Помоги проекту - поделись книгой:
Через несколько минут два всадника быстро приблизились к турецким траншеям. Встреченные по дороге оттоманским отрядом, они вскоре появились с завязанными глазами перед генералиссимусом. Затем, в изолированной комнате, с них сняли повязки. Это были двое мужчин в цвете лет: один в офицерском мундире, а другой в скромном штатском костюме. Лауфс, окруженный несколькими офицерами штаба, принял их с невозмутимым видом.
— Мы посланы его сиятельством маршалом фон Эбергадтом, — сказал офицер после некоторого молчания, — чтобы сделать вам важное сообщение.
— Какое? — лаконически спросил генералиссимус.
Офицер с оттенком замешательства сказал:
— Маршал хотел бы избежать бесполезного пролития крови. Он полагает, что условия, в которых вы теперь находитесь, для вас настолько неблагоприятны, что у вас нет иного исхода, кроме почетной капитуляции.
Присутствовавшие офицеры посмотрели друг на друга с несказанным удивлением. Некоторые пожали плечами, другие не могли удержаться от смеха. Лауфс-паша смотрел серьезно, хотя был поражен больше всех.
— Невероятно, — сказал он, — чтобы его сиятельство вздумал послать мне такое известие, и было бы недостойно на него что-нибудь ответить. Я сейчас прикажу, чтобы вас отпустили назад. Честь имею кланяться.
Он резко поклонился и отвернул голову. Но тогда заговорил мужчина в штатском:
— Господин маршал, — сказал он на плохом немецком языке, — позвольте вас уверить, что в настоящий момент вы более не можете защищаться, если только не считаете возможным это сделать посредством холодного оружия. За исключением некоторого количества аэростатов, ваши орудия не годятся в дело… Вы убедитесь в этом, приказав кому-нибудь стрелять из какого угодно оружия…
Генералиссимус посмотрел на него, как на сумасшедшего, но ясные, острые и умные глаза этого человека внушили ему неясную тревогу. Однако, это показалось ему настолько нелепым, что почти сейчас же он начал смеяться холодным и тихим смехом. Потом, как человек действия, не любящий бесполезных разговоров, он открыл дверь, позвал часового, стоявшего на карауле, — это был курдский солдат со спокойным и жестоким лицом, — и сказал ему:
— Выстрели в это оконное стекло.
Курд невозмутимо поднял ружье и выстрелил. Не слышно было звука, несколько заглушенного и невнятного на расстоянии, который был так характерен для пороха того времени. Генерал вздрогнул; офицеры сделались мрачными; солдат выкатил от поражения глаза.
— Еще, — приказал Лауфс.
Солдат выстрелил снова и с тем же результатом.
— Хорошо! Выходи! — крикнул маршал, сделавшийся бледным. — А вы, капитан Эттингер, прикажите прийти нескольким стрелкам.
Всеми овладело сильное волнение и суеверный страх. Турки и немцы едва смели смотреть друг на друга. Вошло много солдат и один за другим прицеливались и стреляли без результата, между тем, как с висков генералиссимуса струился холодный пот. Он обернулся к г. Дельстану и спросил его жестким голосом:
— Что вы для этого сделали?
— Посредством новых радиоактивных приборов мы частично разъединили ваши взрывчатые вещества, — тихо ответил ученый. — Как я уже сказал, все ваши орудия не годятся в дело. Если вы хотите в этом убедиться полнее, мы подождем здесь результата опытов.
Все молчали. Недавно еще столь страшный Лауфс и все офицеры, вполне уверенные в превосходстве своей армии, были поражены до глубины души. Истина предстала перед ними с силой катаклизма; они были похожи на людей, внезапно поднятых огромным землетрясением.
Лауфс первым вернул себе хладнокровие.
Без слабости, как и раньше без бахвальства, допуская отныне, что все возможно, он сказал офицеру:
— Не пройдет и получаса, как я буду иметь честь дать вам ответ.
В назначенное время он вновь явился, на этот раз в сопровождении всего своего штаба и, бледный, с расширенными глазами, с дрожащими руками, со смесью ярости и ужасного отчаяния в голосе воскликнул:
— Я готов обсудить предложения его сиятельства маршала фон Эбергадта.
Все наклонили головы. Только один, старый Солейман-паша, генерал третьего корпуса, турок старого закала, бешенный, героический и фаталистичный, воскликнул:
— Значит ли это, что мы сдадимся на капитуляцию?
— Нет другого исхода, — сказал Лауфс ледяным тоном.
Солейман протянул руку к синим оконным стеклам и закричал:
— У тех, кто согласен умереть, всегда есть исход.
После полудня австро-венгерские войска почти совершенно окружили оттоманскую армию, хотя позади и на флангах ряды их были для обхвата относительно мало густы. Несколько турецких полков и множество инфантерии смогли отступить, — вернее, бежать — еще вовремя. Но к полудню дальнобойные ружья австрийских стрелков и несколько легких батарей выпустили на беглецов тучу выстрелов. Тридцать тысяч солдат на двух флангах пожелали тогда сдаться. Остальные остались в ожидании вечера.
После страшного спора некоторые турецкие офицеры главного штаба, возбужденные Солейманом-пашой, выпустили воззвание к солдатам-курдам и албанцам, чтобы они арестовали немецких офицеров.
Совершив этот переворот, Солейман смело взял на себя командование армией. В страстных речах он убедил большинство офицеров-магометан, что Лауфс-паша — изменник и что армию можно спасти. Он даже попытался отступить среди белого дня, но скоро понял, что его ожидает страшное поражение, и отложил передвижение на вечер.
В сумерках он принял все меры. Они были просты, варварски примитивны, но именно поэтому самые лучшие для войска, вынужденного ограничиться оружием древних времен. Было избрано три выхода: первый — между двумя высокими холмами, на расстоянии многих верст от поля битвы, два других — на внешних скатах этих холмов. Солейман разделил свою армию на три корпуса и старательно указал солдатам пути следования и место соединения. По совету одного аэростатчика, несколько дирижаблей служили маяками посредством электрических зеленых, красных и белых огней. Другие аэропланы и дирижабли должны были замедлить воздушные операции австро-венгерской армии.
Наступил вечер, такой же нежный, тихий и великолепный, как и предыдущий. Звездные сферы наполнили пространство дрожащими сплетениями света. И все эти блестящие фигуры, с которыми мы связываем глубокие греческие и арабские легенды — Вега, тихо колеблющаяся на Лире, Капелла с широкими бороздами, Альтаир, Арктур, Андромеда, Персей, Офиук, Геркулес, Лебедь, Пегас, — дрожали над одной из великих драм человеческой истории. Как только наступила темнота, оттоманская армия устремилась вперед бешено. Она шла и бежала так же наугад, как первобытная орда. Она бросалась на дикий риск, спасаясь во мраке, руководимая только огромным и бешеным инстинктом самосохранения.
Вдали возвышались три группы огней, три снопа воздушных лучей, как маяки над необозримым морем, и это было единственной путеводной нитью, почти мистической, всех солдат. На зените — почти среди звезд — оттоманские и австрийские аэростатчики и авиаторы собирались к последнему бою…
Сначала бегство казалось счастливым: турки, курды, албанцы, сирийцы, арабы хорошо видели падение первых снарядов, но эти снаряды, упавшие с большой высоты, причинили мало вреда. Затем бомбардировка участилась. Вскоре над войском начался дождь со стороны ближайших стрелков. Люди падали кучами. С высоты холмов широкие полосы серебряного света пронизывали массы беглецов. Мало-помалу, гроза артиллерии и ужасный ливень пуль все возрастали, надвигаясь со всех сторон через тела и кости. Слышались жалобные крики, печальные призывы и стенания раненых. Но огромная беспорядочная толпа не останавливалась. Несмотря на тысячи убитых, она думала лишь о том, чтобы добраться до спасительной области маяков. Даже неимоверное побоище при приближении к неприятелю, когда в пять минут погибли более пятнадцати тысяч человек, не могло сломить их могущественного стремления. Турки пришли в соприкосновение с врагом. Произошел ужасный рукопашный бой. В один момент десять тысяч человек австро-венгерского авангарда, несмотря на весьма геройское сопротивление, были окружены, подавлены, сломлены, уничтожены… затем воюющая толпа устремилась в ночи вперед…
Впрочем, ничто не могло ее одолеть. Руководивший ей инстинкт, странная смесь героизма и ужаса, продолжался до тех пор, пока оттоманская армия не вышла из линии огня и достигла спасительных огней маяков.
С той минуты отступление было обеспечено. Оно стоило пятнадцати тысяч убитых, сорока тысяч раненых, двадцати тысяч пленных. Но дикий Солейман все же увел за собой более ста пятидесяти тысяч солдат.
Уильям Лекье
ПРЕДСТАВИТЕЛЬ ФИРМЫ KAPHA И МЕДЕНЬАЛЬДА В БЕРЛИНЕ
Хью Доновану предстояло трудное дело. Но как приступить к нему? — этого Хью себе еще не уяснил. Так как некоторые подозрительные личности следили за Хью, то он предпочел тайно перебраться из своей роскошной квартиры в грязноватую меблированную комнату на окраине города. Был дождливый, холодный день. В комнате было неуютно. Хью с озабоченным лицом нервно шагал взад и вперед.
— А что, если… — пробормотал он, вдруг останавливаясь у мутного окна. — Нет, это безумная мысль… Но если она оказалась бы удачной, тогда…
Быстро подойдя к столу, он открыл карту северной Европы, потом взял путеводитель и погрузился в размышления.
Хью был решительным человеком и, наметив себе какой-нибудь план, всегда действовал энергично.
Так было и теперь. Десять минут спустя он подошел к шкафу, отпер его и вынул стеклянную реторту и спиртовку. Из нескольких пузырьков сделал он в реторте смесь, которую и поставил вариться на спиртовку. В воздухе почти сейчас же запахло гвоздикой. Донован торопливо схватил безобразную маску, из употребляемых против ядовитых газов, и быстро надел ее. В это время постучали в дверь.
— Кто там? — нетерпеливо спросил Хью.
— Это я — Беттинсон.
— Ах, это вы! Отойдите от двери. Я занимаюсь опытами.
— Как хорошо пахнет гвоздикой…
— Да, но вам вредно дышать этим воздухом. Идите вниз, я вас позову немного погодя.
Беттинсон, помощник Хью, покорно сошел вниз, а Хью, взяв еще два флакона, вылил их содержимое в реторту. Приятный, но ядовитый запах гвоздики сейчас же исчез. Тогда Донован открыл окно, снял маску и позвал Беттинсона.
— Я уезжаю завтра из Лондона, — сказал он ему. — Возьмите это письмо и расшифруйте его завтра капитану Черстону. Капитан даст вам ответ, тоже шифрованный, и вы привезете его мне ни вокзал завтра в четыре часа.
— Больше ничего?
— Ничего, Прощайте, Беттинсон.
На следующий день, в назначенный час Беттинсон встретил Донована на вокзале. Донован был в платье заграничного покроя. Непрактичность его и широкополая мягкая шляпа ясно говорили, что хозяин этой одежды итальянец. Беттинсон передал ему шифрованную записочку, прочтя которую, Хью пошел и купил себе билет.
Две недели спустя Рудольф Хейм, представитель фирмы Карна и Меденьальда в Берлине, торговец табаком, гулял по улицам пропахшего рыбой городка Тромзе в Норвегии. Он остановился в недорогой гостинице и, вообще, был неудачником в своей специальности, так как до сих пор еще никому не сумел навязать ни одного из своих образцов. Но ему это и не нужно было, так как под именем Рудольфа Хейма скрывался Хью Донован, а образцы товара были закуплены на улице Альдерлот в Лондоне.
Хью спустился к зеркальному фиорду и задумчиво смотрел на черневшие вдали берега Лапландии. В это время к нему подошел человечек в непромокаемой одежде и шепнул ему что-то по-французски. Хейм сейчас же любезно зажег и передал ему спичку, быстро шепнув что-то в ответ. Рыбак зажег трубку о спичку Хейма и, поблагодарив, отошел. Представитель немецкой фирмы равнодушно постоял на месте и потом не спеша отправился домой. Он знал, что за ним следят.
В маленьком отеле он забрал свои немногочисленные вещи, расплатился и пошел к набережной. Там в моторной лодке ждал его человек в непромокаемой одежде, которому Донован дал закурить на берегу фиорда.
Через минуту мотор заработал, оживляя своим шумом тихую набережную, и лодка понеслась по фиорду в открытое море. Кругом была черная ночь, ледяной воздух резал лицо. Далеко впереди виднелся одинокий огонек — какой-нибудь торговый пароход на пути в Архангельск. Вдруг рядом с этим огоньком из мрака вынырнул второй.
— Ого, — сказал человек в непромокаемой одежде, — пароход задерживают. Смотрите.
Донован увидел, как с парохода стали подавать сигналы.
— Да, — продолжал спутник Хью, — в этих водах творится много неладного. Недаром норвежцы так осторожны.
Прошла ночь, утро, настал полдень, а лодка все мчалась и мчалась вперед по стальным волнам. Вот показался одинокий каменистый островок Сёрё, лежащий как раз напротив одного из самых северных городов — Хаммсрфеста. Лодка въехала тут в маленький залив, на берегу которого и высадился Донован. Лодка же с маленьким человеком повернула и умчалась обратно, оставляя за собой волнующуюся дорогу. Хью взял свой саквояж и пошел в гору, откуда увидел раскинувшееся в котловине село Рольхосвик. Туда и направился Донован.
«Ну и местечко, — подумал он про себя, зажимая нос. — Да это край света!»
Воздух был пропитан запахом разлагающейся рыбы. Кругом была грязь.
Лапландцы, сидя на корточках у невзрачных домов, чинили сети. Через полчаса ему удалось найти старого норвежца, говорящего по-немецки и приютившего за плату Рудольфа Хейма, коммивояжера.
Старый норвежец весь заскоруз в этой мрачной ледяной стране. Он был рыбаком и всю жизнь провел в борьбе со стальными волнами Северного моря.
Сидя в низкой, вонючей комнатке, он за трубкой скверного табака стал словоохотлив.
— Теперь, во время войны, все суда из Англии в Россию проходят мимо нашего острова, — рассказывал он Хью. — А вы действительно немец? — перебил он вдруг себя.
— Конечно, — Донован протянул ему свой паспорт, внутренне улыбаясь.
Выбор острова Сёрё не был случайностью для него, и о старом норвежце он знал еще в Лондоне.
— Теперь я спокоен, — продолжал старик. — Ведь в душе я немец. Мой отец из Германии, и я знаю, какая великая страна его фатерланд. Знаете, даже здесь, на острове, с дюжину человек работают для кайзера.
— Да? Каким образом?
— Германия устроила ловушку английским и русским судам, — хихикнул старик. — Сейчас мы ждем известий о выходе из Шотландии английских пароходов, и тогда найдется дело для нашей подводной лодки «U-00», которая уже три недели, как стоит здесь. Я доставляю ей провизию и, если хотите, возьму вас завтра с собой.
— Ах, пожалуйста, — радостно воскликнул Донован, — я еще не видел ни одной из наших славных подводных лодок.
В эту ночь Хью прислушивался к храпу старика. Потом встал и вынул из саквояжа коробку с сотней сигар. Он долго нюхал коробку, пока не убедился, что она ничем не пахнет.
— Хорошенький подарок, — пробормотал он с тихим смехом и, спрятав коробку обратно, лег и заснул.
На следующий день вечером Хью со старым рыбаком спустились к морю. Минут через двадцать невдалеке показался перископ подводной лодки.
Потом вынырнула и вся лодка, и в шлюпке, спущенной с нее, к берегу подъехали несколько офицеров. Старый рыбак представил коммивояжера морякам, и они радостно приветствовали его. Недаром же его привел их верный помощник и слуга фатерланда.
Со скромностью, подобающей представителю табачной фирмы, Хейм попросил разрешения преподнести экипажу несколько трубок, которые были, кстати, с ним как образцы. Предложение было принято, и Хью поехал вместе с офицерами к стоявшей вдали «U-00».
Экипаж лодки был в восторге от новеньких трубок, и Хейма угостили пивом. Уходя, коммивояжер расчувствовался и достал коробку с сотней сигар.
— Вот вам, голубчики, еще маленький подарок, — сказал он. — Курите их и вспоминайте наш дорогой фатерланд, откуда я их вывез.
Хью продолжал жить в грязном домишке старого рыбака, играя роль ярого патриота своего фатерланда. Но старику пришлось уехать в Хаммерфест за провизией для подводной лодки и в его отсутствие один из его приятелей в своих странствованиях по морю наткнулся на «U-00».
— Тут что-то нечисто, — волнуясь, рассказывал он Хью, к которому прибежал поделиться новостью. — Все люки были открыты и ее наполовину залило водой. Мы подъехали к ней и увидели, что весь экипаж, все офицеры мертвы.
— Странно, — заметил Донован. — Смерть, верно, была моментальной.
— Да, производит впечатление, что они задохнулись. Кому-то, верно, пришло в голову всплыть на поверхность и открыть люки, но и тот погиб. Германскому консулу в Хаммерфесте дали знать, а лодка пока стоит за теми скалами.
Через десять минут Донован ехал с приятелем старого рыбака в лодке, чтобы взглянуть на «U-00».
Вот он опять входит на мостик подводной лодки. Спускаясь вниз, он почувствовал легкий запах гвоздики. В трюме лежали мертвые матросы в разных позах, а на столе стояла открытая коробка с сигарами. Донован взял коробку и спрятал ее в карман. Возвращаясь же обратно на берег, Хью незаметно выбросил ее в море.
Три дня спустя английский пароход, которого так нетерпеливо поджидала «U-00», благополучно прошел мимо черных скал в Белое море.
В немецких газетах умолчали о гибели подводной лодки «U-00».
Поделиться книгой: