Алишер Навои
Язык птиц
1 ВО ИМЯ АЛЛАХА, МИЛОСТИВОГО, МИЛОСЕРДНОГО
Пой, о птица души, сокровенное слово, Речь веди в прославленье творца всеблагого. Он — создатель всех тварей, их плоти и тела, Он и в тленном и в вечном — везде без предела. Он пером созиданья начала начал Сотворению мира чертеж начертал. Девяти небесам дал он силу вращенья. Недоступными сделал их для постиженья. 5 Цветом ночи и дня небосвод он украсил, Светом солнца и звезд даль высот он украсил. На небесном персте, словно ноготь, луна, А на нем полумесяца лунка видна. Он движеньем планет наделил поднебесье И в просторах небес дал земле равновесье. Повелел — лик земной струи ливня омыли, И очистил он землю от грязи и пыли. Сушу, словно суда, поместил он в моря, — Горы держат их, будто суда — якоря. 10 Он одел океаны тяжелою тучей, Чтоб не вспенило солнце их лавой кипучей. Мир добра он явил в своем благостном даре, И в тоске захлебнулись подводные твари. Дал он ливням весенним чудесную мощь, И в жемчужницах перлы взлелеял тот дождь.[1] Жемчугам дал он блеск, лишь сиянию равный, Чтоб им быть украшеньем в короне державной. Цвесть весне он велел под созвездием Овна, Ночь и день на Весах были взвешены ровно. 15 Дал дыханье Исы он рассветным ветрам, Мертвый дол оживил, зелень вырастил там.[2] Дивный блеск даровал он расцветшим полянам, И сады засверкали в цветенье багряном. Напоил он ветра благовонной струею, И вскормил он деревья сопревшей землею. Он рассветы камфарной одел белизной, В черный мускус украсил он сумрак ночной.[3] Солнцу в полдень светить в вышине повелел он, Быть светильником ночи луне повелел он. 20 Сколько дива явил он в степях и долинах, А еще, верно, больше — в подводных глубинах. Он в степях быстроногих зверей сотворил, А плавучих — стократ для морей сотворил. Дал в степях он разбег ураганам летучим, Дал бурление волнам он в море кипучем. И навеки поссорил он пламень с водою, Твердь земную и воздух сопряг он враждою.[4] Те четыре стихии зиждитель всех сил, Сотворив человека, в единстве явил.[5] 25 Сделал он человека вершиной творенья, Нет в созданьях земных человеку сравненья. Кладезь мудрости в сердце его заключил он, И в тайник тот свое существо заключил он. Чудной тайны хранилище эта казна, . Талисманом творенья ей сила дана. Талисман ты хранишь, тайну чтишь величаво, — О душа! Твоему сотворению слава! Рассказать о сокровище тайн человека Ни земле недоступно, ни небу от века. 30 Но явлен был и тот, кто, прияв сей тайник, Тьмою злобы сгубил человечий свой лик.[6] Был и он среди тварей признаньем отмечен, Тайников «Сокровенного» знаньем отмечен.[7] Был увенчан от бога он высшим почетом, Вознесен он судьбою был к горним высотам. Создан избранным быть, он в величье таком В сонме ангелов признанным стал вожаком. В сонме ангелов чтимый, он люб был собратьям, А отвергший его был покаран проклятьем. 35 Было так: среди джиннов и ангелов главный, Над вселенной он властвовал волей державной.[8] Долго — тысячи лет — он радетельным был, Перед волей творца благодетельным был. Ни единого места в природе не сыщешь, И на всем голубом небосводе не сыщешь, Где бы он преклоненья пред богом не ведал, Где бы счастья в смиренье убогом не ведал. И, познавши добра благодатную суть, Он без думы о боге не мог и вздохнуть.8 40 Но, познав единение с высшей святыней, Преисполнил он душу и сердце гордыней. Взор от дива того отрешив дерзновенно, Он с собратьями уж не склонялся смиренно. Не склонив головы, и с корыстью в уме, Он увяз головою в позорном ярме. Он связал себе шею повязкой собачьей, Он сдавил себе сердце острасткой собачьей. Стал он людям злодеем заклятым навеки, Стал для веры врагом-супостатом навеки. 45 И до судного дня лишь беду ему знать, И жестокую кару в аду ему знать. Так вот доблестный муж, знавший высшую славу, От гордыни поддался строптивому нраву. И навеки проклятым презренный пребудет, Грех его назиданьем вселенной пребудет. Бог из горсточки праха создал существо, Чудо чуд человеческий образ его! И, явив себя людям сокрытою тайной, Среди всех наделил он их властью бескрайной. 50 Но один за строптивость покаран был богом, А покорный вознесся в величии строгом. Одному — быть избранником бог повелел, Быть другому изгнанником бог повелел. Одному — жить навеки с поклятьем судил он, А другому — быть другом собратьям судил он. Кто бы что ни свершил — он все видит и знает, Все, что есть, чего нет — это он совершает. Людям мудрость его понимать не дано, Человеку постичь ее не суждено. 55 То деяньем зовут, что создатель содеет, Только то — разуменье, что он разумеет. Он один — падишах, не найти ему равных, И сподвижников нет у него равноправных. И всему, что создал, ты, творец, — сто. похвал: Кто бы что ни хвалил — он тебя восхвалял! Ты один вездесущ, ты — живого услада, Ты — единство и сила, и мощь, и отрада. И единство, и суть — все в тебе воплотилось, Ты — могущество, жизнь, милосердие, милость. 60 Океан твоего милосердья широк, Как бы волны грехов ни бурлили поток. 2 МОЛЕНИЕ ПЕРЕД СВЯТЕЙШИМ ЗИЖДИТЕЛЕМ БЛАГ О ПОСРАМЛЕНИИ ЕГО ПРОМЫСЛОМ (НЕДОСТОЙНОГО РАБА] И О ПОВЕРЖЕНИИ [ЕГО] ВО ПРАХ УНИЖЕНИЯ ЗА СТЫД СЕЙ
О господь, я собою смущен беспредельно, Изумлен и растерян, смятен беспредельно.[9] Своеволием сломлен, гордыней отравлен, От добра отрешен и злонравьем подавлен. Опьянило мне душу роптанья вино, И на сердце от власти пороков темно. Сотни помыслов гордых мне злоба внушила, И напала шайтанов несметная сила.[10] 65 Сколько есть их — накинулись стаей большою, Разорили набегом мне сердце с душою. Ах, я злую одну несравнимою звал, Сам влюбленный, ее я любимою звал.[11] Как от мук той жестокой бывало мне жутко: Я от гнета стонал и лишался рассудка. От огня ее уст жгло мне душу и тело, От кудрей и от родинок — жизнь почернела. От ее сладкоречья умолк мой язык, Пред ее красотою мой разум поник. 70 Счастье встреч, боль измен — это жизнь и могила, Счастье дарит покой, боль меня погубила. Но от боли измен я вином утешаюсь, А от чаши свиданий я жизни лишаюсь. Понял я: хуже смерти томленье разлук, Губят душу стократ стоны бедствий и мук. Только вспомню ее — жизнь засветит мне снова, Все мечты — лишь о ней, нету в сердце иного. В дни разлуки не дружен я с мыслью другою, Ты ведь знаешь: я правду сказал пред тобою. 75 Как жестоко в разлуке томленье мое! Лишь о ней пред тобою моленье мое. О аллах! Пусть я буду покаран презреньем, Если разум мой предан столь низким моленьям. Тьмою ум мой окутан такою густою, Что в глазах мне затмило весь мир чернотою. Весь мой век все мольбы мои были чужды Истым нуждам, о ты, сам не знавший нужды! И ни разу не пал я во прах со смиреньем, Чтобы пасть на меня не пристало каменьям. 80 Я даянием нищего не удостою, Не взгордившись тщеславно своей добротою. И твои имена я в себе не берег: Только с помощью четок припомнить их мог. Все деянья вершил я с корыстным расчетом, Об утробе был суетным предан заботам. Пусть ни в ком столько злобы вовеки не будет, Даже в дьяволе — не в человеке — не будет! За мои прегрешенья гнетет меня стыд, Сердце мука терзает и скорбь леденит. 85 От раскаянья нет мне в сей жизни отрады, Совесть лютая губит меня без пощады. И от всех этих язв и пороков постылых Отыскать исцеление сам я не в силах. Не от умысла сих прегрешений вина, Но и смертью карать тебе воля дана! Если края-конца моим бедам не будет, А тебе дар прощенья неведом не будет, Милость бедам моим, исцеленье пошли мне, Покаянье, слова наставленья пошли мне, 90 Милосердьем ко мне снизойди, добротой И прощеньем греха моего удостой. Доброты твоей светоч в душе ты зажги мне, Все, что чуждо тебе, в сердце сжечь помоги мне, Дух мой, скованный путами бренного тела, Отреши от любого злонравного дела, Ибо птице души дальний путь предстоит, Ей над садом мирским вдаль взглянуть предстоит. Ведь и птица, взлетая в парении смелом, Свой полет устремляет к наземным пределам. 95 Я молю: будь мне в каждом деянье советом! Если ж я не сумею быть верен обетам, Пусть меня осенил бы, от бед уберег Тот, кого ты заступником грешных нарек![12] 3 БЛАГОСЛОВЕНИЕ ЭТОЙ КНИГЕ ВОСХВАЛЕНИЕМ ГЛАВЫ ВСЕХ ПРОРОКОВ И УКРАШЕНИЕ ЕЕ ПОХВАЛОЮ ЗАСТУПНИКУ ГРЕШНЫХ[13]
Он — глава всех пророков, посланник благого, Он большому и малому — суть и основа. Даже прежде Адама он был уже сущим, Был пророком, великие тайны несущим. До творенья еще оставалось шесть дней, А сиянье его рдело солнца сильней. 100 И за свет свой обрел он сторицею славу, Возлюбил его бог, словно чадо, по праву. Бог велел быть векам, беспредельно грядущим, До того, как отец человеков стал сущим.[14] А когда он был создан, его красота Дивным светом пророка была залита. С Евой быть ему богом даровано было, И краса его солнце собою затмила. А когда всеблагой Сифа в чада судил им, Свет челу его послан был тем же светилом. 105 От него и на чадо их свет снизошел, Был и к сыну их милостив света посол. Стал союз их сокрытым величием дорог, — Так жемчужница перлы таит между створок. И они укрепляли друг друга в той силе, А потом Абдуллаху то благо вручили.[15] Он хранил на него снизошедший обет, И в жилище его воссиял этот свет. Из жилища его показалось светило И сиянье пророчества миру явило. 110 То—не свет, это — тень от всевышней десницы, Ярче солнца пределы ее и границы. Знамя веры полуденным светом взвилось, Мрак безверья пронзен был лучами насквозь. Это солнце явила обитель святыни, Чье величье превыше подоблачной сини. И когда засияла звезда эта в Мекке, Пали идолы ниц перед нею навеки.[16] Кто не верил, разбужены были навек, И они поклонились той силе навек. 115 Знамя веры взвилось выше облачных граней, Меч закона взострился добром предписаний. И благого пророчества твердая сила . Все народы в единый народ превратила. Чудный промысел свет небывалый возжег, Всю вселенную ярким сверканьем облек. Нечисть идолов сразу во прах сокрушилась, И неверным величие бога открылось. Сделал внятной он веру в единого бога, Возвестив ее людям достойно и строго.[17] 120 И, прославивши единобожьем себя, Возгласил он посланником божьим себя. Став в сокровищах мира жемчужиной ценной, Был он данным от господа благом вселенной. Чада все, все супруги его непорочны, И потомство, и слуги его непорочны. Сто похвал и стократ восхваленья чиня, Да пречтут его люди до судного дня! Всем приверженцам верным его—восхваленье, Чадам, слугам примерным его—восхваленье! 4 О ГОРНЕМ ПАРЕНИИ ПТИЦЫ АНКО В КАФОПОДОБНЫХ ВЫСОТАХ ПОСЛАННИЧЕСТВА И СОКРОВЕННОЕ ПОВЕСТВОВАНИЕ РЕЧАМИ ПТИЦ О ЕДИНЕНИИ С ИСТИННЫМ ВОЗЛЮБЛЕННЫМ[18]
125 В ночь, когда тот приближенный к небу властитель Был создателем в горнюю призван обитель, Он покоился в келье своей потаенной, От заботы о мире земном отрешенный. И дошел к нему духа всевышнего зов, И прорек ему весть сотворитель миров. Длань господня наполнилась молнийным блеском, И его не сжигало в сверкании резком. Дух воззвал: «Ты к всевышнему близок душою, Люб ему ты — так будь с ним и плотью земною! 130 Оседлай этот свет, что сияние льет, И да будет стезею тебе небосвод!» Он воссел на коня по велению зова, — Было внятно, откуда исходит то слово. И скакун благодатный вознес его в выси, И шаги его звоном небес отдалися.[19] И вознесся до месяца бег скакуна, И от солнца того стала полной луна. Стяг подняв до второй поднебесной лазури, Он, летя, осыпал жемчугами Меркурий. 135 Конь его и до третьего взвился предела, И Венера ему песнопения пела.[20] И пригнал скакуна он в четвертый чертог, И сверкание звезд он сияньем облек, , И пустил он коня прямо к пятому слою — Марс промчался, Юпитер прошел стороною. И когда он пронесся с Юпитером рядом, Блеск светила сиял ему благостным взглядом. А к седьмому пределу направил он шаг — И в сиянье господнем рассеялся мрак. 140 И еще миновал он два неба сверх мрака, И предстал ему купол высот зодиака. И предстал ему Овен в том горнем полете, И настиг он Тельца, словно лев на охоте. И склонились пред ним Близнецы для услуг, Даже Рак распрямился и двинулся в круг. Лег к ногам его Лев, как собака, покорно, И Колосья, как жемчуг, рассыпали зерна.[21] И Весы равновесье душе его дали, И отраву убил Скорпион в своем жале. 145 Полумесяцем лук свой поставил Стрелок, Золотою газелью предстал Козерог. Водолей взял в речах его влагу живую, И для Рыб в них журчали живящие струи. И, почтивши созвездия этою славой, Выше он устремил бег коня величавый. И к небесному трону вознес он свой стяг, На скрижали небес лился свет его благ. И в бескрайнем пространстве небесном витал он, Небеса полня ладом чудесным, витал он. 150 И утихли возвестник и конь присмиревший, Словно крылья у птицы, в пристанище севшей. Радость сердца послали стихии ему И разбили оковы мирские ему. И с себя совлачил он одежды гордыни, И огонь человечности рдел в нем отныне. И с себя он совлек своелюбья тенета, О других ему стала привычна забота.[22] Ветер, землю и пламя с водой он забыл, Где мое, где твое — мир мирской он забыл. 155 И обрел он прибежище в вечном чертоге, И вели его к вечным пределам дороги. Пало семьдесят тысяч завес — не осталось, Покрывал и преград для чудес не осталось. И когда сонм препятствий погубленным стал, Сей избранник в тех высях возлюбленным стал. И, взывая к аллаху, он пал у порога, И в двух луках пространства увидел он бога.[23] Вопль к аллаху исторг он всей жаркостью пыла, И чему суждено было стать, то и было. 160 Взор его ослепило сияньем слепящим, Мысль исчезла в сверканье, навстречу светящем. Сан обрел он, неведомый людям от века, Недоступный вовек естеству человека. Тленной сути земной в нем тогда не осталось, Своелюбия даже следа не осталось. Тленной сути начало земное ушло, Все, для благостной сути чужое, ушло. И красу всеблагого узрел он очами, В единенье проникся благими речами. 165 Девять на десять тысяч речений постиг он, Славен в тысячи крат, стал сторицей велик он. И за падших, за все их грехи он просил, За деянья их, злы и лихи, он просил. Что просил он — в предвечном чертоге обрел он, И у бога искомое в боге обрел он. И, сподобившись зреть упований свершенье, Тих и благ, он вернулся с пути вознесенья. Воссиял единеньем предвечный чертог, И веленьем его мир устроиться смог. 170 В восхожденье он был, словно перл, просветленным, А вернувшись на землю, стал морем бездонным. Все постиг и узнал он в мгновение ока, И мгновенно вернулся, вознесшись высоко. И, вернувшись из горнего мира вершин, Дал он этому миру порядок и чин. Сколько нас — и заблудших, и грешных, и хилых, — Страха нет в нас, доколе'понять будем в силах, Что такой вот заступник, высокий раденьем,— И опора и щит нашим всем прегрешеньям! 175 О творец! В день, когда защитит нас пророк, Всех, кого призовет он, прими в свой чертог. Сто несчитанных тысяч заблудших и грешных Да найдут его милость в щедротах нездешних. И Фани да пребудет в их сонмище бренном, Да не сделай его в милосердье забвенным![24] 5 ВОЗВЕЩЕНИЕ ОБ ИСТИННОМ ПОВЕЛИТЕЛЕ ПРАВОВЕРНЫХ АБУ БАКРЕ, ДА БУДЕТ ДОВОЛЕН ИМ АЛЛАХ[25]
Друг султана пророков в благой его вере, Он — второй из двоих, обитавших в пещере.[26] Быть наперсником тайн удостоенный чести, Был с пророком он в горе и в радости вместе. 180 Он народам вселенной — глава и вожак, Был он первым из первых радетелем благ. Средь поборников правды радетелем был он, Людям веры всегда благодетелем был он. Был в пещере он другу опорою верной, И за это тот дал ему имя «Пещерный».[27] Он в пещере сокровище строго стерег — Как дракон, что лежит у порога, стерег. Он во мраке пещеры томим был страдою, Но обрел там источник с живою водою.[28] 185 Словно клад, он с божественным кладом в соседстве Был сокрыт под развалом обители бедствий. Пусть тогда ключ живой не забился пред ним, — Ведь пока мир живет, он пребудет живым! Если ж ногу змея поражает отравой, Лишь живая вода полнит силою здравой. Он преемником блага был сделан пророком,— Вместо солнца луна встала в небе высоком. И когда светоч солнца пошел на закат, Лунным светом стал дом правой веры объят. 190 О творец! Пусть до судного дня это пламя Не иссякнет сияньем, горящим в исламе! ПРИТЧА
После смерти пророка отступники сворой Полагая, что власти лишь он был опорой, На пути правой веры затеяли козни, Совершали набеги в пылу своей розни, И опору ислама — подушный побор Порешили навек отменить с этих пор. И во гневе избранник изрек свою волю: «Мы в законах пророка и малую долю [29] 195 Изменить почитаем немыслимым делом, — Да предать посягнувших и саблям, и стрелам!» Кто о благе закона душою радел, Да найдет он в делах своих вечный удел! Кто же мог совершить подвиг благости верной? Только он — Абу Бакр, по прозванью «Пещерный»! 6 ПОВЕСТВОВАНИЕ О СПРАВЕДЛИВОМ ПОВЕЛИТЕЛЕ ПРАВОВЕРНЫХ ОМАРЕ, ДА БУДЕТ ДОВОЛЕН ИМ АЛЛАХ[30]
Был пророку он другом в раденье примерном, В справедливости — мужем, достойным и верным. Зло с добром различающий праведным оком, Свет он лил и над западом, и над востоком. 200 Равных благостью не было в мире вовек, Не бывало в подоблачной шири вовек. Блюл законы он — шаху пророков подмога, Справедливость и веру он пестовал строго.[31] От щедрот его все получали досыта, А себе растирал он кирпич вместо жита. Благу мира всего тех высот не достичь: Клал на место, как зодчий, он каждый кирпич. Плоть смирял он в молитвах благого почина, Ради истины мог он убить даже сына. 205 И михраб, и минбар верой правою рдели, Его правды лучи над державою рдели.[32] Меч его в кущи сада закон превратил, Стан неверных в развалины он превратил. Снял венец с побежденных во гневе он скором, А владык нечестивцев обрек он поборам. Пал Иран усмиренный, покорен победам, Городам тех земель стяг арабов стал ведом.[33] Дал сподвижникам он все добро тех владык, — Дом безверия гнев правоверных настиг! ПРИТЧА
210 Как-то войско его Мадаин захватило, И казну как добычу дружин захватило.[34] Сколько лет и веков и в труде, и в печали Клад сокровищ султаны в казну собирали! Все богатства забрав, их сложили пред ним, Обозреть их — рассудок бессильем томим! Не взглянув на добычу и краешком ока, Повелел он в казне сохранять все до срока. Мол, воителям это не будет в подмогу, Если каждому в руки раздать понемногу! 215 Кем поступок сей праведный мог быть свершен? Лишь Омаром, такой утвердившим закон! 7 ПОХВАЛА СВЕТОЧУ И ПОВЕЛИТЕЛЮ ПРАВОВЕРНЫХ ОСМАНУ, ДА БУДЕТ ДОВОЛЕН ИМ АЛЛАХ[35]
Был он кладезем скромности, светочем взгляда, И в очах его рдела для света услада. Кладезь верности, клад с драгоценной добычей, Море кротости, скопище высших отличий! Был как шейх, как имам он Мединою чтим И, преемник двух шейхов, наследовал им.[36] [37] Был он божьим веленьем сбиратель Корана, Людом прозван Османом он, сыном Уффана.[38] 220 Дух святой в откровенье послал божье слово — Дар пророчеств заступника грешных благого. И от срока того до Османовых дней Было скрыто то слово в темнице скорбей. Все стихи, что хранили арабы в достатке, Он собрал, повелев их устроить в порядке. Суры вписывать правильным чином велел он, Быть всей книге диваном единым велел он.[39] То свершенье прославить сумело его, Благ народ, что наследует дело его! 225 И кому ж бог судил долю выше и чище — Дважды свет его зрило Османа жилище! [40] ПРИТЧА
Говорят, что однажды пророк справедливый, Воссиявший народу звездою счастливой,[41] Удалился от ждавших его на пороге И сидел, отдыхая и вытянув ноги. И входило к нему много знатных друзей — И почтенных, и славой высоких людей, Но в покое благого ничто не менялось, И блаженная нега его продолжалась. 235 Но едва показался Осман на пороге, Он втянул под себя отдыхавшие ноги. Кто стыдливость и совесть в себе сохранит И в ответ получает и совесть, и стыд. Кто бывал у пророка в таком вот почете, Тот достоин хвалы, что о нем ни речете! 8 О БЛАГОСЛОВЕННОМ ПОВЕЛИТЕЛЕ ПРАВОВЕРНЫХ АЛИ, ДА БУДЕТ ДОВОЛЕН ИМ АЛЛАХ [42]
Жемчуг святости в море премудрых познаний Средь людей он алмазом был редкостных граней. Был пророку пророков он преданным чадом, Из людей никого не поставить с ним рядом. 235В Мекке идолов руша со сводов, пророк, Встав на плечи Али, их на гибель обрек. А когда провозвестник бежал от злодеев, Он приял его место, защиту содеяв.[43] Его слава равна славе целой вселенной, Он, учил: «Лишь в законности — смысл сокровенный Он — эмир правоверных, их веры обет, Он — имам достославных, хранящих завет.[44] Он — вершина пророков в твердыне познанья, «Драгоценный Али» ему дали прозванье. 240 Конь его, словно молния, пламенем тронут, И в крови от меча его недруги тонут.[45] Был он светоч пророчества в правой борьбе, Говорил он: «Мы братья, ты — мне, я — тебе». Плоть его удостоилась чести по праву, Кровь его обрела неизбывную славу.[46] Лев предвечных лесов был грозой всей округи, Львы другие пред ним трепетали в испуге.[47] И когда нечестивцы давали отпор, Клич его звал в поход против вражеских свор. 245 Был он сыном и ветвью из сада пророка, И его сыновья — тоже чада пророка.[48] ПРИТЧА
Говорят, как-то в битве сей шах справедливый, Был негаданно ранен стрелой нечестивой. И стрела та в кости преглубоко засела, И извлечь ее было нелегкое дело. И когда сообщили пророку ту весть, Благодатнейший благоволил произнесть: «Постарайтесь извлечь ее, вытащив сразу, В час, когда он предастся святому намазу.[49] 250 Наконечник застрял в этой ране, наверно, — Много вам нужно будет стараний, наверно. Он во время молитв от всего отрешен, Даже боли тогда не почувствует он». Как велел им тот светоч служения богу, Так и вышло— послал им создатель подмогу. Шах, кончая молитву, взывал к божьей воле, Видит — нету стрелы и не чувствует боли. И когда он спросить о случившемся смог, Он узнал, что друзьям шах пророков предрек. 255 Лев господень вознес восхваления снова, И сказал он, в чем этого дела основа:[50] «Упастись от стрелы — кары смертного срока — Невозможно иначе, как волей пророка.[51] От печалей спасение нам — от него, Даже жизни свершение нам — от него!» 9 ХВАЛА И ВОСХВАЛЕНИЯ ШЕЙХУ ФАРИД-АД-ДИНУ АТТАРУ— ВЛАСТИТЕЛЮ БЛАГОРОДНЫХ И ДОСТОЙНЕЙШЕМУ ИЗ СВЯТЫХ, ДА ОСВЯТИТ ГОСПОДЬ ДУХ ЕГО, И МОЕ СМИРЕННОЕ МОЛЕНИЕ О НЕМ[52]
Все, что в небе и в море на дне сохранялось, У Аттара сторицей в казне сохранялось. В море мыслей его от небесных сияний Рдели звезды-алмазы сверканием граней. 260 Там рубины и яхонты, ночь озарив, Зажигали рассвета багряный разлив. Перлы слов его — камни, что посланы роком: Сокрушало бессильных их грозным потоком. Там рубины — пластом, землю кроющим кровью, Как пролитой всесветным побоищем кровью! Ту казну описать силы я соберу, Эта цель не по силам простому перу. Зло невежества — вот в чем беда человечья, От него — и злонравье, и в душах увечья. 265 Чтобы сгинула скверна погибелью черной, Есть в запасах Аттара шербет животворный.[53] Амбра есть там и мускус, сандал и шафран, Чтобы гибли невежества смрад и дурман. Там в садах изобилья цветут ароматы — Все стократною пользою людям богаты. Там от сладких речей, полных медом с халвою, Сердце мертвое полнится жизнью живою. Там в деяньях и помыслах — сахар и мед, Потерявшим надежду — надежный исход. 270 И стихами и прозою много писал он, — Все о тайнах единого бога писал он. Сахар с розами слил он в нектаре медовом И народу служил своим сладостным словом. Сколько он описал человеческих бед! Сотням мук и терзаний души дал совет. Речь его мукам сердца защитою стала, Радость жизни для сердца открытою стала. Все писанья указаны волей всевышней, Чтоб перо не спозналось с натугой излишней. 275 Он сокрытым божественным тайнам учил, Он народ их значеньям потайным учил. А когда возвестил он свой «Сказ о верблюдах», Караван его слов засверкал там в причудах. Сколько тысяч верблюдов — не видно им края! — С ценной ношею шли, еле-еле ступая. До бездонных глубин в море он доставал, Жемчуга там для шахских корон доставал. И из созданных им для корон украшений Было каждое многих богатств драгоценней. 280 В степь касыд гнал он быстрый табун лошадиный Каждый бейт там ложился цветущей долиной.[54] Было в каждой долине сто редкостных стран, И в любой — многих тысяч чудес океан. А когда, как сады, расстилал он газели, На сто тысяч ладов соловьи там свистели.[55] Но светлей и торжественней каждого лада Пела тайн всеединого бога услада! А четыре строки рубаи — чудеса, Обитаемой четверти мира краса![56] 285 В море мыслей их, словно деленном на звенья, Скрыты разных земель и пространств отраженья. А когда «Тазкира» сотворенным он сделал, Дух почивших святых просветленным он сделал.[57] Просветленье их душ сотни сгубленных тьмою Воскрешало как будто водою живою. Всем твореньям его да воздастся по чести, Но меж них «Речи птиц» — на особенном месте.[58] Он включил туда разные притчи о птицах — Разных речью и словом, в судьбе разнолицых. 290 Лишь великий знаток языков их поймет, — Кто, под стать Сулейману, толков — их поймет.[59] Речи ста тысяч птиц описать было трудно, Каждой дать свой язык — вот поистине чудно! Всех отметил он голосом птичьим чудесным, И в уме и в безумстве отличьем чудесным. Я — смиренный твой раб, помоги мне, господь, Шейху следуя, робость в себе побороть.[60] Мне, сказанье о птичьих реченьях слагая, Взять бы лад соловья, сладость слов попугая. 295 У людей тоже принято в пении сладком Языком своим следовать птичьим повадкам. Если ж речь повести, как ведет попугай, Это будет во благо, но, как ни гадай, — Ведь душа попугая лишь сладостям рада, И судить если здраво, то эта услада — Только в милостях благ из господнего дара, Сохраненных бесценной казною Аттара 10 СБОРИЩЕ ПТИЦ И ССОРЫ ИХ О ГЛАВЕНСТВЕ И ПОДЧИНЕНИИ
Как-то птицы лесов и садов послетелись, Из пустынь и с морей и прудов послетелись. 300 Вместе все собрались на просторной лужайке, Пестрым сборищем сели, разбившись на стайки, Чтобы в играх на разные петь голоса, Порезвиться на воле и взмыть в небеса. Но порядка и чина не ведали птицы, Как рассесться им чинно — не ведали птицы. Попугаев теснили сорочьи оравы, Соловьям угрожали вороньи забавы. Птичий сброд, стаю соколов вбок отодвинув, Всех отталкивал дальше, тесня и павлинов. 305 Оказался достойный обижен несносным, И простые расселись в ущерб венценосным. Благородные сами предались раздорам,— Где уж слушать их сброду, привычному к ссорам! Небывалая тут суматоха пошла, И сумятица переполоха пошла! За раздором раздор, землю криками кроя, Сеял смуту вражды среди птичьего роя. И когда разыгрались и злоба и страсти, Стало ясно, что надо подумать о власти. 310 Нужен птицам правитель, разумный в делах, Справедливый и добрый властительный шах, Чтобы не был достойный зловредным обижен, Добродетельный не был бы подлым унижен. В каждой стае сошлись на решенье согласном, Чтобы шах был разумным, и мудрым, и властным. Нет таких! В птичьем сборище — боль и печаль, В каждой стае о собственной доле печаль. Птичье пенье исполнилось скорби и страха,— Все отчаялись выбрать достойного шаха. 315 Горе в птичьи сердца свои крылья простерло, Словно каждой из птиц перерезали горло. 11 О ТОМ, КАК УДОД ПОВЕДАЛ О СИМУРГЕ, КОГДА ПТИЦЫ, НЕ НАЙДЯ СЕБЕ ШАХА, БЫЛИ ОБЪЯТЫ СМЯТЕНИЕМ[61]
Был Удод удостоен премудрости светом И увенчан венцом, как корона надетым, Был отмечен почетом, высоким и славным, И венцом, словно нимбом высокодержавным. Горних тайн удостоенный, как Джебраил, Он в высотах господня престола парил.[62] Он явился средь сборища, как одержимый, — Мотылек, в жаре правды и света палимый. 320 «К-эй, невежды, — сказал он, — безумное стадо! Ваше сердце суетам невежества радо. Шах ведь есть, но не мог его разум ничей Описать даже сотнею тысяч речей. Он — властитель пернатых всего мирозданья, Все он знает про вас — вашу жизнь и деянья. Он всегда рядом с вами, незрим и неведом, Вы не с ним — он при вас вездесущим соседом. В его перьях — ста тысяч цветов перелив, Сто узоров, и каждый чудесно красив. 325 Разум сникнет пред тем изобильем узорным, Но неведенье это не будет позорным. Пред его совершенством бессилен и разум: Ведь рассудок не может постичь его разом. А владенья его Каф-горою зовут, А его птицей Анко порою зовут. А Симург — его имя, известное всюду, На земле и под ширью небесною — всюду! Быть вдали от него — так судьба вам сулила, Он же тут, возле вас, будто шейная жила.[63] 330 Что за жизнь, если нет его рядом с собой? Лучше смерть, чем мириться с такою судьбой: 12 О ТОМ, КАК ПТИЦЫ ВОЗРАДОВАЛИСЬ, КОГДА УДОД РАССКАЗАЛ ИМ О СИМУРГЕ, И КАК ОНИ ВЫСКАЗАЛИ СВОЕ ОДОБРЕНИЕ
Взбаламутились в то же мгновение птицы, Вкруг Удода столпились в смятении птицы: «К-эй, уста! твои сладки, и речь твоя складна, И душе стало легче, и сердцу отрадно. Гостем принял тебя Сулейман в свой чертог, Дар пророка тебе ниспослал сам пророк.[64] Он тебя отличил и к служенью призвал он, Быть в пути с ним под высшею сенью призвал он. 335 Дал тебе он напутствие к горним высотам — Ты достиг поднебесья высоким полетом. Сулейману во всем ты сподвижником был, Как избраннику божьему сам Джебраил. И, допущен к беседам и высшим послугам, Ты ему был в торжественных бдениях другом. А когда о Билькис он испрашивал вести, Быть гонцом он тебя удостаивал чести.[65] Ты любви ее благовестителем был, А в печалях ему утешителем был. 340 Вот с каким провозвестником дружбу водил ты, Вот кому утешеньями службу служил ты! Где бы ни был он — в граде, в безводной степи ли, — Твои крылья ему сенью верною были. Сотни тысяч пернатых парили над ним, — Этой сенью с ним вместе и ты был храним. И тебе на пирах быть соседом велел он, Другом быть его тайным беседам велел он. Бог возвысил тебя над породою птичьей, Дал расцветку и перья особых отличий. 345 Мы ж — заблудшие, мог бы совет ты нам дать, Как нам тайн того шаха постичь благодать? И про сущность его нам рассказ ты повел бы, Как вожатый под сень его нас ты повел бы! В тьме неведенья гибнуть не дай ты нам, грешным, Ты не дай нам погибнуть во мраке кромешном. Если ж ты нас о тайнах его просветишь И даруешь сердцам нашим благость „и тишь, Если всем нам, невежества мраком объятым, В наших поисках шаха ты будешь вожатым, 350 Если наши мечты не погибнут напрасно, Мы тебе благодарными будем всечасно». 13 О ТОМ, КАК УДОД РАССКАЗАЛ О СВОЙСТВАХ СИМУРГА В ОТВЕТ НА ПОЧТИТЕЛЬНЫЕ ПРОСЬБЫ ПТИЦ
Речь Удода как будто нектар источала, А дыхание — сладость, как дар, источало. Видит он: сонм пернатых тревогою полон, И тогда речь такую пред ними повел он: «Все, что знаю о нем, слово в слово скажу, Что из тайн я постиг дорогого, — скажу. Но сказать — лишь полдела, от вас я не скрою: Суесловье — не путь единёнья с мечтою. 355 Шах и сущность его велики беспредельно, Ваша цель и пути далеки беспредельно. «Расскажи нам о шахе», — я слышу от вас, Мне жив тысячу лет не закончить рассказ! Суть его недоступна Познанью земному, А вот имя его нужно помнить любому. Если влаги живящей касаешься с жаждой, Счет ведешь не глотками, а капелькой каждой. Каждый раз, как язык увлажняет уста, Да вспомянут то имя, чья суть не проста! 360 Шах велик, и чертог его полон величья: . То величье вовеки не в силах постичь я, Как же выразить высшую суть я посмею, Как же немощным словом дерзнуть я посмею? Но уж если у птиц есть желанье сейчас, Чтобы я о том шахе повел свой рассказ, Я о сути его, хоть и в тысячной доле, Разных мыслей вам выскажу тысячи боле. Он ведь наш повелитель, над шахами шах он, Все доподлинно знает о наших делах он. 365 Суть едина и образ один у него, Больше тысячи свойств и личин у него. » Все они, где природа жива, проявились, Все в единстве его существа проявились. Никому не вздохнуть ни единого раза, Если нет на то воли его и приказа. То вздымаясь над вами, то падая вмиг, Он в деяньях бывает и мал и велик. Пестр он перьями — тысячи пестрых пушинок, В каждом перышке — тысячи тысяч ворсинок. 370 С трудной думой он встретится или с простою, Его мудрость и ум — в океан широтою. Он вам жизнь буйной силой своею открыл, В поднебесье вспарили вы взмахами крыл. Алой крови поток в ваших венах — он, знайте. И душа в вашем теле и членах — он, знайте. Даже ближе души он для вашего тела, Близок так, что уж ближе и нету предела. От него вы на тысячу лет далеки, Даже так, что уж дальше и нет, далеки! 375 И душа для того, кто не с ним, бесполезна, Жить тому, кто душой не храним, бесполезно! Если ж будет желанное познано вами, Это — лучше владения всеми мирами. А разлука — что смерть. Восемь райских садов Будут хуже, чем ад и его семь кругов.[66] Но найти его запросто, вдруг — невозможно, Без труда, без терпенья, без мук — невозможно. К цели двинешься — тысячи бедствий приспели. А ведь цель не познаешь, не ведая цели. 380 Бесконечная даль — в ту долину идти, И лихие опасности будут в пути. Жить без отдыха надо в парении смелом, Даже- если бессмертие будет уделом. На пути будут реки с водою кровавой, Да не с кровью, а с ядом, со жгучей отравой! Там хребты вознесли к небесам острия, И по каждому крови стекает струя. И повсюду пустыни — бескрайнее пламя, И огонь прямо в небо взвился языками. 385 Там леса угрожают пришельцу враждою, Ветви злобой чреваты, а листья — бедою. Там по небу тяжелые тучи кружат, И не ливень из них, а каменьями град. Сонмы молний в падении огненно-яром Опаляют весь мир и сжигают пожаром. Там скиталец ночлег в непогоду не сыщет, И вовеки ни пищу, ни воду не сыщет. Сотни тысяч пернатых, покинув свой кров, Бились крыльями в небо десятки веков. 390 Но никто не бывал в том пределе доныне, И никто не достиг этой цели доныне! Но отдавшему жизнь в этой доле исканий Смерть — ста жизней прекрасней, бессмертья желанней. Сколько птиц в цветнике всего мира — везде, Сколько их ни найдется — в полете, в гнезде, — Звать их в сад отрешенья проворнее надо, Указать им дороги их горние надо.[67] А погибнут в дороге к долине забвенья За того, кто не ведал доныне забвенья, — 395 Это лучше, чем ста тысяч жизней тщета, Этой смерти — бессмертье и то не чета! Если счастье в судьбе им радетелем будет, Если рок их вести к добродетелям будет, Если путь их проляжет в бескрайной пустыне, Где ни счастья, ни радостей нет и в помине, Но дано им обресть процветающий дол, Где бы сонм их навек единенье обрел, — Да пребудут при шахе под благостной сенью, Да сподобятся вечному с ним единенью, 400 Да найдут свой приют на небесном престоле И да вступят под сень Гумаюновой воли!»[68] 14 О ТОМ, КАК ПТИЦЫ СПРОСИЛИ УДОДА ПРО ЯВЛЕНИЕ МИРУ СИМУРГА
«К-эй, вожак наш! — все птицы согласно вскричали, — Расскажи все по чину, что было вначале? Кто султан тот — властитель над войском пернатым, Как явился он миру, как стал он вожатым? Кто видал его облик, деянья его? Кто познал его суть и названья его? Где пути его странствий? Поведай об этом! Что подвластно приказам его и запретам? 405 Ты поверг нас в смятенье чудесным рассказом, Тут и сто мудрецов потерять могут разум!» 15 ОПИСАНИЕ ГОРОДА КИТАЯ И РАССКАЗ О ТОМ, КАК ТУДА УПАЛО ПЕРО СИМУРГА[69]
«В дни иные, — поведал Удод птичьим стаям, — На востоке был город, он звался Китаем. Нет, не город! То был целый мир без предела, Словно десять миров, там народу пестрело! А страна там прекраснее райских садов, А вода там чудеснее райских прудов! Как-то ночью властитель всех гнезд в этом мире Пролетал над вселенной в подоблачной шири, 410 И полет его горний пролег над Китаем — Над страною, что схожа по прелести с раем. Вдруг сияньем залило полночную тьму, И народ беспредельно дивился тому. Это шах тот перо обронил, пролетая, И оделись в сиянье пределы Китая. То перо было пестрым, с чудесным узором, — Если все описать, слово будет нескорым. И наутро народ вновь обрел свой покой, Но дивился перу и расцветке такой. 415 То перо разожгло любопытство к узорам, Каждый стал в рисованье умелым и спорым.[70] И от этого всем им — и детям, и взрослым — Дар был послан к художествам, к дивным ремеслам. Был один человек там уменьем высок — В живописном искусстве великий знаток.[71] Его имя — Мани, а пером — чудодей он, Дар его был великою славой овеян. Правду пишут мужи разуменья, считая Манихейскую мудрость твореньем Китая.[72] 420 То перо и сейчас озаряет Китай, Словно гурия светлым сиянием — рай. Вот как было. И стало перо благодатью, Недоступной вовеки людскому понятью. Лишь увидят его — и утратят дар речи, И ни слова не могут промолвить о встрече. И никто не поведал о нем до сих пор: . Становился невидящим видевший взор. Все перо — из ворсинок, и нет в нем иного, В этом свойстве, пойми, — его суть и основа. 425 Потому и несметны его проявленья, А владельца пера неизбывны свершенья. Пестрым краскам пера беспредельность дана, И ведущий нас всем им нарек имена. О путях его странствий неведомы вести, Но повсюду он сущ — каждый миг в каждом месте. Наша воля его повеленьям подвластна, Ослушанье — стократною карой опасно. Для покорных надежда — свидание с ним, А строптивый и страхом, и мукой томим. 430 Нет страны, где такой же властитель у власти, Жить с ним розно — сто тысяч невзгод и несчастий». Он умолк, и, с тревогой и криком летая, Всполошилась в волненье пернатая стая. 16 О ТОМ, КАК РАССКАЗ УДОДА О СИМУРГЕ И ОГОНЬ РВЕНИЯ ВОСПЛАМЕНИЛИ СЕРДЦА ПТИЦ
«Эй, вожак наш, — вся стая Удоду сказала, — В разлучении с шахом нам жить не пристало. Пусть он будет и нами как шах почитаем, — Мы теперь ведь о нем уже многое знаем. Но в неведенье мы, как в оковах, живем, Мы в разлуке с ним в муках суровых живем. 435 Лучше смерть, чем в невежестве гибнуть всечасно, Кто разумен, тому наше бедствие ясно. Раз уж ты между нами назвался вожатым, Нашей просьбе внемли, помоги ты пернатым. Благосклонен к смиренным просителям будь, В наших странствиях нам предводителем будь. Мы на поиски шаха пуститься готовы, — Со слезами восторга все птицы готовы. Мы увидеть его одержимы желаньем, Не отступим от поисков и не устанем. 440 Будем крыльями бить и сильней, и быстрей, Одолеем просторы пустынь и морей. Или путь проложить мы к желанному сможем, Или души.и жизни за это положим!» 17 О ТОМ, КАК УДОД ОДОБРИЛ РВЕНИЕ ПТИЦ И ВЫСКАЗАЛ ИМ СВОЕ ПООЩРЕНИЕ
И сказал им Удод, радость в сердце питая: «Ваша речь мне по сердцу, о падшая стая! Если нам небосвод обещает подмогу, Если все вы готовы в такую дорогу, Я готов, сколько рвения есть у меня, Сколько сил и умения есть у меня, 445 Быть всегда вместе с вами в великом и в малом И вести вас по всем перепутьям-привалам. Будет трудно в пути — я подмогой вам буду, И утехой в печалях дорогой вам буду. Если вы на пути попадете в беду, Вас избавить от горя я средство найду. Что ни встретите — радость ли, злую судьбину, На мгновение даже я вас не покину. В перелетах беречь вас надежно я буду, На ночлегах вам стражей надежною буду». 450 И когда он у птиц их решенье узнал, Много высказал им он великих похвал. И на сборище, к высшим свершеньям готовом, Обратился ко всем он с восторженным словом: «Вы взыскуете тайны познанья вселенной! Сам ваш облик глаголет о тайне бесценной. Где началом природы был рай осиян, Не об этом ли вечность слагала дастан? [73] К тайнам шаха отныне причастны вы стали, Меж собою в той тайне согласны вы стали. 455 Ваши песни поются в его прославленье, И дастаны — величья его восхваленье. Речь его—ваша пища, и мысль — ваша снедь, А без речи и мысли его вам не петь! Он внушил вам все сущее, дал все, что надо, Но сокрыл этот светоч от вашего взгляда». И когда в птичьем сборище вспыхнула смута, Каждый был словно странник, лишенный приюта. К сокровенному саду был путь им закрыт, И заветный их помысел был позабыт. 460 В сад вселенной дорогу им сделал открытой Тот, кто бренную землю им сделал защитой. «В этой бренной обители так уж случилось, Что не тешат сердец ваших благость и милость, Если ж бог доведет, вам помочь я смогу, И с желанным свести вас воочью смогу. Это странствие бедами будет чревато, Но за них вам сердец очищенье — отплата. Одолеете путь — и победа приспела. Будут чистыми души, а с ними и тело. 465 Светоч счастья возблещет, куда ни взгляни, И настанут для вас единения дни. А познаете шаха дерзанием смелым — И для душ ваших вечность да будет уделом. Вы спознаетесь в странствиях с трудной судьбою, Но увидите шаха в единстве с собою».[74] ОБРАЩЕНИЕ УДОДА К ПОПУГАЮ
«Попугай сладкогласный, ты песню пропой нам Рассудительной речью, напевом достойным. О взыскующий шаха! В зеленом халате Будь ты Хызром в пути для заблудших собратий.[75] 470 Поначалу о родине нам расскажи, Нас порадуй, потешься и сам, — расскажи! Ты сроднился с отчизной своей — Индустаном, — С шахским садом, прекрасным в цветенье багряном.[76] Любо жить тебе баловнем в сладостных кущах, Сладок звук твоих песен, о неге поющих. Удостоен сидеть ты на шахской руке, Отзвук шахских речей — на твоем языке. Ты с чужбины к далекому саду сбирайся, В дальнем доле изведать усладу сбирайся». ОБРАЩЕНИЕ УДОДА К ПАВЛИНУ
475 «Покажи нам, Павлин, свой цветник сокровенный, Ты яви нам свой блеск— изумленье вселенной! Над твоей головою — корона главенства, Красота твоих перьев — само совершенство. Ты великой красы в оперенье достиг, Описать твою прелесть — немеет язык. Твоему существу подобает величье, Твоему естеству — совершенство в обличье. Но забыл ты приют свой в отчизне далекой, Блещет шахский цветник в красоте одинокой. 480 Но смотри, тот прекрасный цветник не забудь, Прутья гнусной темницы сумей разомкнуть. И о пиршествах шахских напевы слагая, Воспари к цветникам сокровенного края!» ОБРАЩЕНИЕ УДОДА К СОЛОВЬЮ
«Соловей! О певец, вдохновляемый страстью! Звонкой песней залейся, внушаемой страстью. О любви запоешь ты заливистым ладом — Все безгласные внемлют звучащим усладам. Шахский сад опьяняет тебя красотой, И вкушаешь ты страсти пьянящий настой. 485 Лишь оденутся розы пылающим цветом, В твоих перьях то пламя зардеет отсветом. А вдали от садов твоя песнь онемела, Стало пеплом от жара разлуки все тело. В голубых небесах к дальним странам лети, В даль к возлюбленным розам багряным лети. Сотни роз в цветнике рдеют пламенем ярым, Рдеют тысячи искр в твоем сердце пожаром». ОБРАЩЕНИЕ УДОДА К ГОРЛИЦЕ
«Спой нам песню, о Горлица сада вселенной, Дай услышать в ней отзвуки лада вселенной! 490 Пусть пернатые стаи в смущении смолкнут, И в бессилье, услышав то пение, смолкнут. Пестрый венчик на шейке твоей — амулет, Рассказать о нем — слов восхищения нет. Ты в любом цветнике — удивление птахам, Твои перья окрашены кровью и прахом. Запоешь ты — и стоном тоскливым застонешь, И безумно влюбленным призывом застонешь. А припомнишь любви очарованный сад, — Голос твой словно трепетной негой объят. 495 Не зачахни в печалях, порадуй нас вестью, Что летишь к дальним кущам, вспарив к поднебесью». ОБРАЩЕНИЕ УДОДА К КУРОПАТКЕ
«Куропатка из дальней нагорной долины! От печали глаза твои — будто рубины. Как Фархад среди гор, ты в труде неустанна, Ты, не зная покоя, спешишь непрестанно.[77] Красный клюв твой — пылающий жаром тюльпан, Он от крови страданий, наверно, багрян. Каф-горою близ горних высот ты бродила, Не о ней ли в сей дали ты стонешь уныло? 500 То не хохотом взвились высокие звуки,— Это крик твоей ядом напитанной муки. К Каф-горе ты спешишь, путь далекий открыт, Пусть наДежда свиданья тебя веселит. Близок час единения, — ввысь, на свободу! Через скалы разлуки стремись на свободу». ОБРАЩЕНИЕ УДОДА К ФАЗАНУ
«О Фазан пестроперый, изяществом славный, Кипарис — твой слуга в своей доле неравной! Весь цветник — это дар твоего совершенства, Розы меркнут от чар твоего совершенства. 505 Блеск твой видели горы и в долах сады, Красотой твоей горы и долы горды. Люб ты живности всякой в полянах веселых, Мил ты тварям, живущим в заброшенных долах. И хотя совершенство твое несравненно, А краса — несравнимо ни с чем совершенна, Ты красою своей никогда не гордись, Красотой, как она ни горда, не гордись. Вспомни ту красоту, что не знает порока, В край пылающих роз устремляйся высоко». ОБРАЩЕНИЕ УДОДА К ТУРАЧУ
510 «Эй, послушай, Турач, ты изящен и строен, Словно птица души, ты любви удостоен. Лес в наряд свой одет красотою твоею. Дан лугам яркий цвет красотою твоею. Твой пьянящий напев так чарующе мил, Что у внемлющих сердце лишается сил. Вид твой — чудо чудес, оперенье красиво, Облик дивно прекрасен, а речь — словно диво. И с таким совершенством, с повадкой такою, Да и с речью пленительно-сладкой такою 515 Ты по вольному должен обычаю жить Или шаху достойной добычею быть. Мчится шах на охоту — добычею падай, И за жертву твою будет вечность наградой». ОБРАЩЕНИЕ УДОДА К ГОЛУБЮ
«Взмой, о Голубь, биением крыл в поднебесье, Спой нам песню о том, как парил в поднебесье. Разве в темном жилище томиться приятней? Ты ослепнешь навеки, томясь в голубятне. Вспомни небо над шахским чертогом, вспари, В горнем небе летай от зари до зари. 520 Иль забыл ты, как сердце в паренье пологом Замирает и бьется над шахским чертогом? Видно, ты поотвык быть с султанами рядом, Ворковать разучился торжественным ладом? Полетай в те края и над крышей пари, И над высью времен, даже выше, пари. Пусть изловят тебя — это жребий приметный: Ты дорогу найдешь к голубятне заветной». ОБРАЩЕНИЕ УДОДА К СОКОЛУ
«Добрый путь тебе, Сокол, на шаха похожий, Бесподобна краса твоей стати пригожей. 525 Бог возвысил тебя над крылатою ратью, Наделил красотой и изысканной статью. Ты от века на шахской деснице сидел, Есть с державной руки — твой высокий удел. Шах ласкал тебя, гладил по крыльям и перьям, Трогал клюв и к когтям прикасался с доверьем. Небосвод обернулся судьбой вероломной, — Ты от шахской руки вдалеке — как бездомный. Ты попался, измена накинула сеть, И привык ты разлуку в неволе терпеть. 530 Стань же пленником шаха, будь снова с ним вместе, — Руку шаха лобзать удостоишься чести». ОБРАЩЕНИЕ УДОДА К КРЕЧЕТУ
«Здравствуй, Кречет могучий, подоблачный житель, Волей шаха в высокую взят ты обитель. Венценосец, ты сам — словно шах красотою: Шах короной тебя одарил золотою. Ты меж птиц венценосных владыкою стал, Шах дарить тебе дружбу великую стал. И на пиршествах шаха ты принят с почетом, Нет и счета к тебе обращенным заботам. 535 Не сравнится с тобой птиц и целый десяток — В десять раз больше всех дан тебе и достаток, Шах свое уваженье тебе подарил, Жемчуга и каменья тебе подарил. Ты далек от него, но забудь про чужбину, Прямо в руки лети к своему властелину». 18 О ТОМ, КАК ПТИЦЫ ОТПРАВИЛИСЬ В ПУТЬ И КАК НЕКОТОРЫЕ ИЗ НИХ, ИСПУГАВШИСЬ ИСПЫТАНИЙ, ОТКАЗАЛИСЬ ОТ СТРАНСТВИЙ
Так Удод тайн любви им значенье поведал, Всем пернатым любви откровенья поведал. Птичьей речью слагал он созвучия слова, О разлуке и счастье певучее слово. 540 Песнь разлуки для них была горше утрат, Песнь о счастье надежду давала стократ. И припомнили птицы былые печали, Как они от разлуки жестоко страдали, Как забыли они про счастливое время, Как постигли разлуки тяжелое бремя. И когда чудных тайн приоткрылся покров, Стал понятен им смысл удивительных слов. От блаженства они далеки беспредельно, Заблуждения их велики беспредельно. 545 Стали внятны их разуму речи Удода: В заблужденье неведенья птичья порода. В прегрешеньях суровых погрязли они, У разлуки в оковах завязли они. И зажглись они жаром, бедою палимым, И из каждой душа исходить стала дымом. Пламя жизни погаснуть уж было готово, — Так смутило стыдом их Удодово слово. И смутились они от сознанья вины, И раскаяньем души их были полны. 550 Захлестнуло им гОрло потоком кровавым, Птицы кары просили делам их неправым: «Будь что будет! Смиримся с любым испытаньем, Днем и ночью мы крыльями бить не устанем. Пусть на головы наши сто бедствий падет, Пусть нам будет уделом сто тысяч невзгод, — Не покинем дороги в долину исканий, Не отступим с пути мы, — нет цели желанней!» И тогда птичья стая в согласье великом Огласила пространство ликующим криком. 555 Все явили Удоду покорности знак, И повел их в полет венценосный вожак. Полетели, в веселье игривом помчались, И с надеждой на счастье порывом помчались. Вот прошло много дней. Где они ни летели — Над просторами жгучей пустыни летели. Много бед и невзгод претерпели они, Много мук и забот претерпели они. Долог путь, цепененье им крылья объяло, И тела их усталость бессилья объяла. 560 А когда-то ведь в розовых кущах резвились, И под сенью деревьев цветущих резвились! А теперь им от тягот и мочи уж нет, Каждой птице пришло сто негаданных бед. Стосковались по гнездам родным, по покою, По садам, цветникам, по деревьям с листвою, По сердечным забавам, по благостным долам, По лугам многотравым, по играм веселым. Вот уж многие птицы, устав от пути, Видят: тяготы странствия им не снести. 565 Птицы стонут, послышались возгласы жалоб: Та устала, другая лететь не желала б. «Нам лететь недосуг», — порешили согласно, И отстать от подруг порешили согласно. И Удоду те птицы промолвили так: «Отдохнуть бы немного, послушай, вожак! Есть такие меж нас, что устали изрядно, Утомились лететь в эти дали изрядно, А другие спознались с лихою напастью И взывают к тебе не неволить их властью. 570 Ну а третьим такая беда подошла, И от бед им такая страда подошла, Что о ней рассказать — и пытаться напрасно, Дальше путь продолжать птицам было б опасно! И вожак, лишь увидел он немощь их ныне, Дал им знак опуститься в широкой долине. И, окинув глазами галдящую рать, «Стойте, — молвил он, — первым кто хочет сказать?» И вожак опустился меж братьев крылатых, Приготовился слушать он речи пернатых. ОТГОВОРКА ПОПУГАЯ
575 Первым был Попугай — он речения начал, И такую он речь отречения начал: «Я ведь птица, к нездешним привыкшая странам, Мне привычно летать над родным Индустаном.[78] Красноречием славу снискал мой язык, Сладкоречием зло врачевать я привык. Повелители в клетках меня содержали, Утешаясь беседой со мною в печали. Сколько дивных красавиц меня угощало, И от лакомств индийских вкусил я немало. 580 То — зерцало стоит напрямик предо мной, То — зеркальной красы дивный лик предо мной.[79] Был на свете я самой счастливою птицей, И за то болтовнею платил я сторицей. Сколько знаю себя — я несчастий не ведал, И отравленных ядом напастей не ведал. Где орел так унижен, что мухой слывет, Те, что мухи слабее, — и вовсе не в счет. Как с другими лететь мне к неведомым странам, Вместе с птицами в странствии быть неустанном? 585 Взять меня в этот путь — что тебе за отрада? Вот что знать про меня тебе было бы надо!» ОТВЕТ УДОДА
И промолвил Удод: «Говоришь ты не споро, Много ты наболтал измышлений и вздора. Твой убогий язык красноречья не знает, А нелепая речь сладкоречья не знает. В измышленьях твоих — несуразицы след, Все слова твои — чушь, словоблудье и бред. Себялюбец, наполненный вздором чванливым, Ты достоин презренья в зазнайстве кичливом. 590 Хоть зерцалом и речью кичишься ты вздорно, А на деле вся речь твоя сплошь смехотворна.[80] Вот зажег бы в душе яркий свет вместо зла, То душа бы и впрямь как зерцало была! Ну а то, что тебе быть при шахах уместно, Все слова эти — ложь, их нелепость известна! То не шахский закон — пренебречь своей целью И в блудливых речах предаваться безделью. Недостойный позор — измышленья твои, Отговорки и вздор — все реченья твои! , 595 Заблужденья и грех — вот в чем суть и основа, До тебя не доходит разумное слово. Если ты и очнешься, поняв заблужденье, Не поможет тебе покаянное рвенье. За грехи ты претерпишь стократный позор И за речи — беды необъятной позор. Твое злато поддельно, и речь твоя лжива, Ну а чванство твое — для шайтана пожива. ПРИТЧА
Жил невежда один, он бродил по базарам, Притворяясь подвижником немощно-старым. 600 Брел он Хызром под ветхим зеленым покровом, Ну а сам был, как вешняя зелень, здоровым.[81] Но умея личину смиренья надеть, Добывал себе в лавках он блага и снедь. Прибегал он к коварным и подлым уловкам И скрывал лицемерие в нищенстве ловком. То словами униженной лести он клянчил, То слезами обиженной чести он клянчил. То он россказни плел о степенстве своем, То морочил людей, похваляясь умом. 605 Ловко действуя сказкой, стократно пропетой, Разживался он пищею или монетой. Сам хитрил ли, терпел ли чужие нападки, Все, что нужно, всегда собирал он в достатке. Ежечасно он бангом бывал охмурен, И мечты его были — что путаный сон.[82] Как-то раз ему встретился старец-подвижник, Много странствий свершивший — и дальних и ближних. Так уж вышло: увидев, что старцу подвластно, Понял он, сколь его злая доля несчастна. 610 Старец молвил: «А ну, покажи свой мешок, Погляжу я, чем за день разжиться ты смог!» Тот завязки мешка отпустил посвободней, Глядь, а там—лишь отрава, дары преисподней, Смотрит — там лишь дерьмо, нечистоты навалом, — Как былинка, он вспыхнул огнем небывалым. А старик взял в ладони земли из-под ног, Бросил в торбу: возьми, мол, — тебе приберег. Нищий смотрит: не прах там, а золото в слитках, Драгоценные камни и жемчуг на нитках. 615 Нечестивец дивится — мол, что за причина? Ну а старец исчез уже — нет и помина! Что за польза — губить себя делом срамным, А потом волю дать покаяньям дурным! Ты, крича о своем благородстве хваленом, Помни, что приключилось с бродягой «зеленым»! ОТГОВОРКА ПАВЛИНА
А потом речь была начата и Павлином: «К-эй, ты признан меж нас вожаком-властелином. Дан в садах и дворцах мне удел несравненный, Яркость перьев моих — изумленье вселенной. 620 Облик мой цветникам украшенье дает, Пышный вид мой усладу для зренья дает. Там, где я, сад и осенью радостен взглядам, А леса и зимою покажутся садом. Красота моя блеском красна небывалым, С Искандеровым только сравнится зерцалом.[83] Ярче всех оперение дал мне господь, Да и блеска — не менее дал мне гбсподь. Кто моею красою хоть раз восхитится, Совершенством творенья тотчас восхитится. 625 Всех творец наделил разной долей по праву: Одному дал он мед, а другому — отраву. И в той доле, что дал тебе в милость творец, Все послал, что бы в ней ни случилось, творец. Одному бог судил быть от века любимым, А другому — шайтаном быть, злым нелюдимом. И пытаться уйти от дарованной доли, — Значит, тешиться небылью, мучась в неволе». ОТВЕТ УДОДА ПАВЛИНУ
И Удод, отвечая на выкрик павлиний, Молвил: «Слушай, невежда, объятый гордыней, 630 О себе говорил ты немало пред нами, — Целый сказ о Меджнуне, побитом камнями.[84] Даже людям красою хвалиться не след: Кто кичится — в том свойств человеческих нет. Красота — в добром деле, в деянии смелом, Мужу дарится слава страдою и делом. Живописца тогда лишь в умельцах мы числим, Если, глядя на облик, он следует мыслям. Ты вот обликом хвалишься, спесью надут, Только крикни об этом — тебя засмеют. 635 Красоваться смешно, в этом мало почета, От гордыни еще не бывало почета». ПРИТЧА
Жил индус, и не ведал он большей отрады, Чем придумывать платья себе и наряды. Раз напялил венец тот забавник проворный, А венец был украшен резьбою узорной. По венцу и наряды надел он, и сплошь Было все позолотой отделано сплошь. Рядом с ним барабан грохотал одичало, Плясуны плыли в танце, и песня звучала. 640 Был он только своими ужимками занят: То тряхнет головою, то руку протянет. Цветнику был он пестрой расцветкой сродни, И павлину цветистостью редкой сродни. И к нему — поглазеть на такие затеи — В тот же миг прибежали толпой ротозеи. Тут на шум — надзиратель с приспевшею стражей, И весь люд врассыпную пустился бродяжий. Схвачен был злополучный хвастун-пустослов, Каковых не видали во веки веков. 645 Барабаном венец ему сшибли, раздели И избили кнутами до струпьев на теле. Вот какой в этом смысл: как одежду ни красьте, А венец подобает лишь сану и власти. ОТГОВОРКА СОЛОВЬЯ
Речь повел Соловей: «К-эй, над птицами властный! Я привык возле розы жить с мукою страстной. А без розы — один — я измучен кручиной, И теряю я разум и лад соловьиный. А без розы нет силы и воли во мне, И в разлуке терпенья нет боле во мне. 650 Сад едва расцветет, красотою чудесен, Тайны сердца вверяю я тысячам песен. От любви каждый миг я пою все сильнее, От красы каждый миг распаляюсь, пьянея, А увянет цветник — я беззвучен и нем, Песни петь поутру мочи нету совсем. Я, тоскуя по розе, в саду изнываю, Мне в разлуке сто бед: розу жду, изнываю. И в душе и на сердце — одна только роза, Перед взором во все времена — только роза. 655 Смысл искания шаха, конечно, высок, Да влюбленному в розу какой в этом прок?» ОТВЕТ УДОДА СОЛОВЬЮ
Все прослушал Удод, и на выкрик последний Он сказал: «О любви не рассказывай бредней! Разве это любовь? Это все лишь причуда, Помолчать бы тебе, безрассудный, не худо! Свет подобных тебе неразумных не знал, И безвольных таких и бездумных не знал. Ты нарочно придумал всю эту влюбленность, А потом возвестил всему свету влюбленность. 660 И влюблен-то в цветок, ненадежный и тленный! Вечной жизни в садах ему нет во вселенной. Он в году расцветает лишь на пять деньков, Десять дней не пройдет — и уж нет лепестков. И пленяться такой недотрогой негоже, Млеть от страсти такой вот убогой негоже! Настоящий влюбленный в мучениях тела И погибнет, а в страсти не знает предела. Безрассудство в любви — это стыдное зло, И покаран ты будешь постыдно и зло!» ПРИТЧА
665 Ехал шах на коне в красоте лучезарной, И влюбился в него попрошайка базарный. И стонать, и стенать пред народом он начал, Горевать, слать проклятья невзгодам он начал. Он стенанья сдержать был не в силах, как ты, Пел он тысячи песен унылых, — как ты. «Мне не жить на земле!» — оголтело вопил он. «Лучше сжечь на костре свое тело!» — вопил он. Шах услышал о том, как любовь его рьяна, . И решил испытать крикуна и смутьяна. 670 В тот же миг он помчался, как молния скор, И велел запалить он для пытки костер. «Эй, — велел он, — свяжите-ка шею ворюге, Волочите бродягу ко мне на послуги!» Привели его к месту, где тлели поленья, — Вот, мол, то, что просил ты в пылу исступленья! И велел его шах на костер поволочь, И бродяга от ужаса вырвался прочь. Дико стал он метаться, охваченный бредом, Стража стала ловить его, бегая следом. 675 И к костру подбежал он в беспамятстве яром, И в минуту сгорел он, охваченный жаром. Ну а если бы нищий тот преданным был, Если истинный пыл бы изведан им был, Если он воле шаха внимал бы покорно, — Шах с коня перед пленником слез бы проворно, Отпустил бы его, все желанья исполнив, Расспросил бы, обычай вниманья исполнив, Шах роднёй своим слугам бы сделал его, Собеседником, другом бы сделал его! 680 А бродяга тот действовал хитрым обманом, И позор стал наградой поступкам поганым. Роза выпустит шип — будешь схож с этим плутом: Не цветник, а костер тебе станет приютом! ОТГОВОРКА ГОРЛИЦЫ
Говорить стала Горлица: «Слушай, вожатый, Властелин над заблудшею стаей пернатой! Я ведь птица, привычная к зелени сада, Мне летать над пустыней — какая отрада? Очень нежное тело даровано мне, Жизнь в зеленой листве уготована мне. 685 Непривычна я в жизни ни к стуже, ни к зною, И ни тягот, ни зла не случалось со мною. Лишь из сада да в сад — вот мои перелеты, И в зеленой листве я не знаю заботы. Не снести мне в дороге напасти такой, Не посеять мне семени страсти такой! Если я этим злом отягчу свою душу, Волю жизни моей я неволей разрушу!» ОТВЕТ УДОДА ГОРЛИЦЕ
И сказал ей Удод: «Хилой немощи чадо! Тешить сердце печалью — твоя вся отрада. 690 Пусть и тысячу лет сад жильем тебе будет, Ну а что от листвы проку в нем тебе будет? Даже если шипы и колючки — не в счет, Ведь того и гляди — тебя слопает кот! И подбить тебя могут случайной стрелою, Иль от камня погибнешь погибелью злою. И в ином тебе есть ли какая отрада? Разве любят тебя обитатели сада? Чем терзать и губить смертной мукой себя, Чем сжигать безысходной разлукой себя, 695 Лучше храбро к заветнейшей сути стремиться, Ради счастья с возлюбленным в путь устремиться! В испытаньях высокого дела погибнуть, В муках сердца, в страданиях тела погибнуть — Это лучше стократ, чем погибнуть с тоски, Это лучше, чем жалких подачек куски!» ПРИТЧА
Жил-был глупый садовник. Несведущий в деле, Он в своем ремесле понимал еле-еле. Не умел он в прививках наладить порядок, Чтобы вкус у плодов был и сочен и сладок. 700 О деревьях он тоже не ведал забот, И не знал, сколько высохло, сколько растет. Он давно позабыл, как высеивать зерна, Как на всходах краса лепестков животворна. Ну а тот, кому ближе навоз, а не роза, Тот уже не садовник, а возчик навоза! Увидали его небреженье друзья, Стали делать ему наставленья друзья. Дескать, бросил возиться бы с делом постылым И нашел бы другое занятье — по силам. 705 А невежда повадок своих не оставил И ленился, в работе не ведая правил. Как-то раз обрезал он деревья свои И погиб невзначай от укуса змеи. ОТГОВОРКА ГОЛУБЯ
А затем начал Голубь такие реченья: «К-эй, вожак наш, всеведущий в тайнах правленья! Я — особая птица меж птиц всех отличий: Люди с рук меня кормят — таков их обычай. Люди мне и приют и жилище дают, Носят воду, зерно мне для пищи дают. 710 Я из узников узник, к почету привычен, Принимать я людскую заботу привычен. Это бог воздаянье достойное дал мне, Он еду и питанье достойное дал мне. А противиться доле, что дал тебе бог,— Разве умным назвать это кто-либо мог? Восхваленье творцу! Он пригрел меня, к счастью, И не знаться мне лучше с лихою напастью!» ОТВЕТ УДОДА ГОЛУБЮ
И промолвил Удод: «Это все отговорки! Твой удел — жить обманом и ложью в каморке! 715 Птицам слушать чудно твое глупое слово, Нет другого, как ты, нерадивца такого! Бог затем тебе крылья назначил в удел, Чтобы ты все просторы земли облетел. Ты ж угодником людям назвался покорно И продался служить им за воду и зерна! А они ваши стаи гоняют нещадно, Метят пестрым тряпьем — будто это нарядно! А вспугнут простаков — вот и вся кутерьма, Только с крыш поочистят остатки дерьма! 720 Не дано вам вспарить к испытаниям высшим, Вы хотите весь век свой кормиться по крышам!» ПРИТЧА
Это было с лентяем одним нерадивым, Для народа он был удивленьем и дивом. К тумакам и пощечинам был он привычен: Получал он подачки ценой зуботычин. Его гонят, бывало, а он словно нем — И с издевками подлыми сжился совсем. Хоть порой выпадала ему и кормежка, Ну а пнут — поскулит да поплачет немножко. 725 В общем, он разживался какой-либо мздою И не знался, бездельник, с голодной нуждою. Так и было, пока за какой-то кусок Не ударили так, что и встать он не смог. Хоть и был за побои частенько он сытым, А потом оказался изрядно побитым! ОТГОВОРКА ГОРНОЙ КУРОПАТКИ
А еще Куропатка прикинулась хилой: «К-эй, глава всех пернатых, уволь и помилуй! Я ведь птица, привычная к странам нагорным, Там я господа славлю в смиренье покорном. 730 От мирской суеты отряхнув свой подол, Я в горах обрела себе долю и дол. Я обласкана счастьем — щедротами рока: Любо мне на вершинах бродить одиноко. Дивный край диких гор стал мне милым приютом, И зачем мне страдать в этом странствии лютом? Путь мой к тайнам заветного клада лежит, В этих копях и сердцу отрада лежит. Если суть сокровенного познана мною, Нет и смысла прельщаться дорогой иною». ОТВЕТ УДОДА КУРОПАТКЕ
735 И сказал ей Удод: «К-эй, мечты твои скверны, В голове твоей нет ничего, кроме скверны! Говоришь, ты в горах жизнь отшельника знала,— На отшельника ты не похожа нимало! Все занятье твое — лишь одна суета: По горам да по склонам, к кусту от куста. Ну а то, что хохочешь ты смехом бездумным, — Сумасшедшим то свойственно или безумным. А сокровища мысли, что ты помянула, — Это ты ради глупой тщеты помянула. 740 Кто сама ты, и в мыслях твоих есть ли прок? Самомненье невежества — худший порок! Не болтай о сокровищах мысли напрасно, Не позорь себя ложью такою опасной. Это все — болтовня и пустое бахвальство Или это — бессмысленный бред и нахальство! Ото лжи тебе будет печальный исход: От нее на тебя сто несчастий падет!» ПРИТЧА
