые тропы Дикого рода галатов, от коих немалая доля 185 Мне останется — часть же иная сгинет у Нила, Став добычей царя, подъявшего труд ратоборный. Феба вещанье прими, Птолемей, имущий родиться! Так; со временем ты похвалишь провидца, что ныне В чреве глаголет родном! А ты мужайся, о матерь: 190 Видишь, в волнах морских невеликий остров приметен, Что плывет над зыбями, в земле же корней не имеет, Словно побег асфодели, гоним повсюду теченьем, Будь то к Евру иль Ноту, куда ни стремится пучина. 195 Вот к нему и ступай — и нам прибежище будет!» Так он вещал; между тем острова разбегались по морю, Но приближалася ты, Астерия, милая песне, Вспять от Евбеи спеша повидать Киклады скорее: Водоросль из Герэста[331] еще на тебе повисала. 200 Все поняв, сдержала ты бег и стала недвижно, И провещала Гере самой дерзновенное слово, В тяжких томлениях видя богиню перед собою: «Гера, что хочешь со мною твори, но я преступила Ныне запрет. Ко мне, о Лето! Ко мне! Поспеши же!» 205 Кончила ты; она же, предел узревши блужданьям, Села подле Иноповых струй, что из недр подземельных Брызжут всего полноводней тогда, когда разольется Нил, от высот Эфиопских гоня изобильную влагу. Пояс расторгла она, а плечи свои прислонила 210 К древу пальмы, вконец ослабев от натиска жгучих Болей, и хладный пот по коже ее заструился. Громко стенала она: «Что матерь терзаешь, о сын мой? Чадо, вот ведь и остров тебе нашелся плавучий. Сын мой, рождайся скорей! И кроток выйди из чрева». 215 Но и ты оставалась недолго неизвещенной, Ярая Зевса супруга; к тебе внеслась, запыхавшись, Вестница[332] и начала, к словам боязнь примешавши: «Гера, моя госпожа, средь богинь высочайшая саном! Я, как и все, под рукой твоей; ты по праву владычишь, 220 На олимпийском престоле воссев; иной не страшимся Женской руки. Но узнай, госпожа, в чем гнева причина: Ныне пояс Лето на земле островной развязала! Все острова отвергали ее, устрашенные мною: 225 Только Астерия смела ее по имени кликать, Только Астерия, моря отребье; ты наглую знаешь. Ах, заступись, помоги, владычица мощная, верным Слугам, которые ради тебя всю землю обходят!» Кончив, припала к подножью она, Артемидиной псице Видом подобясь своим, средь охоты на миг прикорнувшей 230 Подле ног госпожи, но вострящей во сне свои уши И готовой по кличу богини с места сорваться; Так-то у трона златого сидела дочерь Фавманта[333]. Неукоснительно рабье свое она ведает место; Даже когда забвение Сон крылом ей навеет, 235 Голову чуть опустив на грудь, притулясь незаметно К ножке высокого трона, она вкушает дремоту, И ни сандалий притом, ни пояса с тела не снимет — Ибо ведь в каждый миг с поручением спешным царица Может ее отослать! Но Гера промолвила мрачно: 240 «Так-то, срамницы Зевеса, любитесь без чести, без славы Чад являйте на свет — не там, где и низким рабыням Корчиться в родах дано, но где одни лишь тюлени Малых детенышей мечут, на бреге пустом и безлюдном. Все же не гневаюсь я на Астерию за прегрешенье 245 Дерзкое и не намерена впредь ей кары готовить, Хоть заслужила она, Лето приютив беззаконно! Все же ее особливо я чту; ведь она не сквернила Ложа вовек моего, но в пучину сокрылась от Зевса». Слово она изрекла; меж тем певцы Аполлона, 250 Лебеди, кинув Пактол Меонийский[334], семь сотворили Плавных кругов над Делосской землей, и славили звонко Дивные роды они той песнью, что всех сладкогласней. Вот потому и к лире своей приладил рожденный Столько же струн, сколько раз при рожденье лебеди спели[335]. 255 Песни восьмой не успели начать они, как из чрева Он явился, и грянули в лад делосские нимфы, Древней чада реки, Илифию зовя, и медяный В высях ответил эфир, зазвенев от зычного гласа. Даже и Гера не гневалась ныне, склоненная Зевсом. 260 Стала златою окрест, Астерия, вся твоя почва, Стали златыми листы осенившей роды маслины, Стали златыми струи виющего русло Инопа[336]. Ты же сама подняла с земли озлащенной младенца, 265 К персям своим приложила и молвила слово такое: «Гея, несущая домы, имущая грады и храмы, Вы, о материки, и вы, острова! Поглядите, Земли мои каковы? Бесплодны, не правда ль? Но будет Делием именоваться по мне Аполлон, возлюбивши 270 Так, что не будет иной земли, столь богом любимой. Ни Керхниду[337] свою Посидаон так не лелеет, Ни Килленскую гору — Гермес, ни Крит — Громовержец, Сколь возлелеет меня Аполлон, и блуждать я престану». Так промолвила ты, и к сосцам припал он любезным. 275 Фебова пестунья, ты священнейшей меж островными Землями с той зовешься поры; на тебя не дерзают Ни Энио[338], ни Аид вступить, ни Аресовы кони. Но ежегодно тебе воздают десятину начатков Грады, и хоры свои посылают купно народы 280 Все, что к восходу живут, иль к закату, или обитель В крае полдневном снискали себе, и те, что привыкли Жить за Бореем в песках, долговечнейший род человеков[339] Да, они-то и шлют солому тебе и колосья В освященных снопах; от них пеласги в Додоне 285 Первыми дар принимают, из дальнего посланный края[340], — Слуги глаголющей меди, что спят на земле обнаженной; После отходят снопы к Священному Граду и к горным Высям Малийской земли; оттоле же странствуют морем[341] К милому долу абантов, к Лелантию, — но от Евбеи[342] 290 Уж недалече им плыть, затем что ты ждешь по соседству. Первыми эти удары от русых тебе аримаспов[343] Упис, и дева Локсо доставили, и Гекаерга, Дщери Борея, и отроков с ними толпа непорочных, Юности избранный цвет; но в отчизну они не вернулись, 295 Лучший удел получив и стяжав вековечную славу. Даже доныне невесты на Делосе, клич Гименея Ухом трепетным вняв, несут в приношение девам Кудри девичьи свои, меж тем как юноши, срезав Первой начатки брады, их жертвуют отрокам чистым. 300 Ты фимиамом всегда, Астерия, дышишь, окрест же Словно бы хоровод ведут острова круговидный. О, тебя-то вовеки без кликов, без плясок не узрит Геспер кудрявый, взойдя, ты всегда оглашаема звоном. Юноши в лад припевают напеву ликийского старца[344], 305 Тот напев, что от Ксанфа[345] принес Олен боговещий, Между тем как плясуньи стопами прах ударяют. В оное время венками разубран бывает и старый, Чтимый кумир, что древле Тесей поставил Киприде, Купно с отрочьим сонмом свой путь направляя от Крита; 310 Ибо, спасши себя от ужасного рыка, от злого Пасифаина чада, от хитрой стези Лабиринта[346], Пляской они круговой под звоны кифары почтили Твой алтарь, госпожа; а Тесей начальствовал хором[347]. С той-то поры обычай велит посылать Кекропидам[348] 315 К Фебу священный корабль, о Тесеевом плаванье помня. Много ты слышишь молитв, Астерия! Кто же проедет Мимо тебя, стороною спеша с кораблем быстроходным, Из торговых людей? О нет, какие бы ветры Ни подгоняли корабль, и какая б нужда ни теснила, 325 Спустят парус сперва моряки и не тронутся с места, Прежде чем вокруг алтаря не покружатся в пляске Под ударами розог и ствол не укусят маслины, Руки держа за спиной. Измыслила ж эти обряды Местная нимфа, забаву творя Аполлону-дитяти. 330 Радуйся много, очаг островов, святыня морская, Радуйся ты, Аполлон, и с тобою сестра Аполлона!

V НА ОМОВЕНИЕ ПАЛЛАДЫ[349]

Сколько ни есть вас, прислужниц Палладиных, все выходите, В путь выходите: пора! Ярое ржанье коней Я заслышал уже, и к дороге богиня готова: О белокурые, в путь, дщери Пеласговы[350], в путь! 5 Рук могучих еще никогда не омыла Афина Прежде, чем грязь соскрести с конских усталых боков, Даже и в день, как, доспехи неся, залитые кровью, С брани вернулась она, буйство гигантов смирив[351]; Нет, поначалу она поспешила коней истомленных, 10 Отрешив от узды, в водах глубоких омыть Океана, и пыль удаляя, и пот, и от пастей, Грызших в пылу удила, ярую пену стереть. Ныне, ахеянки, в путь; но с собой не берите ни мира, Ни алавастров[352] (уже слышу, как спицы скрипят!), 15 Ни алавастров, ни мира с собой не несите Палладе: Ведь умащений таких Дева не терпит вовек. Зеркала тоже не надо: ее красота неизменна. Даже и в день, как судил пастырь фригийский[353] богинь, Не заглянула ни в медь Афина, ни в ясные воды 20 Симоиса, чья гладь облик являет любой[354]. Так же и Гера: одна лишь Киприда не раз поглядела В зеркало, дважды сменив хитросплетенье волос. Дважды Паллада меж тем шестьдесят уж поприщ промчалась, Как у Евротовых струй[355] бег свой свершает чета 25 Звездных лаконских мужей[356]; затем умастилась искусно, Взявши елей, что рожден собственным древом ее[357]. Девушки, как раскраснелась она от бега! Как роза Рдеет в саду на заре или граната зерно. Так и теперь ей несите елей, что мужам подобает: 30 Им ведь и Кастор себя, им и Геракл умащал. Гребень златой не забудьте, дабы она расчесала Локон, пригладив волну ясно светящих кудрей. Выйди, Афина! Смотри, каково твое ополченье — Чистые девушки все, кровь же Арестора[358] в них. 35 Вот, Афина, несут и оный щит Диомедов, Как тому научил в давние дни аргивян Их наставник Евмед[359], тебе любезный служитель; Ибо, приметив, что смерть тайно готовит ему Племя его, он бежал, прихватив с собою в дорогу 40 Твой кумир, и ушел в Крейских горах обитать, В Крейских горах[360] обитать; тебя же, богиня, поставил В тех ущельях, что мы днесь Паллатиды зовем. Выйди, Афина в шлеме златом, губящая грады, Ты, чей дух веселят звоны щитов и копыт. 45 По воду, жены, сегодня страшитесь ходить; аргивяне, Пейте сегодня от струй кладезных, не из реки. Нынче, рабыни, несите сосуды свои к Фисадии[361] Иль к Амимоне[362], другой дщери Даная-царя — Ибо, влагу свою со златом смешав и цветами, 50 Инах роскошно ее с гор, веселяся, несет На омовенье Афине; а ты берегись, пеласгиец, Как бы нечаянно ты не увидал Госпожу. Кто ее узрит нагой, Градодержицу нашу Палладу, Аргоса нашего впредь уж не увидит вовек.[363] 55 Так счастливо же в путь, Госпожа! А я им покуда Слово скажу; не мое слово, но старых людей. Дети, в некое время Афина фиванскую нимфу Дивно любила, ее всем остальным предпочтя[364] (Ту, что Тиресию матерь), и с нею была неразлучна. 60 Так, направляла ли путь к древней Феспийской земле Или, ища Коронеи, ища Галиарта, стремила Бег упряжки свой чрез Беотийский предел (Да, ища Коронеи, где ей благовонная роща Посвящена и алтарь у Куралийской волны)[365], — 65 Часто богиня ее с собою брала в колесницу; Ни хороводы, ни смех, ни ликования нимф Не услаждали Палладу, коль пляски вела не Харикло. Все же и ей довелось горькие слезы узнать, Ей, что была для Афины меж всех любезной подругой. 70 Ибо однажды они, скрепы одежд разрешив, Вместе купались в прозрачнотекущих водах, в Геликоне Конском[366]; полуденный час горы сковал тишиной. Вместе купались они; полуденной это порою Было, и тишина всюду царила в горах. 75 Только Тиресий один[367] (едва борода пробивалась На ланитах младых) там же со сворой бродил. Жажда томила его, и пришел он к струям несказанным, Бедный; и то, что нельзя, против желанья узрел. Гневная тотчас к нему слова обратила Афина: 80 «Что за демон тебя, очи свои навсегда Ныне теряющий сын Эверав[368], привел не на радость?» Только сказала — и мрак юноше очи покрыл. Не было речи в устах у него: оковала колена Мука, и в страхе коснел оцепеневший язык. 85 Нимфа же вопль подняла: «Увы, ты ль отрока губишь, О Госпожа? Такова ль ваша, богиня, приязнь? Очи сыновние ты отняла. Злаполучнейший отрок, Ибо Афинино ты лоно узрел и сосцы, Солнца же больше не узришь вовек. Увы мне, злосчастной! 90 О Геликон, ты моей ныне запретен стопе! Многое ты за немногое взял, меняла жестокий, — Нескольких ланей отдав, отрочьи отняв глаза!» И, руками схватив обеими бедного сына, Матерь вопль подняла, словно лесной соловей 95 Жалобой звонкой залившись. Над ней умилилась богиня, И Афины уста слово такое реклн: «О, жена, отрекись поскорей от речи, внушенной Гневом, затем, что в беде должно винить не меня. О, нисколько, поверь, похищать не сладко Афине 100 Отроков очи, но так Кронов глаголет закон: Кто одного из бессмертных, самим божеством не избранный, Узрит, великую тот пеню уплатит за грех. О жена, что свершилось, того воротить невозможно: Верно, такую уж нить выпряла Мойра, когда 105 Этот мальчик рождался на свет. Неси же с терпеньем, Чадо Эвера, беду, ту, что тебе суждена. Сколько жертв принести пожелает в свой час Кадмеида[369], Сколько, увы, Аристей[370], если бы только могли Вымолить этой ценой они хоть слепцом Актеона[371]! 110 Ведь Артемидиных он спутником будет охот, Но ни охоты, ни травли, ни стрелы, что вместе с богиней Станет метать он в горах, все не помогут ему, Стоит ему увидать не по воле свсей омовенье Дивной богини; свои псы господина пожрут, 115 Яростный пир у чинив; а кости сыновние матерь Будет сбирать, обходя заросли скорбной стопой. Верно, счастливой тебя она назовет и блаженной, Ибо тебе хоть слепцом горы вернули дитя. О подруга, печаль отложи; его же немало 120 Ждет прекрасных даров в память о дружбе мсей. Я пророком его сотворю, досточтитым в потомках, И без сравненья других он превысит собой. Птиц различит он неложно, какая на благо, какая Попусту иль не к добру в кебе явила себя. 125 Много он возвестит божественных слов беотийцам, Кадму[372] откроет вещун и Лабдакидам судьбу. Дам я и посох ему, шаги направляющий верно, И долголетний ему жизни отмерю предел[373]. Он и по смерти один в Аиде пребудет разумен, 130 Властным почивших царем Агесилаем[374] почтен». Слово скончав, кивнула она. Коль Паллада кивнула — Сделано дело; одной меж дочерей даровал Зевс Афине вершить дела отцовскою властью. Жены, явила не мать нашу богиню на свет, 135 Но Зевеса глава; глава же Зевеса неправде Не покивает вовек; так и Зевесова дщерь. Подлинно, едет Афина сюда! О девы , воспряньте, Ежели Аргос вам свят; должно богиню встречать Благоуставною речью, молитвою и возглашеньем. 140 Радуйся, Дева, и нам град Инахийский блюди. Радуйся много, от нас ли коней или к нам направляешь, И сохрани навсегда целым данайцев удел!

VI. К ДЕМЕТРЕ[375]

Вот и кошницу несут! О жены, примолвите звонко: «Радуйся, матерь Деметра, обильная кормом и хлебом!» Вот и кошницу несут! С земли взирайте на тайну[376], Кто посвящению чужд; не смейте подглядывать с кровель, 5 Ни жена, и ни дева, ни та, что власы распустила, Все мы покуда должны голодную сплевывать влагу. Геспер сквозь дымку сверкнул — когда же ты выйдешь, о Геспер[377]? Это ведь ты убедил испить Деметру впервые В оное время, как Деву она безуспешно искала. 10 Ах, Владычица наша, и как тебя ноги носили В странствиях к черным мужам и к плодам Гесперидина сада[378]? Сколько же маялась ты, не омывшись, не пивши, не евши! Трижды ты перешла серебряный ток Ахелоя[379], Каждую реку ты столько же раз пересечь потрудилась, 15 Трижды у струй Каллихора ты наземь садилась устало, Солнцем палима, пылью покрыта, терзаема гладом[380]! Нет, о нет! О том промолчим, как Део[381] горевала. Лучше припомним, как градам она даровала законы, Лучше припомним, как жатву она совершала впервые 20 Свято, и как подложила быкам иод ноги колосья В те времена, как был Триптолем[382] в искусстве наставлен; Лучше припомним, дабы научиться бежать преступлений И своеволья, о том, как был Эрисихтон наказан. В давнее время не Книда предел, но Дотий священный[383] 25 Племя пеласгов[384] еще населяло; они посвятили Рощу богине густую — сквозь листья стреле не пробиться. Там и сосна возрастала, и статные вязы, и груши, Там и сладчайшие яблоки зрели; электра яснее Там струилась вода из протоков. Не меньше ту рощу, 30 Чем Элевсин, иль Триоп, иль Энну, любила богиня[385]. Демон благой отошел между тем от Триопова рода. И через то Эрисихтон был злым подвигнут советом: Двадцать служителей он повел с собою, могучих, Словно гиганты, способных хоть целый град ниспровергнуть, 35 Их секирами всех ополчил, ополчил топорами — И предерзких толпа к Деметриной кинулась роще[386]. Был там тополь огромный, до неба росшее древо, Тень в полуденный час для игры дарившее нимфам; Первым принявши удар, печально оно восстенало. 40 Вот Деметра вняла, как тополь страждет священный, И промолвила в гневе: «Кто дизные рубит деревья?» Тотчас она уподобилась видом Никиппе[387], что жрицей От народа была богине назначена, в руки Взявши мак и повязки, ключами же препоясавшись. 45 Кроткие речи она обратила к негодному мужу: «О дитя, что стволы, богам посвященные, рубишь, О дитя, отступись! О дитя, ведь мил ты родившим! Труд прекрати и слуг отошли, да не будешь постигнут Гневом властной Деметры, чью ты бесчестишь святыню!» 50 Он же воззрился в ответ страшней, чем дикая львица На зверобоя глядит, в горах его встретив Тмарийских[388], Только родившая чад (говорят, страшны у них очи). «Прочь! — он вскричал, — иль моим топором тебя поражу я! Что до этих дерев, то они пойдут на укрытье 55 Для чертога, где радостный пир сотворю я с друзьями!» Юноша кончил; была записана речь Немесидой[389]. Гневом вскипев, свое божество Деметра явила, — Праха касались стопы, глава же касалась Олимпа. Слуги, от страха мертвея, узрели богиню и тотчас 60 Прочь пустились бежать, в лесу топоры покидавши. Их Госпожа отпустила, людей подневольных, не доброй Волей пришедших сюда; но владыке молвила гневно: «Так, хорошо, хорошо, о пес, о пес! О веселых Ныне пекися пирах! Предстоит тебе трапез немало». 65 Так провещала она, Эрисихтону горе готовя; В тот же миг он был обуян неистовым гладом, Жгучим, ярости полным, и злой в нем недуг поселился. О, злосчастный! Чем больше он ел, тем больше алкал он. Двадцать слуг подносили еду, а вина — двенадцать. 70 Ибо гневом пылал Дионис с Деметрой согласно: Что ненавидит Деметра, всегда Дионис ненавидит. Срама такого стыдясь, своего родители сына В гости не смели уже отпускать, отговорки слагая. Как-то на игры Афины Итонской его Ормениды[390] 75 Призывали, но им ответила матерь отказом: «Нет его дома сейчас; вчера в Краннон поспешил он, Во сто быков ценой востребовать долг». Посетила Их Поликсо, Акториона мать[391], на сыновнюю свадьбу Звать вознамерясь Триопа, а с ним и Триопова сына. 80 Скорбь держа на душе, в слезах ей молвила матерь: «Будет с тобою Триоп; Эрисихтон же, вепрем на склонах Пинда ранен, лежит на одре уж девятые сутки». Бедная, нежная матерь, какой ты лжи не сплетала! Коль устрояется пир — так «нет Эрисихтона дома»; 85 Свадьбу справляет сосед — «Эрисихтон диском ушиблен», Или «упал с колесницы», иль «чистит отрийское стадо». Дома меж тем запершись, целодневно, с утра и до ночи Ел он и ел без конца, но вотще — свирепый желудок Только ярился сильней; как будто в пучину морскую 90 Все погружались бесплодно, нимало не пользуя, яства. Словно снег на Миманте иль воск в сиянии солнца, Так он таял и таял сильней, пока не остались Только жилы одни у страдальца, да кожа, да кости. Горько плакала матерь, и сестры тяжко скорбели, 95 И сосцы, что вскормили его, и десять служанок. Сам Триоп, седую главу поражая руками, Громко воззвал к Посейдону, ему не внимавшему вовсе: «О лжеродитель! Воззри на внука, если и вправду Твой я сын от Канаки, Эоловой дщери[392]; мое же 100 Семя — этот злосчастный. Когда бы стрелой Аполлона Был он сражен и его схоронил я своими руками! Ныне же мерзостный голод в его очах поселился. Или недуг отврати, иль его под свое попеченье Сам прими и питай; мои же иссякли запасы. 105 Пусты конюшни мои, на дворе моем больше не вид Четвероногих; меж тем повара, из сил выбиваясь, Уж и месков[393] моих отпрягли от большой колесницы. Он и корову пожрал, что готовила мать для Гестии, И боевого коня с ристалищным вместе, и даже 110 Самое белохвостку[394], страшившую малых зверюшек!» Все же, покуда в Триоповом доме столы накрывались, Только родимый покой об этом ведал злосчастье. Но когда от зубов ненасытных все опустело, На перекрестке дорог уселся царственный отпрыск, 115 Клянча сухие куски и стола чужого отбросы. Другом моим да не будет, Деметра, твой оскорбитель, Ни соседом моим! Не терплю соседей злонравных. Молвите звонко, о девы, и вы подхватите, о жены: «Радуйся, матерь Деметра, обильная кормом и хлебом!» 120 Как четыре коня провозят святую кошницу, Белые мастью, так нам царящая мощно богиня Белую пусть ниспошлет весну, и белое лето, Также и осень, и зиму, блюдя обращение года! Как мы, ноги не обув и волос не связав, выступаем, 125 Так да пребудут у нас и ноги и головы здравы! Полную злата несут кошниценосные жены Ныне кошницу; таков да будет злата избыток! Те, кто таинствам чужд, идите до пританея[395]; Вы ж, посвященные жены, — до самого храма богини, 130 Если шести не достигли десятков. А вы, кто во чреве Носите плод, Илифию моля, или мучимы болью, — Сколько ноги пройдут; и вас Део в изобилье Всем одарит, а когда-нибудь вы и до храма дойдете. Радуйся много, богиня, и граду даруй удачу[396] 135 Ты и согласье, в полях возрасти плоды нам и злаки, Скот возрасти, дай яблокам сок, дай колосу зрелость, Сладостный мир возрасти, чтоб жатву пожал, кто посеял. Милость яви мне, молю, меж богинями дивная силой!

ГИМН КЛЕАНФА

К ЗЕВСУ[397]

Ты, из бессмертных славнейший, всесильный и многоименныи, Зевс, произведший природу и правящий всем по закону. Зевсу привет мой! Тебя всем смертным хвалить подобает, Мы — порожденье твое и все твой образ мы носим, 5 Смертные все, что живем на земле и ее попираем. Вот почему твою мощь восхваляю и петь буду вечно. Все мироздание это, что землю обходит кругами, Движется волей твоей, тебе повинуясь охотно. Держишь « своих ты руках, никогда пораженья не знавших, 10 Молнии блеск огневой, ослепительный, вечно живущий, Молнии той, чей удар в смятенье ввергает природу; Этим огнем направляешь по миру ты разум всеобщий, Всюду проносится он, меж светил великих и малых. Ты повелитель всего, над всем величайший владыка. 15 Нет ничего на земле, что помимо тебя бы возникло, Нет ни в эфире небесном, ни в моря глубокой пучине, Кроме того, что безумцы в своем безрассудстве свершают. Ты же умеешь, однако, соделать нечетное четным, Дать безобразному вид, у тебя и немилое мило. 20 Ты согласуешь в единство дурное совместно с хорошим, Так что рождается разум, всеобщий и вечноживущий, Разум, чья сила страшна одним лишь дурным между смертных; В зависти злобной они стремятся к владениям добрых, Общий священный закон не видят, ему не внимают; 25 Если б ему покорились, то жили бы честно, разумно. Ныне ж пылают одни необузданной жаждою славы; Эти стремятся лукаво к наживе бесчестной, иные Преданы только распутству и, тело свое ублажая, Ищут одних наслаждений, взамен же страданье находят. 30 Ты же, о Зевс, всех даров властелин, темнокудрый, громовый Дай человеку свободу от власти прискорбной незнанья; Ты изгони из души неразумье и путь укажи нам К мудрости вечной, которой ты правишь над всем справедливо, Честь от тебя восприняв, и тебе будем честь воздавать мы, 35 Вечно твои воспевая деянья, как смертному должно. Нет награжденья прекрасней для смертных и нет для бессмертных, Кроме как общий закон восхвалять и чтить справедливость.

ОРФИЧЕСКИЕ ГИМНЫ[398]

К МУСЕЮ

НА ПОЛЬЗУ И ВО БЛАГО ТЕБЕ, ДРУГ!

Вот послушай, Мусей, молитву при действах священных Силы великой — тебе она более всех подобает. Царь Завес и Земля, и небесное чистое пламя Солнца с Луной, и бессчетных созвездий святое свеченье! 5 Ты, Посейдон, черновласый держатель Земли! Персефона! Ты, о Деметра святая, плодами обильная пышно! Также и ты, Артемида, о ты, стрелометная дева, С Фебом, что в Дельфах святых обитает! О ты, что имеешь Высшую честь у блаженных богов — Дионис-хороводник! 10 Духом могучий Apec и Гефестова сила святая! Пеннорожденная, ты, кто жребий дарует преславный! Также и ты, о подземный владыка, державнейший демон! Геба с Илифией, вы! Ты, Гераклова сила благая! Ты, Справедливость, и ты, Благочестье — оплот величайший! 15 Всех вас зову — и нимф знаменитых, и славного Пана, Геру цветущую, Зевса, эгидодержавца, супругу, Милую я Мнемосину и Муз призываю священных, Девять числом, и Харит, и Ор я зову вместе с Годом, Кличу Лето пышнокудрую я и богиню Диону, 20 Кличу куретов, носящих доспех, корибантов, кабиров, Кличу Спасителей высших, Зевесовых чад неистленных, Кличу Идейских богов и вестника воли бессмертных, Гермия, кличу Фемиду, блюдущую жертвы у смертных, Ночь всестаринную я призываю и День светоносный, 25 Веру и Дику зову, беспорочную матерь Законов, Рею и Крона зову и в пеплосе черном Тефию, И Океана великого, и дочерей Океана, Я и владычную силу Зона зову, и Атланта, Вечное Время зову и Стикса священную воду, 30 Ласковых кличу богов, а с ними и Промысел добрый, Демонов кличу благих для людей и гибельных смертным, Демонов кличу небесных, земных, и воздушных, и водных, С ними подземных и тех, кто в огне пребывает горящем, Кличу Семелу и Вакха со всей его шумною свитой, 35 Кличу Ино, Левкотею, подателя благ Палемона, Нику, чье сладостно имя, и с ней Адрастею-царицу, Кличу, Асклепий, тебя, о владыка, смягчающий боли, Кличу Палладу, зовущую в бой, призываю все ветры, Грома раскаты и Стороны света зову я четыре. 40 Кличу и Матерь бессмертных, и Аттиса кличу, и Мена, Кличу Уранию я и Адониса кличу святого, Кличу Начало и кличу Предел — он всего нам важнее, Все вы явитесь теперь благосклонно, с отрадой на сердце К жертвенным действам священным, к сему возлиянью честному.

I. К ГЕКАТЕ[399]

Я придорожную славлю Гекату пустых перекрестков, Сущую в море, на суше и в небе, в шафранном наряде, Ту, примогильную, славлю, что буйствует с душами мертвых, Ту нелюдимку Персею, что ланьей гордится упряжкой[400], 5 Буйную славлю царицу ночную со свитой собачьей. Не опоясана, с рыком звериным, на вид неподступна, О Тавропола[401], о ты, что ключами от целого мира Мощно владеешь, кормилица юношей, нимфа-вождиня, Горных жилица высот, безбрачная — я умоляю, 10 Вняв моленью, гряди на таинства чистые наши С лаской к тому волопасу[402], что вечно душою приветен!

II. ПРОФИРЕЕ (фимиам, стиракта)[403][404]

Внемли, богиня почтенная, демон об имени светлом, В родах помощница, радостно видеть тебя роженицам, Жен ты спасенье, одна лишь ты любишь, о добрая, деток, Быстрые роды неся, являешься там, где страданье. 5 Ты, Профирея, о добрая ключница, пестовать любишь, Радостно домам людским тебе посылать процветание, Рвущая пояс, невидима ты, но дела твои зримы. Ты сострадаешь родящим, коль роды легки — веселишься. Ты, Илифия, снимаешь страдание в миг тяжелейший, 10 Только тебя, облегченье душе, и зовут роженицы, Только в тебе забывают страдания болей родильных. О Артемида, Илифия, о Профирея честная! Внемли, блаженная, роды пошли и пребудь на подмоге, Будь мне спасеньем, раз все упасать ты на свет уродилась!

III. НОЧИ (фимиам, головни)

Буду я Ночь воспевать, что людей родила и бессмертных[405], Ночь — начало всего, назовем ее также Кипридой. Внемли, блаженная, в звездных лучах, в сиянии синем! Внемли! Отрадны тебе тишина и сон безмятежный, 5 Ты, о веселая, добрая, праздники любишь ночные, Мать сновидений, ты гонишь заботы и отдых приносишь. Все тебя любят, дарящую сон, колесницы хозяйку, Свет твой таинствен, и ты по природе, богиня, двусуща — То под землей пребываешь, то снова восходишь на небо. 10 Кругом бредя, ты играешь, гонясь за живущими в небе, Либо, коней подгоняя, к подземным богам устремляешь Бег их и светишь в Аиде опять, ведь тобой управляет Строгий Ананки закон[406], что всегда и для всех неизбежен. Ныне, блаженная, всем вожделенная Ночь, — умоляю, 15 Внемли с охотой словам к тебе обращенной молитвы, Мне благосклонно явись, разогнав мои страхи ночные!

IV. УРАНУ (фимиам, ладан)[407]

О всеродитель Уран, некрушимая часть мирозданья, Старший в роду, и начало всего и всему завершенье[408]! Куполом ты над землей, о миродержавец, простерся[409], Дом всеблаженных богов. Ты все обтекаешь дозором 5 В круговращенье своем, о страж и земли и эфира[410], В сердце твоем — бесконечный закон неизбывной природы, Ты, голубой, адамантово твердый, изменчивый видом, Всеми играешь цветами, о Крона родитель всезрячий, Высший из демонов! Мне, о блаженный, внемли, умоляю! 10 Вновь посвященного миста по жизни веди беспорочной.

V. ЭФИРУ (фимиам, шафран)[411]

О высочайшая кровля, вместилище силы Зевеса, О некрушимый, опора для звезд, для Луны и для Солнца! Ты, огнедышащий, всеукротитель, ты — искра живого! Вышний эфир, из основ мироздания ты — наилучший[412]! 5 Великолепный, исполненный света и блеска созвездий! Я, призывая, молю — пребудь безмятежным и ясным!

VI. ПРОТОГОНУ (фимиам, смирна)[413]

Я Протогона двусущего кличу, бродягу эфира[414], 4 Что из яйца появился[415], красуясь златыми крылами, С ревом бычачьим[416], начало и корень блаженных и смертных, Семя честное, священными жертвами чтимое часто, 5 Эрикепайон[417], таинственный, неизречимый, блестящий, С громом и свистом летящий, чей взор разгоняет потемки Всюду, куда понесут его быстрые крылья по миру. Ярко блистающий, свет приносящий — отсюда Фанетом[418] Я величаю его, владыкой Приапом. Антавгом[419]. 10 Семенем полный, блаженный, премудрый, -явись же, ликуя, К оргиофантам[420] на таинство их, что и ярко, и свято!

VII. ЗВЕЗДАМ (фимиам, ароматы)

Звезд небесных свеченье священно-е я вызываю, Благосвятыми словами я кличу сих демонов чистых. Звезды небесные! Чада любимые Ночи всечерной[421]! Вы, кто, кружась, обтекаете мир огненосной волною, 5 Вы, кто, сияя и вечно горя, все и вся породили, Вы — сопричастницы Мойр, указатели всяческой доли[422], Вы направляете смертных людей по божественным тропам, Вам пояса семикратные[423] зримы, воздушным скитальцам, Вы и небесные, вы и земные, вам нет истощенья, 10 Пеплос Ночи непроглядный вы сделали взору доступным, Блеском осыпав своим, о дарящие время веселью. К благосвященному действу трудов многомудрых явитесь, Вы, кто на путь наставляет, ведущий к деяниям славным!

VIII. ГЕЛИОСУ (фемиам, манна с ладаном)

Внемли, блаженный, всезрящий, имущий всевечное око[424], Светоч небесный, о Гиперион, о титан златояркий[425], Неутомимый, себя породивший, отрада живущим! Ты на востоке — родитель Зари, а на западе — Ночи[426], 5 Ор ты единственный сводишь, кружа на своей колеснице[427]. Ты, о летящий со свистом, сияющий огненным ликом, О колесничий, гонящий коней по извечному кругу, Благочестивых ко благам ведешь, нечестивым же — враг ты. О златолирник, твой бег водворяет гармонию в мире, 10 Дел указатель благих, о юноша, Ор воспитатель, Миродержатель, свирельник, бегущий огонь, кругоходец, О плодоносный, дарующий жизнь, о Пэан пестровидный, Года отец, незапятнанный, Зевс бессмертный и пылкий[428], Ясный, сияющий всем! Ты — мир обходящее око! 15 И на закате сияешь ты дивно своими лучами! О справедливый, о влаголюбивый, владыка вселенной! Верности страж, вовеки всевышний, для всех ты подмога. Око самой справедливости, жизни ты свет, о возничий! Ты, подгоняя свистящим бичом колесницы четверку, 20 Внемли мольбе, просияй для мистов приятною жизнью!

IX. К СЕЛЕНЕ (фимиам, ароматы)

Внемли, богиня, царица Селена, дарящая светом[429]! С рожками бычьими Месяц, бродящий в ночи небожитель[430]! В факелах шествий ночных, о Луна, благозвездная дева, То ты полнеешь, то таешь, и женщина ты, и мужчин[431], 5 О конелюбица[432], о плодоносная, матерь ты году, Грустное ночи светило, блестящая, вся из электра, Ты, о бессонная, ты, о всезрящая, в звездном уборе, В радость тебе — тишина и счастье благого удела, Прелестью блещешь, носящая рожки, ночи украшенье, 10 В пеплосе тонком ты кружишь, всемудрая звездная дева[433], Ныне, блаженная, добрая, в свете своем благозвездном, В полном сиянье явись, храня неофитов[434], о дева!

X. ПРИРОДЕ (фимиам, ароматы)

Ты, о Природа, богиня всемать, всеумелица-матерь[435]! Ты, о небесная, старшая, ты, о владетельный демон, Всех укрощая, сама никому не подвластна, ты — кормчий[436]! Ты всесиятельна, всепочитаема, демон всевышний, 5 Неистребимая, ты благородство мужам сообщаешь, О первородная, древняя, с опытом многим, ночная, О светоносная, неудержимая, ты, о святая, Кружишься в пляске, но стопы твои танцуют бесшумно, Ты — устроитель богов, всему ты конец бесконечный, 10 Общая всем, ты одна лишь из всех ни к чему не причастна, Самоотец, не имущий отца[437], ты быстра и отрадна, В дивном цветении все ты сплетаешь искусно, с любовью, Ты, о вождиня, о дева всепестунья, жизни носитель, Самодостаточна, ты и Харита, Пейто ты и Дика[438], 15 Ты на земле, под землей, в небесах и на море владычишь, Горечь для всех недостойных, тебе же послушным — услада, О вседаритель заботливый, о всецарица, всемудрость, Все ты растишь, ты все утучняешь и в срок разрешаешь, Мать и отец ты всему, всему ты кормилица, нянька[439], 20 Роды твои, о блаженная, скоры, плоды лреобильны, Многосемянная, все ты умеешь, ваятель владычный[440], Демон державный, о скромная, все ты в движенье приводишь, Мудрая, с опытом многим, вращаешь ты вихрем извечным Быстрый поток, всетекучая, в формах чужих пребываешь, 25 Благопрестольная, что суждено, завершаешь одна ты, О скиптродержица вышняя, тяжко гремящая громом, Всеукротитель, не знающий страха, судьба роковая, Огнедыханна, бессмертная жизнь и промысел вечный[441], Ты во всем, и все сотворила на свете одна ты[442]. 30 Ныне, богиня, молю — со счастливыми Орами вместе К нам приведи и здоровье, и мир, и всему умноженье!

XI. ПАНУ (фимиам, смеси)

Пана пастушьего мощного кличу — он все в этом мире[443] — Небо и море, бессмертный огонь и земля всецарица, Все это — Пан, ибо все это пановы части и члены[444]. Ор сопрестольник, гряди, о блаженный прыгун, крутобежец, 5 О козлоногий вакхант, исполненный божьего рвенья, Резвая песня твоя сообщает гармонию миру[445][446], Вождь привидений и призраков, ужас для смертных, подзвездный[447], В радость тебе — козопас у ручья или пастырь со стадом, Видящий зорко, охотник, друг Эхо, ты с нимфами пляшешь[448], 10 Всепородитель, раститель всего, многославнейший демон, Миродержавец, Пэан плодоносный[449], светящий, пещерный, Тяжкогневливый, ты истинный Зевс, венчанный рогами[450], Это ведь ты равнину земли незыблемой сделал, Ты оттеснил неустанного моря тяжелую влагу, 15 Землю вращая в волнах Океана кружением вечным[451], Воздух питающий — ты, что жить позволяет живому, И невесомого пламени ты и краса и основа — С легкостью все несовместное сходится волей твоею Промысел твой, коль захочешь, природу всего переменит, 20 Смертный ли род человечий, иль мир, беспредельно широкий. Ныне, вакхант вдохновенный, блаженный, гряди к возлияньям Благосвященным и добрую жизни кончину пошли нам, Панова страха стрекало прогнав за пределы земные!

XII. ГЕРАКЛУ (фимиам, ладан)[452]

Духом огромный Геракл, титан многосильный, могучий, С крепкими дланями, непобедимый, вершитель деяний, Видом изменчивый, года отец, благомысленный, вечный, Неизречимый, свирепый, молимый людьми неустанно, 5 Сердцем всесильный, великая крепость, стрелец, прорицатель, Всепородитель, всеядец, всевышний, всеобщий заступник, Неукрощенное племя чудовищ для смертных смирил ты, К миру стремясь драгоценному, миру — растителю юных, Перворожденные стрелы твои, как молнии, блещут, 10 Лучшая поросль Земли, самородный и неутомимый, Славный Пэан, вкруг чьей головы — и ночь, и денница! Подвигов ты двенадцать пронес от востока на запад, Ты, о бессмертный, незыблемый, опытный и бесконечный. Ныне, блаженный, гряди и, ветвью в руке помавая, 15 Нас от болезней избавь, отведи заблуждения злые! Кер вредоносных[453] пернатые стрелы твои да изгонят!

XIII. КРОНОСУ (фимиам, стиракта)[454]

Пышущий пламенем отче мужей и богов всеблаженных, В мыслях изменчивый, ты, о Титан незапятнанный, мощный! Все истребляя, ты снова растишь, умножая, и держишь Несокрушимые цепи всего бесконечного мира. 5 Крон-всеродитель всееечный, вещатель коварных глаголов[455], Отпрыск богини Земли и звездами полного Неба, Младших родитель богов, о Реи супруг, Промыслитель, Родоначальник, живущий в любом уголке мирозданья, Хитролукавый умом[456]! Услышь умоляющий голос, 10 Жизни счастливой пошли, о благой, благую кончину!

XIV. РЕЕ (фимиам, ароматы)[457]

Рея-владычица, ты многовидного дщерь Протогона! Лев-быкобоец впряжен в святую твою колесницу, Звонкая медью, ты любишь неистовства в громе тимпанов, Матерь Зевеса, владыки Олимпа, эгидодержавца. 5 Видом светла и всечтима, блаженная Крона супруга, Любы тебе среди гор завыванья ужасные смертных, Рея воинственно шумная, с мощной душой, всецарица, Ты первородица, лгунья, спасаешь и все очищаешь, Матерь единая вышних богов и смертного люда, 10 Ведь от тебя — и просторы земли, и высокое небо, Ветер и море, о воздуховидная, легкая в беге! Ныне, богиня, гряди во спасенье с душой незлобивой, Мир принеси нам и с ним — благое стяжанъе богатства, Прочь за пределы земли и Кер отгоняя, и горе!

XV. ЗЕВСУ (фимиам, стиракта)[458]

О многочтимый Зевес, о Зевес не губимый вовеки[459], Ты нам — свидетель, ты — наш избавитель, ты — наши молитвы! С помощью, царь наш, твоей головы на свет появились[460] Матерь богиня земля и гор вознесенные кручи. 5 Море и прочее все, что под небом широким воздвиглось. О скиптродержец Кронид, низвергатель, могучий душою, Всепородитель, начало всего и всему завершенье! Недр сотрясатель, ты все насаждаешь, растишь, очищаешь, Зевс всетворящий, хозяин перуна, и грома, и молний, 10 Мне, многовидный, внемли, подай беспорочное здравье, Мир, что для нас — божество, и слагау богатства честного!

XVI. ГЕРЕ (фимиам, ароматы)[461]

Гера воздушная, в складках одежд темно-синих 6ΟΓΗΗΗΪ О всецарица блаженная, Зевса делящая ложе! Шлешь дуновенья, живящие душу, достойным и добрым, Матерь дождей, пестунья ветров, ты все порождаешь. 5 Нет нигде ничего, чье рожденье тебе непричастно, В тучу святую сокрывшись, ты все меж собой сопрягаешь, Властвуешь всем ты одна, над всеми, богиня, владычишь, Жизни поток потрясая воздушным пронзительным вихрем. Ныне, блаженная, многоименная, ты, всецарица, 10 К нам, о богиня, гряди с сияющим ласково ликом!

XVII. ПОСЕЙДОНУ (фимиам, смирна)[462]

О черновласый держатель земли Посейдаон, внемли мне! Конник, держащий в руках трезубец, из меди отлитый, Ты, обитатель глубин сокровенных широкого моря, Понтовладыка, что тяжкими мощно грохочет валами! 5 О колебатель земли, что, вздымая могучие волны, Гонишь четверку коней в колеснице, о ты, дивноокий, С плеском взрываешь соленую гладь в бесчисленных брызгах, Мира треть получил ты в удел — глубокое море, Тешишься, демон владыка, средь волн со зверями морскими, 10 Корни земные хранишь, блюдешь кораблей продвиженье. Нам же подай честное богатство, и мир, и здоровье!

XVIII. К ПЛУТОНУ[463]

Духом великий, о ты, обитатель подземного дома В Тартара мрачных лугах, лишенных сияния света, Зевс Хтонийский, прими, скиптродержец, с охотою жертвы, Ты, о Плутон! От всей земли ты ключами владеешь, 5 Смертному роду даришь урожаи в богатые годы. Треть мирозданья удел твой — земля, вседарящая почва, Недра бессмертных богов, подпора крепчайшая смертных. Ты свой трон утвердил среди области вечного мрака, Средь необъятных просторов лишенного воздуха ада, 10 Черного близ Ахеронта, держащего корни земные[464]. Многоприимный, ты смертью над смертными властвуешь мощно[465], О Евбулей! Ты прекрасное чадо священной Деметры[466] В жены похитил, схватив на лугу, и понес через море Вдаль на четверке коней прямо в Аттику, в край Элевсинскии: 15 Есть там пещера — врата ее путь открывают к Аиду. Ты, о единый судья деяний и явных, и тайных! О вседержитель, о самый священный, о блещущий славой, В радость тебе — благочестное дело вершения таинств! О, призываю, гряди с благосклонным веселием к мистам!

XIX. ЗЕВСУ КЕРАВНУ (фимиам, стиракта)[467]

Отче Зевес, ты хлещешь грохочущий мир, озаряя Вспышками молний его во всевышних пределах эфира, Громом божественным ты потрясаешь престол всеблаженных, Огненный молнии столб среди туч всесплошных возжигаешь, 5 Мечешь дожди, и смерчи, и удары могучего грома, Бурные молнии льешь, всепалящие, силы ужасной, Словно потоки огня, и низкими тучами кроешь Войско нахохленных птиц, перепуганных, полных смятенья. Молнии чистой стрела возникает средь грома внезапно, 10 Непобедимо сквозь вихри с безмерным проносится свистом, Неодолимая, неотвратимая, страшная в гневе Острая неба стрела слетает в пронзительной вспышке, Море окрест озарив, — и трепещут и суша, и воды, Звери к земле припадают, как грохот ушей их коснется, 15 Вспышки же слепят глаза порою, как в глубях эфира С ревом грохочет гроза, и, неба хитон разрывая, Ты, о Зевес, посылаешь с небес перун свой слепящий. Ныне, блаженный, молю — на пучины и горные выси Лучше свой гнев обрати, а уж нам твоя ведома сила! 20 Наше приняв возлиянье, пошли утешение сердцу, Жизнь со спокойной душой, с Гигиеей владычицей вместе Мир ниспошли, многочтимого бога, что пестует юных! Дай нашей жизни цвести, благородными мыслями полнясь!

XX. ЗЕВСУ АСТРАПЕЮ (фимиам, манна с ладаном)[468]

Кличу великого, чистого, яркого, слышного всюду! Туч темноту освещая, грохочет он в огненном блеске, Светочем молний горя, пробегает по небу раскатом, Тяжкий во гневе, вселяющий ужас, святой, необорный 5 Молниевержец Зевес всеродитель, о царь величайший, Сладкую жизни кончину с собой принеси благосклонно!

XXI. ТУЧАМ (фимиам, смирна)[469]

Тучи воздушные, странницы неба, кормилицы всходов, О дождеродицы, носит вас по миру ветров дыханье, Влажнодорожные, полные грома и пламени молний! Ваши воздушные складки таят ужасающий грохот, 5 Кажется, войско напало, когда раздирает вас ветер. Ныне молю вас, о росные, ветром душистым повеяв, Влагу — плодов пропитанье — на мать нашу землю пошлите!

XXII. ТЕФИИ (фимиам, манна с ладаном)[470]

Я совоокую Тетис зову, Океана супругу, В пеплосе синем царицу, что легкие волны колеблет, Сладостновеющим ветром дыша на приморскую землю. Ты крушишь о прибрежные скалы валы-исполины 5 И, усмирив, посылаешь на берег спокойно и мягко. Ты кораблями красуешься, ты, о пестунья чудовищ, Влажнодорожная матерь Киприды и туч мраковидных, Матерь нимф ключевых и речных, изобильных водою, Ныне внемли мне, молю, многочтимая, будь благосклонна, 10 Помощью будь и пошли кораблю попутные ветры!

XXIII. НЕРЕЮ (фимиам, смирна)[471]

Корни моря блюдущий, живущий в сияющей сини, Ты, кто гордится прекрасным потомством — ведь в волнах резвятся Все пятьдесят твоих дочерей, о Нерей многославный! Ты — предел земли, дно моря, всего ты начало, 5 Ты и Део священный престол теснишь, заключая Мощные ветры, тобою гонимые, в глубях ущелий. Внемли! От землетрясений храни, умоляю, и мистам Счастье и мир ниспошли и здоровье с целящею дланью!

XXIV. НЕРЕИДАМ (фимиам, ароматы)[472]

О цветоокие, чистые нимфы морского Нерея! Влажнодорожные, хором веселым резвитесь в глубинах, Девы числом пятьдесят, в волнах вы ликуете буйно, Мчитесь вы на колесницах, красуясь упряжкой тритонов[473], 5 Или на спинах чудовищ морских, произросших средь моря, Или ныряете в самую глубь тритонийской пучины, Влажной дороги бегуньи, танцовщицы, кружите в пляске, Моря бродяги, дельфины, вы плещетесь в синем сиянье, О, умоляю вас, многое счастье вы мистам пошлите! 10 Первыми справили вы обряд посвятительных таинств[474] Благосвященному Вакху и Ферсефонее пречистой[475], С вами же вместе — и царь Аполлон, и мать Каллиопа[476].

XXV ПРОТЕЮ (фимиам, стиракта)[477]

Ныне Протея зову, что ключами от моря владеет. Перворожденный! Явивший основы всей нашей природы, Ты вещество изменяешь священное в множестве видов, О многочтимый, премудрый, о знающий все в настоящем, 5 Равно и прошлое все, и то, что свершится в грядущем, Всем обладая, меняешься сам и все изменяешь! Ты лишь один из бессмертных, что снежный Олимп населяют, Кто облетает и небо, и море, и шири земные. Ведь порожденье всего — в Протее уже предлежало. 10 Отче, гряди с попечением добрым к творящим обряды! Дай по делам нашей жизни счастливой благую кончину!

XXVI. ГЕЕ (фимиам и все семена, кроме бобов и ароматных)[478]

Гайя-богиня, о матерь блаженных и смертного люда, О всекормящая, о всецарящая, всепогубитель, Ты, о всесильная, ты плодоносная, Орами блещешь Ты — основа бессмертного мира, всепестрая дева. 5 О плодовитая, роды твои — урожай многовидный, С грудью высокой, почтенная, вечная, с долей счастливой, Сладко дышащая зелень отрадна тебе, многоцветной, Любишь дожди ты, а космос, искусник всехитрый, светила Вертит вокруг тебя вечнотекущим могучим потоком. 10 Ныне, богиня блаженная, с радостью множь урожаи? Будь благосклонна во всякое время, нам счастье даруя!

XXVII. МАТЕРИ БОГОВ (всевозможные ароматы)[479]

О богочтимая, о всекормилица, матерь бессмертных, Мощная силой богиня, явись, госпожа, по молитве! Ныне впряги в колесницу свою со стремительным летом Львов-быкобойцев, о ты, скиптродержица оси небесной! 5 Трон твой — среди мирозданья, великая, — вот и владеешь Всею землей, и смертных даришь ты благим пропитаньем, Ты породила на свет и богов, и род человечий, Власть твоя вечна над всеми морями и реками всеми, Гестией кличут тебя, называют дарящей богатства, 10 Любо тебе осчастливливать смертных превсяческим благом. Ныне к обряду гряди, о царица, что любишь тимпаны, Страстью разящая, Неба дитя «и Крона супруга, Всеукротитель, фригиянка, старшая, жизни пестунья, Шествуй приветливо к нам, усладись почитанием нашим!

XXVIII ГЕРМЕСУ (фимиам, ладан)[480]

Слушай меня, о Гермес, сын Майи, о вестник Зевеса! Сердце имущий весильное, ты, состязаний блюститель, Смертных владыка, со множеством замыслов, Аргоубийца! О мужелюбец, в крылатых сандалиях, слов прорицатель, 5 В радость тебе и борьба, и обман, и коварство, о хитрый, О толкователь всего, беззаботный, о выгод даритель[481], Ты, безупречный, и мира защиту в руках своих держишь, О Корикиец[482], пособник, пестры твои хитрые речи, В деле помощник, о друг для людей в безвыходных бедах, 10 Ты — языка величайшая сила, столь чтимая в людях, Внемли и жизни моей благое пошли окончанье — Быть на ногах, в наслажденьях ума и в памяти твердой.

XXIX. ГИМН ПЕРСЕФОНЕ[483]