Помоги проекту - поделись книгой:
— Во-первых, наш реактор практически выработал топливо и рабочий ресурс. К нам уже выехали специалисты с Севфлота, руководить перезагрузкой ТВЭЛов. Заодно проведем профилактику, заменим паропроводы, а то заплата на заплате. Текущее состояние реактора не позволяет использовать его на полной мощности.
— Нам хватит! Расчеты показывают…
— И о расчетах, — перебил его Матвеев. — Их результат неоднозначен. Воспроизведение эффекта прокола на больших мощностях может вызвать фазовые сдвиги с непредсказуемыми последствиями.
— Это только ваше мнение! — горячился Воронцов.
— А вы здесь видите еще какого-нибудь специалиста по физике Мультиверсума? Чтобы сравнить мнения?
Воронцов заметно обиделся. Ольга подумала, что Матвеев, конечно, гениальный ученый, но ладить с людьми у него получается не очень хорошо.
— Товарищи! — сказал свое веское слово директор. — Спокойнее! Нам надо принять решение по физическому пуску установки. Матвеев считает, что мы не готовы…
— Я глубоко уважаю товарища Матвеева как ученого, — твердо заявил Воронцов, — но за установку отвечаю я. И я готов ответить перед партией, если она не заработает!
Воцарилась напряженная тишина.
— Так, — сказал вдруг Куратор, — я не ученый, но я знаю, что партия и правительство ждут от нас немедленного решения вопроса совмещенных территорий. Вы все знаете международную обстановку, какая напряженная техническая гонка идет между нашей страной и империалистическими державами Запада. Мне не надо объяснять вам, какое преимущество получит советский народ, если ему будет, куда укрыть мирное население и материальные ценности на случай весьма вероятного атомного конфликта. Каждый день промедления увеличивает риск того, что о вашем — нашем! — проекте узнают западные разведки. И что тогда произойдет, как вы думаете?
Ему никто не ответил, и он продолжил:
— А я скажу вам — война начнется уже на следующий день. Империалисты пойдут на все, чтобы мы не успели реализовать преимущество, которое сделает Советский Союз неуязвимым для их атомного оружия! Наши атомщики, офицеры-подводники, летчики-испытатели, ракетчики и другие советские специалисты ежедневно рискуют своими жизнями, чтобы обеспечить страну новейшим оружием и средствами защиты, так что нам ли с вами говорить о рисках?
У Ольги опять возникло неприятное ощущение, что все эти совершенно правильные слова, с которыми она всем сердцем согласна, произносятся как-то не так. Отвратительная, недостойная мысль, что этого человека на самом деле волнует лишь его личный карьерный успех, занозой застряла в голове.
— Товарищи, — поднялся из-за стола директор, — давайте посмотрим на это как ученые, без эмоций.
— Сергей Яковлевич — обратился он к Воронцову, — допустим — только допустим, — что установка сработает нештатно. Что может произойти в этом случае?
— Мы сожжем впустую десяток мегаватт, — пожал плечами Воронцов, — но реактор у нас свой. Да, ресурс парогенераторов на исходе и ТВЭЛы почти выработаны, но на один запуск их хватит, а потом мы все равно собирались расхолаживать его для перезагрузки.
— А он не может… Ну, взорваться? — поинтересовался Куратор.
«А как же: «Нам ли говорить о рисках?» — Ольге захотелось вернуть ему его же слова, но она, конечно, промолчала.
— Физика водо-водяных реакторов такова, что, даже в случае мгновенного бесконтрольного повышения мощности, атомного взрыва не случится, — пояснил Воронцов. — С ростом мощности увеличивается температура, следовательно, уменьшается реактивность, и мощность опять падает.
— А вы что скажете, Игорь Иванович? — директор повернулся к Матвееву.
— Меня смущают два момента, — ответил тот. — Первый — из-за состояния реактора у нас не будет резерва по мощности и ресурсу. Однократный запуск на трех четвертях от максимума — и никакой второй попытки.
— Она не понадобится! — подскочил Воронцов.
— И второй, — продолжил Матвеев невозмутимо. — Есть неопределенность в результатах расчетов. Мы до сих пор не очень понимаем, как меняется фаза поля от градиента мощности…
— Давай так, Игорь, — перебил его Лебедев, перейдя на «ты». — Что может случиться?
— Не знаю, Палыч, — неожиданно тихо и как-то устало ответил ученый. — И это-то мне и не нравится.
— Пойми, твое «не знаю», против «я уверен» Сергея…
— Именно этим и отличается настоящий ученый от…
— От кого? — запальчиво вскричал Воронцов. — Давайте, Матвеев, назовите меня в лицо… Как вы там меня называете? «Слесарь от науки», да? Так вот, товарищ Лебедев! Я официально прошу вас оградить меня от инсинуаций этого волюнтариста!
— Ничего себе загнул! — удивленно покачал головой Матвеев.
Вечером Ольга пришла в их крохотную, но отдельную квартирку в жилом корпусе. Засидевшийся допоздна над работой муж отложил бумаги, немного неловко встал, высвобождая из-за стола протез, но, сделав шаг навстречу, обнял ее как всегда — тепло и крепко, так, что сердце на секунду зашлось от этой близости.
— Как ты, дорогая? И как он? — спросил Иван, положив широкую сильную ладонь на ее округлившийся живот.
— Что сразу «он»? — засмеялась Ольга. — Может, «она».
— Нет, это сын, я чувствую, — ответил муж серьезно.
— Толкается. Лизавета Львовна говорит — все хорошо, анализы в норме.
— Лизавета — биохимик, а не гинеколог…
— У нее есть медицинское образование, а главное — у нее своих трое, так что практического опыта ей не занимать, — улыбнулась Ольга.
— Береги себя, ты много работаешь. Совсем загонял тебя этот Куратор.
Наверное, Ольга непроизвольно напряглась, потому что Иван вдруг отодвинулся, внимательно посмотрел ей в глаза и спросил:
— Все нормально, Рыжик? Он тебя не обижает?
— Ничего страшного, — быстро сказала девушка. — Просто устала немного. В любом случае завтра он уедет.
Муж недоверчиво покачал головой, но развивать тему не стал, спросив только:
— Завтра? Значит, решились все-таки?
— Да, утром будет физический пуск.
— Не послушали, значит, Матвеева…
— Вот вам и «режим строгой секретности», — рассмеялась Ольга. — Все всё знают!
— Что ты хочешь, «Загорск-дюжина» — как деревня. Слухи разлетаются моментально. Но вот, что я тебе скажу… — он сделал паузу. — Я Матвееву верю больше, чем всем остальным. Он один понимает, как это всё работает. Так что, если он сомневается — то и ты поостерегись. Стой там подальше, что ли… А лучше — вообще не ходи на этот пуск. В твоем положении…
— Нет, — твердо сказала Ольга. — Мы все работали ради этого дня. И у меня всего седьмой месяц, рано еще изображать из себя наседку на яйцах.
— Люблю тебя, Рыжик, — обнял ее муж.
— И я тебя. Пошли в кровать, Лизавета Львовна сказала, мне еще можно… Или ты снова будешь сомневаться в ее компетенции?
— В этом вопросе я ей полностью доверяю!
Историограф. «Обратная сторона любви»
— А не хочешь прогуляться? — спросил Борух таким неестественно-бодрым тоном, что я сразу насторожился. — В хорошей компании на пленэр… Как в старые добрые?
— Боря, не пугай меня… Что стряслось?
— Ну что ты сразу? Еще ничего. Просто намечается интересная экспедиция, и сразу подумал: «Ба! А ведь нашему другу-писателю это дало бы кучу новых впечатлений!»
— Боря…
— Ладно, ладно. Ты же знаешь, что мы ищем базовый срез этих… Как их там сейчас называют?
— Агрессоров?
— Ага, их, чтоб им повылазило, — закивал Борух, — И наши аналитики…
— Какие «наши аналитики»? Откуда у нас аналитики?
— Подловил, — признался Борух, — не наши. Ну, то есть, не совсем наши. Помнишь забавного бородатого поца, который жену свою искал?
Я вспомнил. Мне он не показался таким уж «забавным» — вполне адекватный мужик. Учитывая, конечно, обстоятельства.
— Позывной «Зеленый»? Погонщик троллейбуса?
— В точку. Поц, оказывается, не только по троллейбусам горазд. Умеет какие-то «графы и таймлайны» — только не спрашивай меня, что это. Андрей с ним договорился, и он по нашим данным что-то вычислил.
— Круто, — настороженно признал я. — А я причем?
— Тут, понимаешь, такое дело…
Я вздохнул, закатил глаза и демонстративно посмотрел на часы. У меня сегодня еще была лекция.
— Короче, туда надо идти сложным путем, через несколько транзитных реперов. А у тебя по этим делам довольно приличный опыт…
— Я далеко не самый опытный оператор, — тут же открестился я.
И это я еще себе польстил — в коммуне было несколько зубров, по сравнению с которыми я даже не птенец — а так, яйцо недовысранное.
— Зато ты в теме, — не сдавался Борух. — Совет не хочет увеличивать число посвященных, а ты уже и так во всем этом по уши. Ха! — он звонко хлопнул себя тактической перчаткой по наколеннику, — это они еще не знают, что мы стороннего аналитика привлекали! У Палыча бы остатний глаз от злости выскочил!
— Это ж Ольгина идея, да? — дошло до меня, как до жирафа.
— Ну, если честно… Просто ей как-то неловко самой к тебе подкатить.
— Ольге — и неловко?
— Ну, она ж тоже живой человек, как ни крути. Ты отказался быть ее оператором, она уважает твое решение. Но обстоятельства…
— Стоп, у нее же есть оператор. Андираос, белокурая бестия, истинный ари… то есть, альтерионец, конечно.
— Ревнуешь?
— Еще чего! — сказал я Самым Честным Тоном, какой сумел в себе отыскать.
Борух внимательно на меня посмотрел, покачал головой, поцыкал зубом, но комментировать не стал. И правильно, и не надо.
— Андрюха в первую голову проводник, — пояснил бывший майор. Или майоры бывшими не бывают? — Это не то же самое. Воронцов его немного натаскал с планшетом, резонансы он худо-бедно находит. Но, если проводник он один из лучших, то оператор так себе, очень средненький. А на транзитных реперах, сам знаешь — только от чутья зависит, прямо мы пойдем, или будем петли нарезать для триангуляции. Кроме того, если в команде разом и проводник, и оператор, то шансы унести ноги становятся сильно выше.
— В общем, — Борух поднялся с садовой скамейки, на которой мы беседовали. — Мне тоже с тобой было бы спокойнее. Ты редкостно везучий поц.
— Везучий, я? — я удивленно смотрел вслед Боруху. — Издеваешься?
Никогда не думал о себе в таком ключе. Везение — штука амбивалентная. Если ты упал в море говна, но выплыл — ты везунчик, или наоборот? С одной стороны — выплыл же! Не утонул! С другой — упал же! В говно!
Всегда считал себя скорее выплывшим, чем везучим, но это как с наполовину пустым или полным стаканом. Чужой всегда выглядит полнее своего.
— Нет, это не совсем так, Настя, — сегодня спящих на лекции не видно, да и задние ряды заполнены взрослыми коммунарами гораздо плотнее, чем обычно. Видимо, прошел слух, что я рассказываю что-то интересное.
— Даже рискну утверждать, что совсем не так.
Белобрысая любительница сложных вопросов сегодня в ударе. Приходится отдуваться. Уводит, конечно, дискуссию в сторону, ну да ладно. На самом деле она мне нравится — умненькая девочка, и с характером. И еще — есть в ней легкая чертовщинка какая-то. Некое трудно уловимое отличие от остальных.
— Война вовсе не является форс-мажором для социума. Что? Да, простите. Не является экстраординарной ситуацией, можно так сказать. Запишите: «форс-мажор» — юридический термин, означает возникновение внешних обстоятельств непреодолимой силы, препятствующих выполнению обязательств по некоей сделке. Пояснить нужно? Поясняю:
Вот, допустим, ты, Настя, пообещаешь Вазгену Георгиевичу собрать помидоры в его парнике в обмен на десять порций шашлыка — чтобы накормить друзей на день рождения. Шашлык вы слопаете, а на парник набегут мантисы, и собирать будет нечего — вот это будет форс-мажор. В этом случае вы не будете виноваты, что не собрали, понятно?
Я переждал гомон детских голосов, обсуждающих эквивалентность шашлыка и сбора помидоров, и закончившегося неожиданным выводом, что дядя Вазген не жадный и шашлык просто так даст. А если помидоры надо собрать — то пусть попросит, они помогут. Осознание товарно-денежных отношений дается здешним детям с трудом.
— Итак, возвращаясь к войне, — перешептывания моментально стихли. — Война для человека это норма, а не исключение. В одном только двадцатом веке, кроме известных вам двух мировых войн, произошло более трехсот пятидесяти локальных военных конфликтов. После сорок пятого года, то есть в условно «мирное время» в военных действиях погибло более тридцати пяти миллионов человек. И это не характерная примета новейшей истории, нет. В конце девятнадцатого века подсчитали, что за предыдущие двести лет Россия была в состоянии войны сто двадцать восемь лет. С четырнадцатого века по двадцатый насчитали триста двадцать девять лет войны. Две трети истории воюем, одну — отдыхаем. Долгое время думали, что раньше было лучше. Что война — порождение более-менее развитых цивилизаций, которым есть, что делить в мире. Но потом антропологи, исследующие жизнь диких примитивных племен, выяснили, что девяносто пять процентов таких обществ, имеющих самый разный уклад и культуру, постоянно воюют.
— А пять процентов? — немедленно спросила белобрысая Настя. У этой не соскочишь…
— Пять процентов — это изолированные племена, которые и рады бы подраться — но не с кем.
— Как мы? — хихикнул кто-то из середины аудитории.
— Да, как вы, — подтвердил я совершенно серьезно. — Но, как только обстоятельства меняются, и они начинают соприкасаться с другими народами, тут же начинается взаимная резня. В норме для примитивных племен смертность от военных действий составляет до тридцати пяти процентов мужского населения. То есть, если бы вы были какими-нибудь индейцами… Знаете, кто такие индейцы?
Дети закивали, кто-то изобразил пантомимой луки и томагавки. Наверное, в здешней библиотеке есть книги Фенимора Купера.
— Так вот, если бы вы были индейцами, треть мальчиков погибала бы в непрерывных племенных войнах. Цивилизация, при всей видимой масштабности современных баталий, этот процент не увеличила, а очень сильно сократила. В самой масштабной — пока, — войне современности, Второй Мировой, наша — то есть, в некотором роде, и ваша, — страна потеряла около двадцати миллионов человек. Это чудовищная цифра, но это всего двенадцать процентов населения. В самые тяжелые годы войны общая смертность не поднималась выше двадцати процентов. У индейского мальчика шансов выжить было куда меньше, чем у солдата на фронте.
Дети призадумались. Я подумал, что только что здорово снизил популярность игры в индейцев. Если, конечно, здешние дети в них играли. Они вообще играют? Ни разу не видел.
— Первые хомосапиенсы из верхнего палеолита долбали друг друга каменными топорами почем зря. Следы на костях в захоронениях говорят об этом со всей определённостью. Да что там, даже шимпанзе, наиболее близкие к нам по организации общества обезьяны, — и те не дураки повоевать. А уж когда население северного Причерноморья в конце четвертого тысячелетия до нашей эры научилось плавить бронзу и запрягать лошадь в колесницу… От Шотландии до Памира не осталось мужчин другого племени, только исследования женской митохондриальной ДНК — я при случае, расскажу, что это, — позволили ученым судить о существовавшем там раньше человеческом многообразии.
Поделиться книгой: