Помоги проекту - поделись книгой:
…я, например, могу дать своему товарищу пару книжек: «Смотри, вот тебе Бунин, а вот мемуары моего дедушки. По-моему, прекрасные книги. Я за последний месяц ничего лучше не прочитал». А он скажет: «Да, насчет Бунина, пожалуй, я согласен, но насчет мемуаров, скажу тебе, что мемуары моей бабушки гораздо круче». И тут ничего не поделаешь.
…если мы имеем дело с классикой, у нас включается совершенно другой режим чтения: мы знаем, что это классика, что нужно как-то преклонить голову, уделить внимание. А если это еще не классика, а что-то, например, современное, мы, как правило, не можем актуализовать такой режим чтения.
…поскольку человек есть то, что должно превзойти, то, быть может, мы вернемся к сакральности.
Фаина Гримберг (Гаврилина)
О романе «Анна Каренина»
Я часто говорю, что литература рождается от литературы. Тем не менее существует такое направление, которое я называю «прототипным литературоведением», основано оно на том, что кто-то кого-то встретил, в кого-то влюбился, узнал о каком-то случае и тут же написал роман. Я категорически против такого подхода к литературе, поскольку считаю, что текст в первую очередь рождается от другого текста, как котята рождаются от кошки, а яблоки вызревают на яблоне. Литература к так называемой реальной жизни имеет весьма косвенное отношение – это не жизнь влияет на литературу, а напротив, литература влияет на тот странный процесс, который мы именуем жизнью.
Так какие же литературные источники мы можем найти у романа Л. Толстого «Анна Каренина»?. Ну, конечно же, прежде всего это роман Гюстава Флобера «Госпожа Бовари». Казалось бы, все ясно – французский роман о женщине, которая изменила своему мужу, повлиял на русского писателя. Но не все так просто. Помните знаменитые «обеды пятерых», где периодически собирались для трапезы и беседы Гюстав Флобер, Эмиль Золя, Альфонс Доде, Эдмон Гонкур и Иван Сергеевич Тургенев. Вот эти-то обеды и положили начало колоссальному влиянию русской литературы на западноевропейскую. Тема адюльтера, или проще говоря, супружеской неверности, в западноевропейской литературе традиционно решалась в комическом, мелодраматическом и морализаторском ключе. Но потом появляется Тургенев (повесть «Первая любовь», пьеса «Нахлебник»), который подходит к теме измены как к настоящей глобальной человеческой трагедии. Из этого тургеневского подхода, т. е. из русской литературы, и рождается роман Гюстава Флобера, литературные находки которого позднее, как бумеранг, возвращаются в Россию.
Я еще упомяну Флобера, а пока скажу о другом источнике «Анны Карениной». Все вы помните, что лошадь Вронского звали Фру-Фру – капризница, кокетка. Так что же это за Фру-Фру? В пьесе Александра Николаевича Островского «Таланты и поклонники» актриса Негина жалуется помощнику режиссера: «Послушайте, Мартын Прокофьич, ведь при вас, при вас, помните, он обещал дать мне сыграть перед бенефисом. Я жду, я целую неделю не играла, сегодня последний спектакль перед бенефисом; а он, противный, что же делает! Назначает «Фру-Фру» со Смельской».
Итак, «Фру-Фру» – это пьеса Анри Мельяка и Людовика Галеви, которая шла в Петербурге в 1872 году. Чем она для нас интересна? Речь в ней идет о молодой женщине Жильберте, у которой есть маленький сын и которая изменяет своему мужу – уже слышится что-то близкое и родное, не правда ли?
Тем не менее надо сказать, что первым за этот сюжет взялся не Толстой, а Александр Николаевич Островский в пьесе «Гроза». Кстати, знаменитую фразу о том, что люди не летают, как птицы, – первой произнесла именно Эмма Бовари. Итак, тема эта как-то прижилась на русской почве и стала источником серьезных размышлений о трагедии человеческого бытия. Кто только ни брался за нее: и Островский, и Мамин-Сибиряк, и Эртель, и Боборыкин…
Но что же такое роман «Анна Каренина»?
Был такой художник Эшер, который рисовал разнообразные дома-лабиринты. Так вот, роман Толстого – это такой лабиринт, в который можно войти с любой точки и уже из этой точки двигаться к выходу. Давайте проявим оригинальность и войдем в роман с самого его начала, пропустив, разве что, сакраментальную фразу о счастливых и несчастливых семьях. Что мы видим дальше? Мы видим домашнее устройство не очень состоятельного, но родовитого аристократа князя Степана Аркадьевича Облонского; мы замечаем, что говорят уже не по-французски, но по-английски. Князя Степана Аркадьевича на английский манер зовут Стивой, а его жену, Дарью Александровну, в семейном быту называют Долли. Это очень интересно, давайте это запомним. Идем дальше: с порога мы выясняем, что Стива Облонский уличен в супружеской неверности, его супруга оскорблена, и в доме царит полный беспорядок.
Тут мы фиксируем еще один интересный момент – кто же участвует в этом беспорядке? Это черная кухарка, то есть женщина, которая готовит для прислуги; это две гувернантки: англичанка и француженка; это, конечно, горничная Дарьи Александровны; это няня, прачка и вся остальная прислуга.
Любопытно, что если мы возьмем, скажем, роман английской писательницы Элизабет Гаскелл «Мэри Бартон», то увидим, что в это же время в Англии общество начинает проявлять серьезный интерес к положению рабочих; где-то на горизонте маячат профсоюзы. Но в России ничего этого пока что нет. Действие романа Толстого происходит в период интенсивных реформ Александра II, т. е. крепостное право не так давно отменено. Степан Аркадьевич просыпается, его одевает камердинер Матвей – с недавних пор свободный человек. Тут я снова попрошу вашего внимания, поскольку мы сталкиваемся с очень интересной идеей – идеей служения, – которая нашла отображение во многих персонажах Толстого. Воплощением такой идеи стала, например, Наталья Савишна – крепостная экономка в трилогии «Детство», «Отрочество», «Юность».
Говоря о служении, нам трудно до конца понять, что это такое, потому что сами мы никогда никому не служили и нам, в свою очередь, никто не служил. В том же «Отрочестве» Лев Николаевич замечает, что гувернер-француз Жером эгоистичен.
Что же Лев Николаевич принимает за эгоизм? За эгоизм он принимает отсутствие этого вот бескорыстного служения. Мы давно забыли это понятие. Например, французский медиевист Жан Фавье, разбирая стихи Франсуа Вийона, в которых тот воспевает герцога Шарля д'Орлеан, пишет, что Вийону в этих стихах тесно, душно, что Вийон льстит. Дело в том, что Фавье в своем двадцатом веке уже тоже не помнит, что такое служение, а вот человек пятнадцатого века, Франсуа Вийон, знал это наверняка. Он знал, что такое служить, что такое воспевать своего сюзерена, которому Бог предоставил право властвовать. То же самое, в сущности, мы наблюдаем с камердинером Матвеем, который фактически бескорыстный служитель Степана Аркадьевича, своего рода – жрец.
Это очень интересное явление, на которое я бы посоветовала вам обратить внимание, поскольку оно совершенно исчезло из человеческой практики, его уже не существует, но Лев Николаевич еще застал его и сумел зафиксировать.
Давайте теперь перейдем к композиции романа: кто главный герой? Многие из вас наверняка назовут саму Анну Аркадьевну, Вронского или Каренина. Обратите внимание, Анна восклицает: «Ну что такое, оба Алексеи». И Каренин, и Вронский. Интересно, зачем Толстому два Алексея? Назвал бы Вронского Андреем, имя, которое очень подходит для офицера, для военного человека – ан нет. Он называет обоих своих героев Алексеями, а в центр этой композиции ставит Анну, чье имя – палиндром.
Так кто же главный герой? А главный герой романа, конечно же, Лёвин. Казалось бы, причем тут Лёвин? Многие драматурги, которые превращали этот роман в пьесу, или кинематографисты, экранизировавшие «Анну Каренину», предпочитали избавляться от Левина вовсе. Он у них вроде есть, а вроде бы его и нет, одни жалкие клочки. Тем не менее в романе о нем сказано очень много – интересно почему, ведь он формально к сюжету имеет очень небольшое отношение. Более того, фактически никто не заметил этой сложнейшей и новаторской композиции, когда два главных персонажа – Анна и Лёвин – не встречаются вплоть до седьмой части книги, а когда они все же встречаются, их встреча никак не влияет на фабулу романа. Их встреча совершенно, казалось бы, незначительна: Лёвин и Кити приехали в Москву для родов Кити, Лёвину скучно, он едет в клуб, и князь Облонский предлагает ему поехать к сестре Анне. Они едут, между Лёвиным и Анной происходит обыкновенный светский разговор. Что, собственно, такого случилось?
Но Кити – супруга Лёвина – очень чуткий человек. Узнав об этой встрече, она заливается слезами, потому что она понимает, кто главные герои – Лёвин и Анна.
Но причем здесь тогда она, Кити? Это совершенно новаторский ход, которым никто не пользовался до Толстого и, кажется, после Толстого тоже. Впрочем, нет, вспомним японского писателя Токутоми Рока, посетившего в свое время Ясную Поляну; в его романе «Куросиво» главные герои – юноша и девушка – не встретятся друг с другом никогда…
Однако вернемся к Лёвину, вернее, к тому, что делает его главным героем Толстого.
Прежде всего, с Лёвиным связана тема времени, в котором происходит действие романа. Это очень интенсивное время, время интенсивных реформ Александра II, время, когда Россию второй раз со времен Петра подняли на дыбы. Оказывается, роман можно датировать – действие происходит в 1874 году.
Почему? Надо сказать, что в этом году происходит очень важное политическое событие – династический брак: сын королевы Виктории – принц Альфред Эдинбургский и единственная дочь Александра II, Мария Александровна, заключают брачный союз. По этому случаю в Петербург съезжаются представители правящих династий западноевропейских стран и происходят празднества. Если вы помните, Вронский был приставлен к иностранному принцу в качестве церемониймейстера.
Здесь я, пожалуй, процитирую отрывок из романа: «Это был очень глупый, и очень уверенный, и очень здоровый, и очень чистоплотный человек, и больше ничего. Он был джентльмен – это была правда, и Вронский не мог отрицать этого. Он был ровен и неискателен с высшими, был свободен и прост в обращении с равными и был презрительно добродушен с низшими. Вронский сам был таковым и считал это большим достоинством; но в отношении принца он был низший, и это презрительно-добродушное отношение к нему возмущало его. «Глупая говядина! Неужели я такой!» – думал он». Итак, роман мы датируем 1874 годом. Что еще происходит в России в то время?
Ну, во-первых, как результат судебной реформы 1864 года, активно развивается гласное судопроизводство: адвокатура, открытые заседания, суд присяжных.
Интересно здесь то, что фигура адвоката должна восприниматься либерально мыслящими людьми как фигура сугубо положительная, но тем не менее никто ее не приветствует, напротив, адвокат становится объектом шуток и критики. Кто только ни нападал на адвокатов: и Достоевский, и Толстой, и даже, если вы помните, в «Докторе Живаго» – роль инфернальной силы достается адвокату Комаровскому. Уж, казалось бы, Пастернак, живя в СССР, должен понимать, как важна фигура адвоката для либерального и прогрессивного судопроизводства. Однако Пастернак этого не понимает, как не понимает этого и Толстой. Адвокат у него – «маленький, коренастый, плешивый человек с черно-рыжеватою бородой, светлыми длинными бровями и нависшим лбом. Он был наряден, как жених, от галстука и цепочки двойной до лаковых ботинок. Лицо было умное, мужицкое, а наряд франтовской и дурного вкуса».
К адвокату приходит Степан Аркадьевич, к адвокату приходит Каренин, чтобы понять, что ему, собственно, теперь делать, но адвокат адвокатом, а брак между тем может быть расторгнут только в религиозном учреждении. Кроме того, судопроизводство уравняло в правах крестьян и помещиков, что, в общем-то, не вызывает восторга. Об этом пишет Чехов в своей новелле «Злоумышленник»: «Вы зачем эту гайку открутили?» – «А мне она нужна». Как судить одним судом человека, который не знает, зачем гайка привинчена к рельсам, и человека, который окончил университет? Это прекрасно понимает Лёвин. Раньше все было нормально – был привилегированный класс и были крепостные. Теперь же Лёвин приходит к бывшим крепостным, как в какую-то Африку, не понимая, что это за новые люди и на каком языке с ними нужно разговаривать.
Что еще происходит в 1874 году? Мы видим, что сверстницы Кити, оказывается, посещают какие-то курсы. Что это за курсы? Это Московские высшие женские курсы профессора Герье – частное учебное заведение, существовавшее с 1872 по 1918 год, но, как мы понимаем, в семье князей Щербацких об этом заведении только смутно слышали. Кити по-прежнему воспитывается в совершенно архаической обстановке.
Вообще реформы Александра II привели в университеты людей совершенно разных сословий. В университеты рванулись дети купцов, священников и т. д. Надо сказать, что потом это было отменено циркуляром Делянова «о кухаркиных детях», но на момент повествования это нововведение все еще актуально, и вот, что говорит об этом Лёвин в беседе со своим единоутробным братом Кознышевым: когда Кознышев заявляет, что слияние сословий – это уже прогресс, Лёвин отвечает: «Кому надо – пусть сливаются, а я сливаться не буду». Такие два мнения по одному вопросу.
Еще о новациях: рекрутский набор заменяется всеобщей воинской повинностью. Это тоже очень прогрессивная и серьезная новация, которая как бы ставит Россию в один ряд с западноевропейскими странами.
Кроме того, Анна Каренина, беседуя с Дарьей Александровной, говорит, что детей у нее больше не будет. Дальше идет длинная вымаранная цензурой строчка, после чего Дарья Александровна восклицает: «Но это же аморально!» Что аморально?
Предупреждение беременности, которым занимается Анна. Это еще одна новация, которая вызывает чувство отвращения не только у Долли, но и у Толстого, великий писатель не мыслил интимные отношения для одного лишь гнусного удовольствия.
Ну, и главное – это, конечно, отмена крепостного права, на которой мы остановимся подробнее, поскольку именно с этой реформой связаны основные события романа.
Связаны они с реформой через тот воздух свободы, воздух перемен, которым дышат все герои, включая Анну Каренину. В сущности, вся та ситуация, в которую она попадает, имеет непосредственное отношение к этим реформам: как к осуществленным, так и к тем, которые не представлялось возможным осуществить. Обратите внимание на уклад жизни Анны Аркадьевны: уже прошел тот самый бал, на котором она окончательно поняла, что Вронский в нее влюблен. Она едет в поезде и читает уже не французский, но английский роман, – то есть идеалом прогрессивного и комфортабельного общества становится Англия. Англия заменяет для русской аристократии прежние французские идеалы, которые кажутся обветшалыми; идеалы великой французской революции еще не вошли в плоть и кровь, до них еще надо дожить в России.
Так вот, Анна Каренина читает английский роман, вероятно, один из романов Дизраэли (лорда Биконсфилда), выдающегося министра нескольких правительств при королеве Виктории и писателя, оказавшего сильное влияние на Достоевского.
Вот Анна приезжает к Бетси Тверской – очень интересный персонаж. В ее кружке она встречает еще двух женщин: это Лиза Меркалова и Сафо Штольц. Рассказывая Анне Андреевне об этих женщинах, княгиня Тверская роняет такую фразу: «Они забросили чепцы за мельницу». Это значит, что и Меркалова, и Штольц позволяют себе пренебречь какими-то общественными правилами, но, уточняет Бетси, «есть манера и манера, как их забросить». То есть у свободного поведения, оказывается, тоже есть какие-то неписаные правила, которые нельзя нарушать. Вот каким воздухом дышит Анна Каренина. Но почему Толстой совершенно не осуждает Анну? Потому что она, как ни странно, страдает от своей высокой нравственности. Она не хочет жить, как Бетси Тверская, в menage a trois – в союзе с двумя мужчинами, она хочет, чтобы у нее был один муж – ее любимый человек. За это общество подвергает ее остракизму, и это, в частности, объясняет эпиграф романа – «Мне отмщение, и аз воздам». Толстой как бы грозит хулителям Анны, говорит, что они еще получат свое. Судить имеет право лишь Господь!
Что касается Лёвина, то для него этот «ветер перемен» еще важнее, потому что он мужчина и помещик, которому после отмены крепостного права необходимо заново строить свое хозяйство. После освобождения крестьян начинается упадок сельского хозяйства, поскольку люди привыкли работать под руководством хозяина, а без хозяина они работать не умеют. Если раньше помещик мог привезти из Англии молотилку и выпороть несколько человек, чтобы молотилка оставалась в целости, то теперь они ее ломают и все тут. И Лёвин приходит к очень интересной мысли: дело не в молотилке, а дело в человеке; нужно думать, какова психология работника и как ее постичь. На этот вопрос Толстой, как философ, ответа не дает; просто перечисляет, что предпринял Лёвин: то-то, то-то и то-то. А дальше начинаются несколько абзацев, которые показывают, что реформы Лёвина ни к чему не привели: правда, скотник Иван не хотел теплого помещения для коров, он считал, что на холоде корове требуется меньше сена, правда, он не хотел масла на сливках, он хотел масла на сметане, которое легче сбить, и т. д. Факт остается мучительным фактом – непонятно, что делать с людьми, которые еще недавно были рабами. Лёвину кажется, что, может быть, слишком рано отменили крепостное право, но вернуть уже нельзя.
Очень интересно наблюдать за тем, как на фоне общественных потрясений разворачивается настоящая человеческая трагедия. Выясняется, что Анна и Лёвин очень близки друг другу. Их постоянно мучает мысль о сущности, о смысле жизни. Союз с Вронским странным образом толкает Анну на путь интеллектуального развития: она ящиками выписывает книги, читает серьезную литературу, даже сама начинает писать. Лёвин, в своих попытках понять, в чем же заключается психология крестьянина, идет фактически по тому же пути.
То есть мы видим, что Анна и Лёвин – действительно коррелятивная пара, они действительно два главных героя своего времени. Мы не можем взять и вырвать Анну Каренину и Лёвина из их времени, чтобы перенести их в какое-то другое время. Кстати, это попробовала сделать французская писательница Маргарит Дюрас в маленькой повести «Moderato cantabile» – это такая мини «Анна Каренина». Героиню зовут Анна, она супруга директора больших заводов, сгорающая от страсти к молодому рабочему Шовену. Но это уже совсем другая история. Это уже не в точности «Анна Каренина», это другая Анна, другое время – все другое.
Давайте поговорим о прочих интересных деталях романа, например, коснемся внешнего облика Анны. Ярче всего он описан в сцене бала, куда она приходит не в лиловом, как того хотела Кити, но в черном платье. У нее черные глаза, черные кудрявые волосы.
Что за Испания такая? И тут мы выходим на еще один интересный источник. Перед нами донна Анна из «Каменного гостя» Пушкина. Это она появляется в черном – «придете кудри наклонять и плакать» – то есть мы сразу это вспоминаем, и действительно, сейчас на балу начнутся испанские страсти. Что еще? Оказывается, в этом романе, который у нас принято трактовать как реалистический роман, есть мистический элемент. Конечно же, я имею в виду сон Анны и ее знакомство с Вронским, затемненное гибелью работника железной дороги.
Потом эта неожиданная смерть отольется в мистический сон Анны. Надо упомянуть, что в романе есть еще один любопытный элемент мистического характера – это увлечение аристократического общества спиритизмом и прочими оккультными практиками, что тоже оказывает свое влияние на всех героев Толстого.
Говоря о Толстом, нельзя обойти такую важную тему, как Толстой и телесность. Сегодня, когда с телесности сняты все табу, а писатели спокойно используют предложения вроде «он воткнул свое многоточие в ее многоточие», вы, естественно, спросите – а где же телесность у Толстого? Дело в том, что Лев Николаевич гораздо тоньше подходит к этому вопросу. На момент написания «Анны Карениной» Толстой еще верит, что между супругами возможна полная гармония души и тела, но надо сказать, что потом он поймет: это вряд ли возможно. Тогда появится «Крейцерова соната».
Еще одна удивительная особенность, которая есть только у Толстого – это уважение к чувству. Толстой понимает, что сильное чувство не обязательно вызвано каким-то важным событием: вот Лёвин хотел покончить с собой, но вдруг он обрел гармонию в религии, и он счастлив. В это время приходит Кити. Она волнуется, что гостям постелили не те простыни, какие надо. И для Толстого чувство Кити не смешное. Он понимает, что это очень сильное чувство, не уступающее чувству Лёвина.
Напоследок предлагаю войти в этот лабиринт с другой стороны. Конечно, всем вам знаком роман «Улисс» и все вы читали, что Джойс изобрел такой метод, как поток сознания. Но, разумеется, этот метод изобрел не Джойс, а Толстой в той части финала, где Анна едет на вокзал. Да и один день Леопольда Блума изобрел не Джойс, а тот же Толстой в своей неоконченной повести «История вчерашнего дня». Толстой бросил повесть, поняв, что за один день человек столько всего передумает и перечувствует, что описать это до самого конца будет невозможно. А Джойс решил, что это возможно.
Но вернемся к потоку сознания. У Анны это не поток сознания женщины, вроде Молли Блум с ее рассуждениями о мужчинах и грубой чувственностью. Это поток сознания человека, у которого вдруг открылись глаза – Анна поняла трагизм обыкновенного бытового существования, а после этого только и остается, что броситься под поезд. Кстати, практически в то же время, немного позже, мы видим, что Лёвин так же стоит на грани самоубийства, хотя он-то счастлив, у него хозяйство, у него любимая жизнь в деревне, у него чудесная жена и маленький сын. В чем причина? А причина в том же: нет смысла жизни.
Если у Анны смысл исчезает в тот момент, когда она понимает, что Вронского раздражает ее манера пить из чашки, то у Лёвина, наоборот, все есть, нет только неведомого высшего смысла. В этот момент его спасает Толстой-демиург, и Лёвин обретает смысл бытия в христианстве. Но это не конец. Обретя смысл, он задает себе сакраментальный вопрос: а как же магометане и иудеи – они погибнут? Но Лёвин пугается своих рассуждений, как пугается их и сам Толстой: нет, говорит он, разве имею я право рассуждать о правильности той или иной религии? У меня нет на это права. Я нашел смысл – и благодарен Богу за это.
Вот такая вот интересная штука.
…пирожное мадлен у Пруста – это далекий потомок того пирожка, который держит отец главного героя в повести «Детство».
…я не уверена, что Анна Ахматова вообще дочитала роман о своей тезке до конца. Ахматова была человеком с коротким литературным дыханием и вряд ли могла осилить такую длинную вещь.
…что такое выход из русской матрицы и зачем вообще из нее выходить? Это все равно, что сказать: а давайте выйдем из тела и пойдем пройдемся по первому снежку.
…все эти Камю, Сартры и прочие Голсуорси питались Толстым.
…да, Западная Европа ставит вопрос о социальных свободах, но это похоже на Ильфа и Петрова: «Думали, будет радио – будет счастье. Вот радио есть, а счастья нет».
Евгения Пищикова
Социальный очерк
Я собираюсь поговорить с вами о таком жанре журналистики, как физиологический (он же натуральный, он же социальный) очерк. Почему этот жанр может быть интересен всем нам – не столько литераторам, сколько гражданам? Ну, например, потому что практически каждому из нас хотелось бы узнать, откуда растут ноги у пятичасовой очереди на художника Серова и почему туда привозят полевые кухни. Или, допустим, существует PR-служба Тины Канделаки. Для какого неведомого народа пиарщики этой службы предлагают такие лозунги: «Пятая колонна лжива и зловонна», «Навальный выбрал путь провальный» и абсолютный шедевр современного фольклора: «Навальный – Америке дружок, а России – вражок». Только представьте, человек, сочинивший этот лозунг, считает, что обращается непосредственно к народу, но к какому народу – этого он не понимает и сам. А теперь перейдем непосредственно к теме нашей лекции.
Физиологический очерк – это гораздо более широкое понятие, чем просто вид журналистской работы. Иногда он считается родом литературы. Но это не так. Литература увеличивает количество таинственного, а очерк уменьшает количество таинственного. Он – если не расследование, то исследование тех или иных общественных процессов и деталей.
Собственно говоря, физиологический очерк – это предтеча всей литературы нон-фикшн, нескольких родов беллетристики, а также всей современной социологии и социальной антропологии. Кроме того, из натурального очерка выросла так называемая история повседневности, а история повседневности – это одна из составляющих историко-антропологического поворота в гуманитарной мысли Запада. И это сейчас господствующая базовая мировоззренческая система. Разумеется, можно сказать, что все это выросло из физиологического очерка. А можно сказать, что необходимость в появлении этих дисциплин породила в первую очередь физиологический очерк как своего рода литературную эмблему нового необходимого поворота общественной мысли.
Сам по себе физиологический очерк родился во Франции в период июльской монархии, в так называемое время между двумя Бонапартами. Это было время, когда французское общество страстно нуждалось в самоописании, и самоописание вошло в такую оглушительную моду, что вряд ли удастся вспомнить другой случай, когда общественное влечение к какому бы то ни было литературному событию было так сильно. В месяц выходило до двухсот так называемых «физиологий» – маленьких книжек в бумажных обложках. Среди них были физиологии Парижа; физиология буржуа; физиологии рантье лавочника, врача, портного; физиологии тюрьмы, полиции, суда; физиологии парикмахера, студента, продавщицы, актрисы, цветочницы, прачки, гризетки; физиологии вещей: лорнета, омнибуса, зонтика и шляпы. Почему они называются именно физиологиями? С одной стороны, это дань тогдашней моде; нынче, например, модно называть, скажем, анатомиями: анатомия протеста, анатомия страсти и т. д. Но на самом деле, тот факт, что они называются физиологиями, имеет куда большее значение. Как описывалось столетиями общественное устройство? Как иерархическая пирамида. Внизу – народы, на вершине – властитель. Такое положение считалось устойчивым и естественным. Это объяснялось детям даже в букварях. Букварь для совместного обучения письму, русскому и церковнославянскому чтению и счету для народных школ Д. Тихомирова, Е. Тихомирова (160 изданий) включает такое важное объяснение: «Потому, дети, общество строится как пирамида, что это естественное состояние бытия. Если песок или крупу ссыпать на ровное место равномерной струйкой, песчинки или зернышки все равно устроятся пирамидой». Пирамида – статичный предмет, он недвижим, и его стабильность – великая ценность.
Но перед нами Франция, уже пережившая революцию, республику, термидор, наполеоновские войны, реставрацию, июльскую революцию, и впереди еще революция 1848 года.
Полное смешение сословий. Вознесение самых ничтожных и низвержение самых сакральных фигур. Не то что порушена иерархическая лестница – порушена вся социальная ценностная система.
То есть на своем опыте общество обнаружило, что оно чрезвычайно подвижно. Нужна была другая аллегория, другая метафора общественного устройства. И она нашлась.
Физиология – это наука о функционировании живого, о норме и патологии живого.
Огромна была мода на естественно-испытательные дисциплины; возникает термин «Социальное тело», и Кетле (естествоиспытатель, автор «Социальной физики») писал, что общество должно подвергаться тем же методам исследования, что и человеческое тело: препарирование, наблюдение симптомов и составление атласа внутренних органов общества. Модны были дискуссии: что главнее – мозг или сердце, все ли органы важны и пр. Обсуждались парадоксы важности и равенства – да, не все органы равны, но больной – важнее, ибо каждый понимает, что палец не главное, но когда болит зуб, когда болит палец, можно забыть об иерархии внутренних органов. Литератор и журналист были признаны глазами общества. Без этого общество слепо. Оно полно сил, оно готово действовать, но не видит поля деятельности.
Аналогичным образом проводились сравнения общественного устройства с устройством зоологических популяций. Труды Лемарка, и Сент-Илера, и Бюффона были общественным чтением, находились на пике интереса; модно было обсуждать, как меняется тот или иной животный вид при изменении условий жизни. Если мы посмотрим предисловие Бальзака к «Человеческой комедии», то увидим, что сравнение общества с зоологической популяцией представляется допустимым: «Идея этого произведения родилась из сравнения человечества с животным миром. (…) Создатель пользовался одним и тем же образцом для всех живых существ. Живое существо – это основа, получающая свою внешнюю форму в той среде, где ему назначено развиваться. (…) Общество подобно Природе. (…) Различие между солдатом, рабочим, чиновником, адвокатом, бездельником, ученым, государственным деятелем, торговцем, моряком, поэтом, бедняком, священником также значительно, хотя и труднее уловимо, как и то, что отличает друг от друга волка, льва, осла, ворона, акулу, тюленя, овцу и т. д. (…) Следовательно, описание социальных видов, если даже принимать во внимание только различие полов, должно быть в два раза более обширным по сравнению с описанием животных видов».
Белинский предполагал, что в России подобные взгляды могут быть подвергнуты критике – так и вышло. Тотчас появились публикации, в которых говорилось, что читать «грязефилов» – все равно, что смотреть, как фланеры наблюдают за животными на скотном дворе. Я упоминаю об этом только потому, что это классический пример социального мифа или так называемого фольклора образованного человека. Прошло полторы сотни лет, но стоит только приняться за что-то похожее на социальный очерк, как тотчас набегают критики: «А вот вы как! Пришли в зоопарк и смотрите, как живут простые люди!» Они не понимают, что их высказывания – это древний социальный миф, целиком и полностью взятый ими в заем и приобретший в их устах совершенно плоское, профанное значение. Единственная поза, доступная социальному очеркисту, – это согбенная поза человека, который прижался к замочной скважине.
Но продолжим.
Что касается определения физиологического очерка, то оно очень простое: «Своей целью физиологический очерк ставит изображение современного общества, его экономического и социального положения во всех подробностях быта и нравов. В физиологических очерках раскрывается жизнь разных, но преимущественно так называемых не рефлексирующих, молчащих и низших классов этого общества, его типичных представителей, даются их профессионально-бытовые характеристики». У физиологического очерка, если смотреть на него с точки зрения журналиста и литератора, есть шесть структурных черт: отсутствие сюжета в традиционном понимании этого термина; локализация действия; подача статистически точных сведений об описываемых местности, времени, людях; отношение к воспитанию, образованию, жизненным условиям героев как к основным их характеристикам; повышенное внимание к характеристике социальных типов и среды и изображение жизни в социальном разрезе; стремление создать образы, типы или типические метафоры, символы описанного времени.
Лично для меня один из самых интересных подвидов социального очерка – это описание вещи, исследование предмета, та самая физиология шляпки и зонтика, которые я уже упоминала. Интересен он, в частности, потому, что именно в нем особенно очевидна разница между очерком и литературным опытом, а нужно сказать, что физиологический очерк – это такая штука, которую легко перепутать, к примеру, с социальным рассказом. Смысл физиологии вещи в том, что через любой предмет, значимый в данный период времени, можно узнать что-то новое об обществе. Лучше всего это определил Эрнесто Роджерс – итальянский архитектор и писатель, который утверждал, что «если внимательно изучить обычную ложку, то можно получить достаточную информацию об обществе, в котором она была создана, чтобы представить себе, как это общество спроектирует город».
Для наглядности мне бы хотелось разобрать с вами французскую физиологию под названием «Прелесть зонтика».
Всякий физиологический очерк интересен только тогда, когда он угадывает или находит действительный нерв времени. «Физиология зонтика» начинается с естественного размышления, что зонтик – это средство и символ абсолютной защиты. Это не большая новость и вполне привычная метафора: человек в футляре – это тот, кто идет под зонтиком в погожий день.
Следующая ступень размышления о зонтике – он, кроме всего прочего, еще и средство кокетства. Имеется в виду, конечно же, кружевной зонтик, которым дамы прикрываются от солнца.
Дальше – больше: в данные нам тревожные времена зонтик может являть собой не только средство защиты, но и средство нападения. Автор пишет, что некоторые бульвардье взяли моду ставить на свои зонтики железные наконечники, чтобы, прогуливаясь, не опасаться нападения пуделей. Зря смеетесь, потому что есть еще физиология пуделя и физиология бульвара.
Ну, и наконец появляется та общественная новость, которая может показаться нам не слишком интересной, но только потому, что она застыла в своем времени, как и всякая политическая новость. Вся эта физиология была написана за тем что так называемый народный король, король буржуа – Луи Филипп – одно время предпринимал популистские прогулки якобы без охраны, с зонтиком под мышкой. В этом смысле зонтик стал для автора физиологии как бы символом обманчивой, ложной открытости, которая на самом деле таковой не является.
Если бы мы решили продолжить историю с зонтиком, мы могли бы сказать о том, что зонтик еще как минимум дважды становился символом нового в обществе. Первый раз – в 1964 году, когда фильм «Шербургские зонтики» получил Золотую пальмовую ветвь и когда появился знаменитый рекламный слоган «Пусть вселенная подождет». Зонтик стал символом отгороженности двоих от всего мира, символом нескромного поцелуя, а также символом самой известной марки презервативов. А второй раз – в 2010 году, когда количество отправленных сообщений и выходов в интернет с телефонов впервые превысило количество звонков, то есть телефоны в сущности превратились в средство печатной связи. Именно в этот год появился так называемый японский зонтик, который надевается на голову как обруч, чтобы оставить руки свободными для общения.
Или, допустим, если бы мне пришлось писать физиологию постели, то я, с присущей мне тяжеловесностью, размышляла бы следующим образом: значит, постель – это что такое? Это место любви, рождения, болезни и смерти. Какие из этих символических значений абсолютно ушли в небытие? Очевидно, что местом рождения постель перестала быть достаточно давно. Современной женщине если и приходит в голову рожать дома, то происходит это в ванной комнате. Что касается домашней постели как части представления об идеальной смерти, то ее заменила собой больничная койка. Причем не простая, а напоминающая систему управления космическим кораблем, чтобы умирающий до последнего вздоха сражался за свою жизнь. Смерть в бою со смертью – вот идеал современной смерти. Я писала бы именно об этом, но это я. А, к примеру, Дмитрий Макаров – один из учеников нашей Школы – написал про особые отношения современного человека с его постелью. Герой Макарова не хочет кого-то на этой кровати, он хочет
Но вернемся к Франции времен июльской монархии, к роскошной колыбели физиологического очерка. Началось все несколько раньше: чрезвычайная популярность нравоописательных текстов связана с творчеством двух знаменитых французов. Один из них – Себастьян Мерсье, который в 12 томах «Картинок Парижа» написал более 1000 очерков-набросков о нравах и жизни французской столицы 1880 года. Второй – его друг, выходец из крестьянской семьи, Ретиф де ла Бретонн – он же «голос большинства», – описавший страну с точки зрения трудящихся. Когда де ла Бретонн после покупки типографии разорился, он написал автобиографический роман под названием «Господин Никола, или Разоблаченное человеческое сердце», насчитывавший 16 томов.
Кроме того, широко издавались сборники натуральных очерков: «Париж, или Книга ста и одного автора»; сборник «Это Париж»; книга «Дьяволы Парижа», посвященная изображению социальных типов; девятитомники «Французы в их собственном изображении» («Les français peints par eux-mêmes», 1839–1842, 8 tt.; «Le livre des cent etun», 1831–1834, 15 tt., éd. Lavocat; «Paris au XIX siècle», 1899; «Le diable a Paris», 1845, 3 tt.). В издании этих сборников принимали участие Бальзак, Жюль Жанен, Жорж Санд, Поль де Кок и другие популярные писатели того времени.
Я могу и дальше сыпать именами, благо – они напечатаны, и напрягать память мне не приходится, но вы и без того поняли, что огромное количество литераторов в течение восемнадцати лет издавали многотомники своих наблюдений о жизни французских сословий. Все это привело к тому, что французское общество «проработало» само себя; изучило себя. Я думаю, что если бы хоть половина подобной работы была проведена в России, это было бы чрезвычайно полезно. Если бы сегодня кому-то из нас захотелось бы возродить традицию социального очерка, мы могли бы попробовать составить недурной сборник. Получилось же это у Некрасова с Белинским. И тут мы переходим непосредственно к русскому физиологическому очерку.
Может показаться, что все началось с Некрасова и Белинского, которые в 1845 году издали первый том «Физиологии Петербурга». В предисловии к нему упоминается, что «этот опыт тем труднее для нас, что до сих пор не было на русском языке ни одной попытки в этом роде». В том же предисловии Белинский говорит о необходимости прихода в литературу обыкновенных талантов, которые «необходимы для богатства литературы. Чем больше их, тем лучше для литературы, но их-то, повторяем, у нас всего меньше, и оттого-то публике нечего читать». Нельзя сказать, что это совсем уж пустые слова. Я предполагаю, что публике действительно нечего было читать, учитывая тот факт, что в 1825 году в России было издано всего 312 книг, из которых 119 – это переводы. Но в то же время Белинский со всей уверенностью берется утверждать, что до его «Физиологии Петербурга» никто более не занимался этой работой, в то время как это абсолютнейшая неправда. И вы в этом убедитесь, когда я расскажу вам о моих самых любимых физиологических очеркистах – князе Одоевском, Фаддее Булгарине и др. Булгарин со своими очерками «Лицевая сторона, или Изнанка рода человеческого» опередил альманах Некрасова и Белинского всего на три года.
А вот первые русские назидательно-правописательные этнографические очерки, предвосхитившие физиологические, были написаны еще в первой половине XIX в. К. Н. Батюшковым: «Прогулка по Москве» (1811–1812 гг.), В. Ф. Одоевским: «Сборы на бал», «Женские слезы», «Невеста» (1820-е гг.), Н. А. Полевым: «Новый живописец общества и литературы» (1832).
Почему князь Одоевский представляется мне чрезвычайно интересным физиологическим очеркистом? Во-первых, потому, что он совершенно выдающийся футуролог, предугадавший добрую половину всего того, что происходит сегодня. А во-вторых, князь Одоевский был увлечен одной из самых излюбленных идей всех социальных очеркистов под названием «Дом в разрезе». «Дом в разрезе» – это некий абстрактный или реальный дом, с которого журналист как будто бы снимает переднюю стенку, получая кукольный домик, за жизнью которого можно наблюдать и устройство которого можно использовать для описания общества: чердак – это богемный художник, бельэтаж – это буржуазная семья, первый этаж – это маленький магазин или булочная, и, наконец, подвал – понятно кто – угнетенный рабочий класс. В 1833 году он писал, например А. С. Пушкину, о задуманном Гоголем альманахе «Тройчатка», для которого сам Одоевский берется описать гостиную, а Гоголь хочет описать чердак, тогда почему бы ему, Пушкину, не описать… погреб?! Вот и получится «разрез дома в три этажа»! В любом случае весь цикл его светских повестей, особенно «Княжна Зизи» и «Княжна Мими», могут считаться своего рода нравоучительные очерками, очерками нравов. «Княжна Мими» – одно, может быть, из самых интересных произведений русской литературы, которое мы имеем возможность относить к предтечам физиологических очерков.
Кроме Одоевского физиологическим очерком до Некрасова и Белинского занимался Николай Алексеевич Полевой, который в 1832 году издал сборник под названием «Новый живописец общества и литературы». Увлеченный произведениями Жюля Жанена, он написал очерк «Мелкая промышленность, шарлатанство и диковинки московские» о мелких жуликах, промышляющих на улицах городов. Полевой замечателен тем, что он впервые употребил данные статистики, а также впервые использовал социолекты, что очень важно, поскольку незафиксированные социолекты со временем попросту пропадают.
Наконец, два имени, которые представляются мне важными для истории русского физиологического очерка, – это Фаддей Венедиктович Булгарин и Александр Валентинович Амфитеатров.
Не думаю, что имеет смысл подробно рассказывать вам биографию господина Булгарина, и все-таки представьте себе русского офицера, который закончил кадетский шляхетский корпус, участвовал в походах против французов, а после был плохо аттестован (по одним сведениям, он пишет сатиру на полковое начальство, по другим – делает какую-то бытовую мерзость) и в 1811 году отставлен от службы в чине поручика. Далее происходит какая-то временная лакуна, его обнаруживают в Ревеле, где он якобы ворует шинель некоего полкового командира, о чем, кстати говоря, впоследствии пишет Пушкин. Через Варшаву Фаддей Булгарин оказывается в Париже, где вступает в польский легион. В войне двенадцатого года он воюет на стороне французов, делает блестящую военную карьеру, становится капитаном уланского легиона и получает орден почетного легиона как солдат наполеоновских войн. Проходит время, реабилитированный по ряду причин Булгарин оказывается в Петербурге, где намеревается издавать журнал для женщин на польском языке, что уже, кстати говоря, довольно яркая идея. Через какое-то время он начинает писать на русском, становится журналистом, на которого обращают внимание, поскольку он обладал выдающейся способностью раздражать и провоцировать публику своим полемическим задором. Булгарин начинает издавать газету «Северная пчела» – беспрецедентную для того времени. Это газета сплетен, это таблоид, это газета, где впервые появляется фельетонная страница всякой всячины и, в том числе, статьи самого Фаддея Булгарина, которые никого не оставляют равнодушными. В течение нескольких лет «Северная пчела» выходит тиражом в 10 тысяч экземпляров, про нее пишут, что чиновники читают только «Северную пчелу» и верят в неё больше, чем в Священное Писание. Любой газетный полемист, по мнению Булгарина, может проиграть только в одном-единственном случае – если он неправильно выберет себе противника. Врага он нашел себе хорошего, как мы знаем. В 1829 году Булгарин издает необыкновенно успешный роман, «Иван Выжигин», про который Белинский, не имевший обыкновения кого-то хвалить, говорил, что «единственное, за что мы можем быть благодарны Булгарину, – за то, что он приохотил 10 000 человек к чтению» (на моей памяти так писали только про Джоан Роулинг). И вот этот волшебный человек с авантюрной жилкой пишет социальные очерки, хищнически подмечая и угадывая детали, которые остаются актуальными до сих пор. Очень рекомендую почитать.
Поделиться книгой: