Евангелие от Магдалины. Тетрада Фалло

— И не только это! — добавила я. — У нас есть много другого, не менее удивительного.

Однако, уехав во Францию, Роже как-то заглох, а когда я звонила ему, разговаривал как-то испуганно и отрывисто. Между тем идею турагентства я понемногу раскручивала — то было время, когда шустрым людям можно было все. Идея развала крупных организаций на мелкие родилась в чьей-то умной голове — так развалился и гигант «Интурист», — а иностранцы хотели к нам ехать, и кто-то должен был их принимать. Только Роже все никак не проявлялся, а мне почему-то казалось, что он и люди его партии должны ездить к нам чаще. Наконец я позвонила и просто сказала, что лечу в Париж, чтобы увидеть его. В ответ из трубки донесся какой-то странный клекот — то ли смех, то ли рыдание, то ли просто он чем-то подавился от неожиданности.

Он встретил меня в аэропорту Шарль де Голль, среди роскошных витрин... и это, пожалуй, была единственная роскошь, которую я видела в ближайшее время вблизи. Затем роскошь мелькала лишь вдали: шикарные улицы, женщины, выходящие из сверкающих ресторанов... Нам, коммунистам, все это ни к чему.

Он провез меня через весь блистающий Париж в суровый рабочий квартал на северной окраине, в низкоэтажный и обшарпанный «красный пояс» Парижа. Чтобы оправдаться, зачем он меня сюда завез, Роже, зверея, показал даже свой партийный билет... ну, перед этим действительно трудно устоять.

Затем на какой-то промышленной улице мы подъехали к двухэтажной мыльнице, называемой отелем, похожей на дома быта, какие строили у нас на окраинах в семидесятые годы.

— Я заказал тебе отель, — пышно выразился Роже, выволакивая мою сумку. Стало быть, дома у него, где он живет якобы только с дочерью, побывать не удастся.

Однако восторг мой при виде этой роскоши (два ободранных кресла в холле) был настолько неподдельным, что Роже растаял и, проведя меня в комнатку под самой стрехой, где приходилось сгибаться, торжественно объявил, что он заедет за мной вечером, ровно в восемь, и мы пойдем в ресторан. Ура!

Вечером он действительно пришел расфранченный, я тоже, не ударив в грязь лицом, надела платьице от Лагерфельда. Ресторан, увы, оказался неподалеку — и примерно в такой же «мыльнице», как гостиница. Ресторан назывался «Рио» и оказался бразильским: там было тесно и шумно, причем большинство посетителей оказалось бразильцами, и, глядя на лилово-шафранные щеки Роже, я вдруг заподозрила: а не бразилец ли он? Так и вышло. Скромность стола — в основном вегетарианского — Роже восполнял обилием эмоций... Да — он бразилец, бразилец, бразильский политический беженец во Франции, в этой чужой, в сущности, стране (блеснула слезинка). Родители его бежали из пылающей Бразилии при очередном перевороте, оставив там большую часть имущества... ну и что теперь? — он был уже на грани рыданий — я должна его презирать? Скромный ужин был сдобрен обильными слезами. Честно говоря, к такой сложной программе я была не готова: голова моя гудела и разламывалась. Бразилец, вылупившийся из француза, окончательно сбивал меня с толку. Ну и что теперь?

— У меня есть средства... правда, небольшие! — спохватившись, добавил Роже (ко всему прочему, настоящее его бразильское имя оказалось не Роже, а Жейру!). — Но я достаточно обеспечен, чтобы содержать себя и...

Девичье сердечко екнуло. Ну как сейчас отказать такому красавцу, который к тому же потратился на гостиницу? «Я люблю другого, другому отдана и буду век ему верна»? Но, боюсь, тогда и без того хлипкие наши отношения совсем прервутся! Что делать? Но, оказывается, это я поспешила, раскатала губу, никакого предложения руки и сердца не последовало.

— И дочь! — гордо закончил Роже.

Ну, слава богу! Значит, хотя бы за нее можно быть спокойной: не пойдет, гонимая нищетой, на фабрику или на панель.

— И я отказываюсь участвовать в грязных делах! — вскричал он неожиданно.

Так вот на что была направлена его воинственность. Но почему именно я напомнила ему о грязных делах? Раньше он их как-то связывал со старушкой Марой. У меня нет ни богатства, ни тайн — все это у Мары. А я-то здесь при чем? Тогда я плохо еще знала местные нравы, но опасность сразу почуяла... Однако чтобы уехать и избавиться от этих смутных наваждений — такой мысли не возникло в моей прелестной головке. Нет! Полезу дальше! «Во всем мне хочется дойти до самой жути» — не могу удержаться.

Ну, где она, эта жуть? Я нетерпеливо оглянулась.

Кроме нескольких немолодых бразильцев и бразильянок, танцующих огненную самбу на площадке перед оркестром, я никого не увидела. Они, во всяком случае, на злодеев не похожи. Впрочем, злодеев, как таковых, я в своей жизни почти и не видела: у каждого есть благородная, а иногда и великая идея. Эти как раз самые опасные.

Мы с Роже тоже сплясали несколько танцев, после чего внезапно оказались в моем крохотном номере. Пошли жаркие бразильские объятия — но в решающий момент Роже вдруг подскочил как ужаленный и, прыгая по номеру со штанами в руках, закричал:

— Нет, нет! Коварные женщины! Я понял, что вы хотите со мной сделать! Я не позволю вам этого!

И каким-то непостижимым образом, мгновенно оказавшись в брюках, убежал.

Я сидела у зеркала, меланхолично расчесывая свои зазря только растрепанные рыжие кудри.

В чем, интересно, он меня (ну пускай даже — нас) подозревал? Что мы, стащив с него брюки, хотим его кастрировать, дабы от него не произошли наследники его богатств? Или что мы собираемся использовать его честные грузовики для перевозки героина? Явно ничего хорошего он про нас не думал. Чувствовалось, что его компартия не привыкла к столь решительным действиям, как наша.

Итак, Роже исчез, не сказав ни о какой следующей встрече. Может быть, сыграла роль жадность, и его не оставлял в покое прошедший вегетарианский кутеж, и он разыграл обиду, чтобы скрыться?

Интересно, на сколько дней пламенный революционер оплатил отель? Наутро, проснувшись, я долго смотрела через мансардное окно в хмурое небо. Вспоминалось их знаменитое: «На сердце растрава. И дождик с утра. Откуда же, право, такая хандра? О дождик туманный! Твой шепот — предлог душе бесталанной всплакнуть под шумок». Стих этот крутился, наверное, еще и потому, что после побега Роже-Жейру я еще полночи смотрела по телевизору знаменитый французский фильм — как раз про автора этого гениального стиха и его молодого друга, тоже гения. Мало того, что они были убежденные гомосексуалисты, — у них еще время от времени случались глубокие запои. В общем, женщине к ним нелегко было подступиться. Молодой и более гениальный все время требовал у старшего, чтобы тот порвал наконец со своей мещанкой женой... Да. Блестящие тут перспективы.

И с Митей, кстати, все шло ни шатко ни валко. Он потерял фактически работу и тем не менее бешено вспыливал, когда я пыталась перевести его от высоких мечтаний к конкретным усилиям. Интеле-хент! Революцио-нэр! Да, знатные у меня кавалеры!

«Хандра ниоткуда. На то и хандра — что и ни от худа, и ни от добра».

Все! Стихотворение окончено. Стихотворение может быть грустным, поскольку оно короткое, но жизнь не может быть насквозь грустной, поскольку она длинная.

Я встала, слегка намазалась и временно покинула этот отель.

Кстати — интересная подробность, — в нем имелся лишь один туалет на этаж, причем одноместный и, как я поняла, не связанный почему-то с городской канализацией (дорого?). Во всяком случае, те полчаса, что я провела в ожидании возле него, на двери горели красная лампочка и яркая табличка: «Самоочищение». Как он «самоочищался» — для меня осталось загадкой.

Офис Роже отзывался лишь пиликаньем факса, включенного на автомат. Поглядев адрес на визитке — Монмартр, я решила прогуляться пешком. Я поднялась туда по моим любимым длинным лестницам, время от времени оборачиваясь и оглядывая Париж все с большей высоты. Я побродила по монмартрскому холму, не слишком рьяно разыскивая офис. Вот — маленький уютный домик с короткой, но грустной надписью: «Здесь жила Далида». Тоже, говорят, любила морочить любовников... но и они обходились с ней не лучше.

Вот длинный дом — знаменитый «Корабль-умывальник» — по длинному коридору этого дома к единственному имеющемуся умывальнику ходил когда-то Пикассо и другие гении. Офис Роже неожиданно обнаружился в старом деревянном доме — но внутри он оказался весьма респектабельным, даже шикарным. То, что я увидела мельком в светлых комнатах, открыло мне, что тут не только командуют несколькими грузовичками, как говорил Роже, но и перевозят кое-что интересное — например, дивные произведения живописи и скульптуры, которые теснились тут, как на складе. В кабинете зама (вайс-президент) меня принял высокий мужественный Бертран. (Надеюсь, они с Роже не поэты?) Он сообщил мне, что Роже внезапно занемог, но смог позвонить ему, Бертрану, и сообщил, что я, возможно, зайду к ним в офис. «Зачем?» Этого Бертран не знал. «Могу ли я навестить занемогшего Роже дома?» — «О, разумеется!» И Бертран нарисовал его домашний адрес.

Спускаясь с Монмартра по длинной лестнице, я жадно вздыхала почти деревенские запахи — сырой теплой земли, угольного дыма: многие старые домики на склоне отапливаются печками. А вот и знаменитый монмартрский виноградник — самый северный во Франции.

Наконец я отпустила перила. Давно я в последний раз была в Париже — а кажется, недавно. Адресок Роже кое-что мне напоминал. Эта улица Ткачей находилась отнюдь не в рабочем поясе, где он меня поселил, а в одном из фешенебельнейших районов Парижа, где ткачей сейчас вряд ли разыщешь. Выйдя на домик Роже, я слегка покачнулась. В холле, где меня встретил учтивый лакей, стояли две высокие японские вазы эпохи Мин, от которых, я думаю, не отказался бы Эрмитаж. Да, родители Роже сбежали из Бразилии не с пустыми руками!

Потом по мраморной лестнице спустился Роже, взметнул ладони, как бы отодвигая от себя все эти богатства, находящиеся у него на сохранении, не более того... «Не мое, не мое... Все партии, партии!»

Потом мы сидели с ним на крайне неудобных стульях знаменитого французского модерниста, и Роже, покуривая длинный кальян (чем, интересно, заряженный?), сообщил мне, что он собирается в деловую поездку на юг Франции на собственном автомобиле, — и не хочу ли я составить ему компанию? Хочу, конечно! Если он думает, что запугал меня «красным поясом» и загадочным самоочищающимся клозетом, — то, значит, он плохо знает русских девушек-комсомолок.

Получив мое согласие, Роже заметался по гостиной с выражением одновременно ужаса и восторга. Чувствовалось, что в связи со мной он влип в какую-то жуткую, но чем-то важную для него переделку... по лицу его бежали волны — и их было не остановить. Чтобы хоть отчасти сгладить их, я сказала, что за все буду платить сама, — это успокоило Роже, но лишь частично. Похоже, причина его волнений была не в этом. А в чем же тогда?

То была странная поездка. Мы ехали целую неделю, обедали в простецких, но очень сытных кабачках у проселочной дороги, ночевали в корявых деревенских гостиницах. Подтверждалась моя порочная теория — что мужчин никогда не бывает много, потому что все они абсолютно разные — и иногда трудно без смеха познавать их удивительные привычки, пытаясь найти им хоть какие-то объяснения. Роже возникал надо мной исключительно на рассвете, когда алели лишь верхушки гор, он воровато вбегал в мою комнату и быстро, с лету, приступал к делу — я фактически не успевала проснуться... но, может быть, это и устраивало его? При этом в акте участвовала лишь одна часть его тела, самая необходимая, все остальные были заняты какими-то другими самостоятельными движениями: ноги, семеня, словно куда-то испуганно бежали, обе руки отчаянно чесали макушку, пытаясь выцарапать какую-то спасительную идею, глаза бегали по комнате, словно проверяя: есть ли запасный выход на случай опасности? Смех мне удавалось сдерживать лишь до того мгновения, когда он убегал.

Так мы путешествовали. Я страстно, но тщетно пыталась понять: в чем же опасность и, главное, в чем смысл этого безумного путешествия? Видно, этого мне не дано понять: будем считать, что в дивных французских сырах и винах.

Мы посещали все достопримечательности по пути, Роже останавливал автомобиль, распахивал передо мной дверцу, протягивал руку, как бы вежливо скалился. Похоже, что кто-то заставлял его это делать. Но кто? Мы поднимались на горы Прованса, осматривали холмистые зеленые долины — и не было видно до горизонта никого, кто бы мог привести нас в такой ужас. Но он был — достаточно посмотреть на Роже. Давно никто не ухаживал за мной так тщательно — и с такой ненавистью. Пожалуй, последний раз такое я испытывала еще в школе, в танцевальном кружке, когда в пару ко мне был поставлен Юра Галанин, знаменитый впоследствии танцор-виртуоз, известный также и своей ненавистью к женскому полу. Думаю, что ненависть Юры ко мне была тогда такой отчаянной еще и потому, что он еще не понимал тогда ее причин... А Роже? Похоже, что он попал в какую-то крутую переделку, — при этом — из-за меня. И к тому же не мог ничего мне объяснить. Почти как Юра!

Устав от его кривой рожи, я спросила наконец: не хочет ли он вообще прекратить со мной всяческие отношения, в том числе и деловые? Он посмотрел на меня с ненавистью, наибольшей за всю поездку, и выкрикнул с отчаянием:

— Нет!

Эхо гулко прокатилось по ущелью.

Мы как раз стояли на самой высокой горе Прованса, в местечке Во, и под нами, как на ладони, открывался весь Прованс: кругленькие, как капли воды, насквозь просвеченные солнцем крохотные кроны масличных деревьев, бесконечными рядами и колоннами на всем пространстве.

Роже воскликнул с таким отчаянием, словно собирался броситься с этой отвесной горы, похожей на столб, на острые грани предгорий.

Такого ужаса в людях я пока еще не встречала — даже у моего отца, когда его везли на заведомо безнадежную операцию и он знал на девяносто пять процентов, что сейчас вот заснет под наркозом и — почти точно — больше не проснется.

Я шла рядом с каталкой, и отец, давая мне последние жизненные наказы: не кури... больше чем с двумя мужиками сразу не живи, успевал цепляться ко всем, кто встречался в коридоре.

— Пахомыч... Пахомыч! «Зенит»-то твой — все!..

— Римулька! Слышь, Римулька! Зря тогда отшила меня: Гольштейн-то твой теперь знаешь с кем?!

— Слушай, ты, Вася! Если ты моей дочери — вот она — долг не отдашь, то я с того света за ним приду, понял?!

Коридор бурно реагировал: вокруг отругивались, возмущались, злились — такие бурные проводы себе мало кто мог устроить, включая президента!

— Да заткнешься ты или нет?! — наконец в конце коридора не выдержал даже бывалый санитар с засученными рукавами, разрисованный татуировкой по локоть.

— Все! Все! Умолкаю! — проговорил папаша.

Разъехалась дверь лифта — и он умолк навеки...

Нормально, считаю я.

Здесь же, по непонятным мотивам, Роже собрался кидаться со скалы.

Вместо этого, однако, мы вернулись в машину и поехали по плавным серпантинам вниз. Миновав ущелья, оранжевые горы, утыканные соснами (см. Сезанна), мы въехали в круглую впадину, подобную кратеру, в которой лежал Марсель. Мы постояли над обрывом: город белыми террасами, красными черепичными крышами спускался к морю: в лазурной глубине торчал замок Иф, где любил проводить время небезызвестный граф Монте-Кристо. Сбоку, на скале, стоял знаменитый храм Нотр-Дам де ля Гард с громадной, выше храма, Мадонной... В этом храме молятся моряки, набираясь доблести перед долгими плаваниями. Заехали и мы. Потом мы начали плавными зигзагами съезжать в Марсель, выехали на широкий проспект. Толпа была яркая, веселая, в майках и шортах — а у нас в Питере уже лежал снег.

— Ле Канбьер — главная улица! — счел нужным объяснить Роже. — На ту сторону ходить опасно — там арабы.

— Слушаюсь! — Я отдала честь. В юности я занималась художественной гимнастикой и умела отдавать честь даже ногой.

Роже недовольно покосился на меня. Похоже, долгая эта поездка вовсе не утомила меня — как он почему-то рассчитывал.

После мы выехали на площадь с ослепительно ярким квадратом лазурной воды посередине, с белыми мачтами по краям.

— Старый Порт!

Мы отлипли от потных сидений и прошлись вдоль мокрых прилавков марсельского рыбного рынка — мимо огромного кальмара, распростертого на метр, с нежно-фиолетовыми волнами, бегущими по жидкому телу, мимо мохнатых бородавчатых рыб — и мимо горы мелкой морской нечисти, кишащей, словно вулкан.

В углу площади мы вошли по старой деревянной лестнице, мимо дощатой вывески «Морская звезда», на второй этаж, с грубыми деревянными стульями и столами, украденными с картин Ван Гога.

Старая худая женщина, крутя медную ручку, поднимала из кухни еду — она открыла дверцу и поставила пред нами глубокие тарелки темного южнофранцузского «буйабеса» с ракушками, моллюсками и кусками рыбы. И только мы занялись супом, как на нас от высокого готического окна упали тени. Мы подняли головы. Перед нами стояли двое: худой, высокий тип с орлиным носом, в черном костюме, в черной рубашке глядел на нас строго, без тени улыбки, но ужас я почувствовала не из-за него.

Рядом с ним стояла высокая, бледная, гладко причесанная рыжеволосая женщина... Из-за нее!

— Мои друзья, — проговорил Роже. — Юге и Мадлен.

Они чопорно поклонились и уселись на ту сторону грубого деревянного стола, напротив нас. Ни о какой знаменитой французской учтивости речи не было — речи вообще не было, мы сидели абсолютно молча. Пришлось первой заговорить мне — у меня вдруг появилось страстное желание доказать, что не в таком уж я ужасе — вполне владею собой. Голос мой оказался слегка хриплым, но вполне узнаваемым. Я с улыбкой смотрела на Юге (на Мадлен смотреть было страшно). Я спрашивала: откуда у него столь редкое во Франции имя — Юге? Очевидно, от испанского Хьюго?

Юге и не думал мне отвечать, лишь спокойно и внимательно меня разглядывал — теперь я уже поняла почему!

Не распространяясь о тех контактах, могу только сказать, что я выдержала тогда все и сумела не рехнуться — а теперь, всячески стараясь об этом забыть, запихиваю те воспоминания в самый дальний угол памяти и за прошедший год почти уже успокоилась. Но о Роже этого не скажешь — дергается до сих пор, а тогда, после наших контактов с Мадлен и Юге, он сломался абсолютно, и, когда мы спустились после совместной с ними поездки в горы обратно в Марсель, он дико загулял, исчез из гостиницы, и я с трудом разыскала его в одном душном местечке как раз в той арабской части Марселя, которую он так мне не рекомендовал.

На обратном пути в Париж он почти не просыхал, и весь обратный путь по прямой, как стрела, «Дороге солнца» от Ниццы до Парижа машину вела я.

Короче, он стал привозить в Россию группы, хотя... лучше бы он их не привозил!

И вот появился вновь. По пути из аэропорта в отель он вел себя бодро, я бы даже сказала, непривычно развязно, глушил вместе с «койотами» дешевое бордо, воинственно распевал песни, хохотал — видно, родной ЦК постановил: держаться смело! И когда я поднялась к нему в номер, он тоже повел себя смело... Ого!

...Еще раз жадно прильнув к нему — теперь уже в одежде, — я порывисто отпрянула. Увы, надо бежать.

— Через двадцать минут в автобусе!

Я обернулась и вдруг увидела вместо Роже какого-то каменного идола, мрачного, сурового и властного. Другое лицо!

— Ты сейчас пойдешь со мной!

— Куда я пойду сейчас с тобой? У нас же группа!

— Вызови свою помощницу!

— С какой стати?

Меня уже начинала душить ярость. Что он о себе возомнил? Что он может мною командовать? Надо же, как неудачно заканчиваются некоторые рандеву!

— Ты что, забыла все... что было тогда в Провансе?

Ну почему? Помню кое-что. Болотистые пастбища — абсолютно черные, местной породы, лошади и быки носятся туда-сюда... мы проносимся на машине. Дико сдавливает голову — это дует невидимый и почти неслышный мистраль. Впрочем, у всех женщин в этот период болит голова. Мистральный цикл... Что же еще?

— Ты что, забыла... как мы были в замке?

— Ах, в замке!

Да, что-то такое припоминаю. После встречи в ресторане с загадочным Юге и Мадлен мы действительно ездили вчетвером по головокружительным горным дорогам над крутыми пропастями в замок, стоящий на высокой скале.

Это был замок ордена розенкрейцеров, как пояснил мне Роже сдавленным шепотом, когда мы вошли через ворота в глухой каменный двор и завернули в храм. Храм был гулкий, высокий. Но меня так укачало тогда на виражах, что я мало соображала. Помню, меня поразил барельеф над входом: два рыцаря едут на одной лошади. Странно. Еще, помню, меня удивило, что крест на алтаре был какой-то необычной для протестантских храмов формы — и на четырех его концах было выцарапано по-латыни: «Вера», «Надежда», «Любовь», «Терпение». Вот оно как. «Веру», «Надежду», «Любовь» я считала всегда нашими, родными — но вот, оказывается, откуда это идет! В комплекте с «Терпением» я их прежде не встречала — здесь мне послышалось что-то особое, незнакомое. Но что сказать? Что хотят — то и пишут. В чужой монастырь со своим уставом не ходят. Помню, что мне было все время дурно: то ли неудачно пообедали в дорожном ресторанчике, то ли укачало. Особенно плохо сделалось мне, когда меня, явно уже подталкивая, повели по узкой каменной лестнице вниз, — спускаться в такой глухой каменный мешок мне абсолютно не хотелось. Я оборачивалась назад с робким желанием вернуться, подняться наверх — но видела на винтовой лестнице вверху, на уровне глаз, лишь надменные остроконечные туфли Юге. Я делала вниз по стершимся каменным ступеням несколько безвольных шагов, оборачивалась — и видела в аккурат перед глазами опять острые туфли — словно пики, направленные мне в глаза. В ужасе я спускалась дальше. Наконец пошел ровный каменный пол. Холодное сводчатое подземелье. Я бы назвала это запасником музея — но было гнетущее чувство, что никакого музея, где бы это показывали людям, не существует — только этот мрачный запасник. Мы переходили из склепа в склеп (так это я назвала про себя). Да, богатства здесь были собраны огромные... но как-то не радовали. Привычным глазом гида (не зря я закончила эрмитажные курсы гидов с отличием) я определяла шедевры, висящие на стенах и стоящие по углам: египетские фаюмские портреты румяных, чернобровых красавцев и красавиц, далее — металлический, с эмалевыми рисунками сундучок-реликварий с эмалевыми же картинами из жизни святых, тончайшей резьбы шкатулки из слоновой кости со сценами охоты и уборки урожая, далее — ранние лиможские эмали с религиозными сценами... все это я бубнила, как автомат, — больше для того, чтобы не отключиться.

— Все это святая собственность нашего ордена! — надменно проговорил Юге.

«Однако, насколько мне помнится из эрмитажных лекций, розенкрейцеры развернулись где-то в 1600-х годах, а эти вещи значительно более ранние. Так почему такая уж «святая их собственность», сделанная вовсе не ими?» — подумала я.

Дальше я смутно помню, как мы оказались все вместе — стояли почти вплотную, я задыхалась — в тесной, освещенной мертвенным синим искусственным светом комнате, абсолютно пустой: в ней были лишь торчащие из стен мощные крюки и в углах — пустые подставки. Тут все они стали орать на меня, с гулким эхом, на каком-то, как мне показалось, старинном диалекте французского языка — из схваченных мной отрывков я поняла, что это комната была ограблена врагами розенкрейцеров то ли в Первую, то ли во Вторую мировую войну... Тут были предметы священнодействия, начиная с древнейших религий, — это все было священной собственностью розенкрейцеров, но было похищено и оказалось в Германии, после чего все это — тут я с изумлением подняла ушки — оказалось в России, благодаря коварной акции НКВД, и теперь... большая часть того уникального собрания оказалась в руках... моей соседки Мары — и я теперь просто обязана помочь этим ценностям вернуться сюда!

Как же, разбежалась! Уговорили! Все ваше! И коллекция русского революционного искусства — тоже ваша?

Встрепенулась душа комсомолки... хотя комсомолкой я никогда не была — и впервые почувствовала себя ею в мрачном этом подземелье, с напирающими со всех сторон розенкрейцерами!

Каким счастьем, помню, было оказаться на воздухе, на высокой скале, дышать ветром, долетающим со Средиземного моря, любоваться долинами, усеянными блестящими «капельками» — круглыми мокрыми кронами оливковых деревьев, и словно расчесанными ровным гребнем темными виноградниками на красных склонах!

Однако самое страшное началось потом, когда я, окруженная со всех сторон бритыми храмовниками в черных балахонах, оказалась наверху и они стали теснить меня к алтарю, единственному светлому месту в храме. Тут же рядом оказался Роже, теперь во фраке и «бабочке». Потом монахи расступились, и к нам приблизился Юге, весь в черном. На вытянутых его руках лежало ослепительно белое пышное подвенечное платье. Для меня? Я повернулась к Роже. Он был белее подвенечного платья! Так, значит, этого он так боялся? «Не бойся, милый, — этого не будет. Я уже обвенчана с Митей!» — сказала я Роже, улыбаясь.

Похоже, Юге понимал по-русски или просто оценил интонацию и сделал движение рукой — и в освещенный небесным лучом круг перед алтарем вошла, уже одетая в подвенечное платье... я! Теперь я окончательно поняла, почему я так сразу испугалась Мадлен... это была Мадлен — и была я! Раньше — почему я сразу не испугалась до смерти тогда, в ресторане, — прическа была другая, странная, незнакомый наряд, но сейчас — совпадало все: это была ОНА — Я! Я чуть было не упала и ухватилась за Роже! Юге с надменной улыбкой поглядывал то на меня, то на Мадлен, то снова на меня, и взгляд его был понятен без всякого перевода: «Ну что... Не хочешь быть с нами? Тогда заменим на более послушную!» Он снова поглядел на бледную, дрожащую Мадлен, которую, видимо, встреча с «близняшкой» подкосила еще сильней, чем меня. Юге сделал жест, и Мадлен, трепеща, стала приближаться... Так... А меня куда же?!

— Нет! Я согласна! — закричала я и ухватилась за Роже.

Юге, довольный, кивнул — и появился священник. Обряд нашего венчания я помню смутно, поскольку была почти в отключке, — помню, как у меня на пальце появилось кольцо — но не гладкое, а какое-то витое: вернувшись наконец домой, я сразу же запихнула его подальше. Вообще, венчание это носило явно какой-то дьявольский оттенок: священник был почему-то мулат, почти черный и как-то гнусно усмехался. Потом — то ли его бормотание, то ли тихое пение вокруг совсем как-то свели меня с ума. Я стала смеяться, и дальше начался совсем уже шабаш. С ужасом вспоминаю теперь — а тогда мне было совершенно не стыдно: обратно из храма по дороге вниз мы ехали с Роже абсолютно голые, верхом на одной лошади — и обозначало это, как я поняла, совсем не разнузданность здешних обычаев, а, наоборот, аскетизм и скромность ордена розенкрейцеров: члены ордена не имеют даже средств на одежду и по бедности вынуждены вдвоем ездить на одной лошади. Мне, впрочем, обычай этот кажется слегка извращенным — особенно теперь, когда поездка та отодвинулась в памяти... и вот снова явился Роже! Мы ехали тогда голые очень долго — и лишь когда появились внизу первые черепичные крыши, Юге посадил нас к себе в машину и вернул одежду!

Помню, проснувшись наутро в отеле, мы с Роже не смотрели друг на друга: от страха и от стыда. Так... Ну а теперь что? Я глядела на Роже с вызовом. Теперь на одной лошади вдвоем, да еще голой я не поеду! И не надейся! Тут не ваши горы!

Роже надменно (научился у своего друга?) процедил, что ИХ терпение кончилось — и в этот свой приезд он НАМЕРЕН забрать у Мары похищенные сокровища розенкрейцеров и вернуть их в храм!

«Опоздал, милый! — вдруг пришла в голову мысль, которую я гнала от себя с самого утра. — Ничего уже НЕТ! Тут тебе не Франция, тут Россия. Тут уже другие законы. Вернее, другие беззакония! Тут ты испугаешься покрепче, чем у себя в горах!» Неясные страхи соединились, как ручейки, в один глубокий и полноводный ужас. Я вдруг почувствовала ясно, что Мары уже нет и ей ничем не поможешь... а Роже, как обычно, опоздал — как и тогда с венчанием, так теперь и с убийством... припозднился!

Все это мелькнуло в душе на какое-то мгновение — я не колдунья, не ведьма и никогда не буду участвовать в этом маскараде, как Гуня, — но некоторые вещи ощущаю довольно ясно, через время и пространство... Да! Я закрыла глаза... потом снова открыла и посмотрела на Роже... Опоздал, мальчик! Нам остается только заняться работой: нас уже ждут внизу нетерпеливые «койоты»! Роже, однако, бормотал свое: ему, очевидно, его средневековые бредни были важней.

Ну что ж... Чао!