Натюрморт с женщиной

Игорь Адамацкий (1937–2011) зрячим пережил времена «кукурузы», эпохи «зрелого социализма» и «перестройки», пережил как иронист и тонкий наблюдатель, как резонер-теоретик несвободной страны. Он оказывался там, где в обществе ощущался сквознячок независимости и рискованное приближение к ГУЛАГу, став ярким представителем «второй культуры». Свои решения принимал по совести и убеждениям, а социальный статус его определяли наблюдательные органы.

С одной стороны, он отличник Библиотечного института, посещает семинар В. Е. Максимова — одного из лучших знатоков литературы «серебряного века», с другой, он попадает в поле зрения КГБ как автор стихов в студенческом самиздатском журнале «Ересь», знакомится с диссидентом Револьтом Пименовым, который объясняет студенческой молодежи, что при демократическом строе преступный сталинский режим был бы невозможен.

С этого времени Игорь Адамацкий вступил на путь российской интеллигенции новой формации — Валерий Попов назовет ее «интеллигенцией с бицепсами», — из института его изгоняют «в народ». Он увидит мир снизу — из положения грузчика, кочегара, гальваника и пр. И сверху — но глазами не «партии и правительства», а культуры, прежде всего «большой русской литературы».

Добивается восстановления своих прав на получение высшего образования. С отличием заканчивает филологический факультет ЛГУ и поступает в аспирантуру при Пушкинском Доме. Но в 1970 г. привлекается свидетелем по второму судебному процессу Р. Пименова. Итог: из аспирантуры отчислен… В дальнейшем в основном он учитель русского языка и литературы в школах, где училась рабочая молодежь…

Познакомились мы случайно: на выставке художников-неофициалов Игорю понравились картины Игоря Иванова. Спросил Юрия Новикова: «Как можно познакомиться с Ивановым?» — «Нет проблем, я завтра с ним встречаюсь». Ивановых много: Новиков привел Адамацкого ко мне. Впервые от меня он услышал, что есть журналы самиздата, а я узнал, что предо мной непечатаемый плодовитый писатель. Осталось только узнать, «свой человек» или нет. Обмениваемся «визитными карточками»: «О! Вы тоже знакомы с Револьтом Пименовым!..»

Он считал эту встречу счастливой. К этому времени Адамацкий написал повести «Натюрморт с женщиной», «И был вечер, и будет утро…» (1970 и 1971), несколько рассказов, но опубликовать не мог ни строчки. «Часы» опубликовали его романы «Утешитель» (1982–1983) и «Апокалипсис на кларнете» (1984), повесть «Право свободного полета» (1985), рассказ «Камень» (1982), серьезную работу «Извращение личности», в соавторстве со мной «О пользе и необходимости цензуры» (1985), статью «Шестидесятые» (1989)… Тиражи машинописных журналов ничтожны, невелик круг участников независимого культурного движения, но в его среде началась его публичная жизнь.

Место Адамацкого в петербургской литературе уникально. Его бытовые зарисовки социально точны, образы персонажей блестящи, природа перед взором читателя оживает, но это — антураж, лишь сцена, на которой сталкиваются, сцепляются, пересекаются идеи, мысли, мнения героев; кульминации — диалоги, с продолжением или без. Каждое высказывание — лесенка во внутренний мир индивида. Жанр взаимного «допроса» изобретен советскими людьми для безопасного общения.

Я никогда не видел Игоря Алексеевича спорящим, но часто несогласным с выслушанным мнением и оценкой. Он уносил эти несогласия в нору размышлений, которые раздваивались в изложенных на бумаге воображаемых диалогах и в спорах. Автор был по обе стороны конфликтов. Потому его персонажи — и интеллектуалы и бомжи — говорят на одном языке. Впрочем, его бомжи, как правило, имеют высшее образование, — как и многие дворники, кочегары, сторожа и тунеядцы были художниками, литераторами, переводчиками «второй культуры».

Это раздвоение социальных и культурных личин и проявление в поступках разных степеней свободы подталкивало Адамацкого к портретированию современников. Это привело его к аналитическим выводам, которые он изложил в работе «Извращение личности» — о трансформации личности при адаптации ее к существующему обществу…

На первом собрании литературного Клуба-81 я предложил избрать Игоря Алексеевича как человека, не принадлежащего к какому-либо сложившемуся кружку литераторов, председателем. И как председатель он стал незаменимым ходоком по клубным проблемам. Из одного его выступления на отчетно-выборном собрании: «За минувший год клуб занимался утрясанием отношений: с жилконторой, с городским нежилым фондом, литфондом, с Союзом писателей, райкомом партии, обкомом партии, райжилуправлением, пожарной инспекцией, Ленгазом, райисполкомом и т. п.». Он отправлялся на обход контор, как на дуэль, спортивное соревнование, как дрессировщик на тренинг упрямых медведей. Невысокого роста, но с внушительным баритоном, умением держаться в любой ситуации, он мог посвятить райжил­управление в условия существования гениальных литераторов, невинно страдающих от отсутствия воды или газа, сломанных дверей или сгнившего пола.

«Я знаю, вы скажете, что ничего сделать нельзя: нет денег, нет разрешений и мастеров». И как опытный учитель, имеющий дело не с девочками и мальчиками, а взрослыми учениками школы рабочей молодежи, убеждал: «Ваш ответ неправильный». И организовывал в конторе производственное совещание: как, при чьей поддержке и за чей счет проблему можно решить. И решалась — в каждом учреждении находился человек, который вставал на сторону необычного визитера.

В 1990-е годы он издавал журналы «Петербургские чтения», «Стебок», в 2000-е —  книгу «Причуды», сборник своей прозы «Созерцатель».

Он продолжал искать истину до последнего вздоха. За месяц до смерти меня спрашивал: «А там, после смерти, есть общение?..»

Борис Иванов

Игорь Адамацкий

НАТЮРМОРТ С ЖЕНЩИНОЙ

(Повесть)

Егор говорил так долго, с такой убежденностью, так пылко и страстно, что телефонная трубка возле уха вспотела. На том конце дыхание было сначала вопрошающе-удивленным, затем взволнованно-учащенным.

— А с кем вы говорите? — услышал он наконец незнакомый женский голос и обмер: ошибся абонентом.

— Извините. — И положил трубку.

Лицо горело стыдом: признавался в любви незнакомой женщине. Возможно, она в жизни уже слышала такие слова.

Вошла сотрудница, Инесса Наумовна, с Егором делившая кабинет за столом визави, очень умная и милая особа. Она ни разу не была замужем, но вместо этого была возлюбленной режиссера Театра комедии, а после его недавней внезапной смерти стала любовницей серьезного и крупного партийного функционера. Скорее всего, об этом не знал никто, кроме Егора и ее партнеров. Все по-честному, считал он, милым умницам негоже оставаться в небрежении и без присмотра. Своих детей у нее не было, из родственников только мама и, стало быть, толпа племянников и племянниц, как это у них полагается.

В обществе «Знание» ее подопечными по профессии и статусу были художники, музыканты, актеры. Остальная гуманитарная публика имела дело с Егором, который всегда обращался к ней только по имени и отчеству.

— Что с вами? — спросила она. — Какой-то вы опешенный.

— Внезапный жар.

— От стыда или испуга?

— Сам не пойму. А что начальство говорит? — Егор перешел на другую тему. — Что-нибудь интересное?

— Да. Вам предстоит командировка в Петрозаводск. На двоих. Там есть что посмотреть. Инспекционная проверка по всем статьям. Как страна готовится к юбилею дедушки Ленина.

— А с кем?

— С любезницей вашей, Тамарой Николаевной. Кстати, для сборника она принесла свою статью по этикету.

— Помню. Еще на прошлой неделе. Сейчас разбираюсь.

— Интересно?

— Ах, не смешите, Инесса Наумовна. Само название сборника, «Советский этикет», вызывает судорогу и тошноту… Я думаю, Тамара сама справится с праздником юбилея. Она по телефону уже созвонилась и с театром, и с краеведческими музеями...

— А вы?

— Я тоже. Погуляю по городу. Поразмышляю.

— Она замужем.

— Ее муж тихо и запойно пьет. Я знаю и подумаю и об этом. Хотя для моей любви это несущественно.

— Экий вы стрекозел! А как же смертный грех? «Не возжелай жены ближнего...»

— Ах, оставьте, Инесса Наумовна, да не судимы будете. И потом я ежедневно усердно каюсь и грехи замаливаю.

— Кстати, а сами вы бывали в Мавзолее?

— Никогда. И не собираюсь.

— Что так?

— Фальшивые мощи мне претят.

* * *

Он и сам не заметил, как на душе у него потеплело. Как будто рассеянно ладонью провел по запотевшему окну и увидел не туманные рассветные улицы, набухшие сыростью, а высвеченный солнцем морозный день. Мгновение миража. А дождливое декабрьское утро блеклой полосой растекалось по бетонке, мертвенной от ртутных фонарей.

Он прислушался, как в нем что-то укладывается, неудобное и влажное, словно образовалось второе сердце, пока еще пустое и гулкое. Это от усталости, подумал он, хорошо бы выспаться.

Автобус стоял у стеклянного павильона, а молодой человек медлил выходить, пытаясь обрывками додумать тянущееся впечатление.

Водитель взглядом поймал его взгляд в зеркале, обернулся и постучал пальцем в стекло. Тогда молодой человек поднялся и, неся перед собой небольшой чемодан, быстро вышел в туманную сырость, особенно неприятную после только что оставленного тепла.

Не хватало еще простудиться, подумал он. И черт дернул меня в такую погоду отправляться в такую дурацкую поездку.

Он поставил чемодан на жирный асфальт, закурил, сигарета тотчас стала горькой от пропитавшей воздух сырости. Ясность должна быть горькой, подумал Егор. Или во всяком случае резкой. Четкой, прибавил он, определенной. Жизнь должна быть именно такой: ясной, четкой, резкой и, конечно, горькой. Хорошо бы на ночь выпить водки с крепким чаем и как следует пропотеть.

Он докурил сигарету и вошел в стеклянный павильон. Пассажиров было много, потому что несколько дней перед этим была нелетная погода. Кресел на всех не хватало, и люди сидели на своих чемоданах и проволочных ящиках из-под молока — молчаливые, усталые и временные, как нахохлившиеся птицы, согнанные с гнезд внезапным ранним морозом.

Внимательно огляделся вокруг. Стены павильона были одинаковы — пыльные и в царапинах, а лица — разнообразно усталые. Носатые и курносые, с выпуклыми и втянутыми щеками, с бородами и без, с печалью тайных дум и без такой печали, — они скрывали неповторимость под общим выражением терпеливого ожидания.

Квадратный динамик, висевший на толстой серой колонне, поддерживающей потолок в центре павильона, время от времени вещал утробным женским голосом. Несколько рейсов были отнесены на позднее время, судьба остальных оставалась неизвестной. Пассажиры, которых это непосредственно касалось, успокаивались и меняли позы для удобства дальнейшего ожидания.

Потом подошел к конторке и весам, где регистрировался его рейс.

— Сколько это продлится? — спросил он девушку, сидящую за высоким барьером с журналом на коленях. На девушке синяя форменная юбка и куртка с блестящими пуговицами. Лицо терпеливое и равнодушное от однообразия работы, а толстый журнал с лохматыми краями, по-видимому, старый. Она положила журнал на весы — стрелка весов едва дрогнула, — также медленно взяла протянутый билет, отметила его в списке и вернула вместе с посадочным талоном.

— Ваш рейс уйдет минут через сорок. — Она мельком взглянула на его лицо. Глаза у нее были желто-зеленые, с большими зрачками, от которых разбегались едва заметные узкие частые штрихи. Геометрические глаза, отметил он про себя. Умные.

— Улыбнитесь, пожалуйста, — попросил Егор, не отводя взгляда.

Она нахмурилась, но глаза ее дрогнули, зрачки сузились, открыв синеву. Так и есть, подумал он, желтизну дает искусственное освещение, а так они у нее синие. Значит, характер спокойный. Может быть любящей женой, заботливой матерью, активной общественницей.

— Спасибо, — сказал он, убирая билет во внутренний карман пальто, потом поддернул воротник, поправил шарф и стал пробираться в другой конец павильона к буфету, надеясь согреться чашкой двойного кофе и унять дрожь.

У стойки с кофе в очереди стояли человек тридцать, те, кто не поместились в зале павильона и такие же терпеливые.

— Дикость какая! — пробормотал Егор. — Только в нашей стране в мирное время возможно такое.

— А вот в других странах, — произнес за спиной высокий голос, — каждый день умирают от голода восемьдесят тысяч. Тридцать миллионов в год.

Егор обернулся и увидел большую меховую шапку, надетую прямо на пухлые, вылезающие щеки.

 — При чем здесь тридцать миллионов? Всего-то и нужно поставить три кофейных автомата, вторую расторопную девчонку, и государственная проблема очереди будет решена.

— Не ворчите, — послышалось за спиной, щеки раздвинулись в улыбке, рыжая шапка поползла вверх, и под ней обнаружились выдающиеся брови и маленькие быстрые глаза. Человечку было лет сорок, был довольно крепок и казался еще шире из-за невысокого роста.

— Я вижу, вы летите, куда и я, — сказал рыжая шапка, ощупывая точечными глазками лицо Егора, — а я уже сутки болтаюсь в этой проклятой банке. Даже словом не с кем перекинуться. Все злые как черти.

— Это из-за погоды, — сказал Егор, глядя в лицо собеседника с профессиональным вниманием. — Сегодня трудно быть человечным. Люди мешают.

— Пойдем посидим? — Рыжая шапка указал на чугунные трубы парового отопления у наружной стены мужского туалета в глубине павильона. Там уже дремали, уткнув подбородки в грудь, несколько мужчин.

Они сели на батарею и помолчали, привыкая к теплу. Егор откинулся к стене и блаженно закрыл глаза: снизу припекало, из тела уходила противная дрожь.

Ясность, снова подумал он. В здоровом теле ясный дух. Ясность приходит с годами, а годы с опытом. А опыт — с ошибками. А ошибки с чем? С излишним воображением, наверное. Значит, воображение и ясность непримиримы. Только где-то в самом начале. На заре туманной юности.

— Как вы еще молоды. Люблю молодых и завидую.

— Вы правы, — откликнулся Егор с ленивой готовностью. — Быть молодым удобно. Можно на молодость свалить ответственность за старческие ошибки.

Он никогда не унывал, несмотря на удары судьбы, которой то и дело подвертывался под руку. Фраза вполне пошлая, но надо записать. В сочетании с более остроумными придумками и эта может сработать.

— Как вас зовут? — спросил рыжая шапка. — Давайте знакомиться.

— Ка Эм, — коротко ответил Егор.

— Как? Хаим?

— Нет. Ничего еврейского. Ка. Точка. Эм. Точка.

— Понимаю. Вы фельетоны пишете. А я Павел Васильевич. Пэ. Точка. Вэ. Точка.

— Ладно, — сказал Егор, снова погружаясь в сладкую дремоту. — Приятно познакомиться.

— А вы оригинал, — неожиданно коротко хохотнул Павел Васильевич. — Большой оригинал. Где только таких готовят?

— Вы тоже. — Егор сел прямо и потер лицо ладонями. — Откуда вы такой забавный?

— Из Локни. Не слыхали такой деревни? Побывайте. Особенно если церквами интересуетесь. У нас есть одна церква на горушке. Красоты не­обыкновенной. Из Москвы приезжают такой дивной красотой любоваться. Разный народец приезжает. По деревням всякие иконы у бабулек вымаливают. У меня в дому икон-то много. Дед был поп. Его в революцию вместе с матушкой расстреляли. Детей, правда, не тронули. И отец выжил в лагере.

— Веселая история. А сами-то чем занимаетесь?

— По механической части. На бульдозере, на тракторе, на сенокосилке, на любой технике. Как говорится — от ведра до самолета. На все руки от скуки.

— И дети есть?

— Есть и дети. Две девки и один пацан. Все равно что ничего. Один сын — не сын. Два сына — полсына. Три сына — это сын. А жену я схоронил прошлой зимой. Простудилась легкими, так и истаяла.

— Да, — откликнулся Егор, — горя на земле не убывает. А сейчас-то куда направляетесь?

— К брату в Апатиты. Брательник у меня там старшим мастером. Стосковался по нему. Дети уже в силе, самостоятельные, отошли душой. Ну, я и навострился уехать. Потом видно будет, куда поворачивать.

— Проще было на поезде.

— А я никогда на самолете не летал, — хмыкнул он.

— Трудно там. И климат нездоровый.

— Ничего. Я сам здоровый. Шкура толстая, как-нибудь перемогусь.

Утробный голос внутри павильона объявил посадку. Они вышли за стеклянные стены павильона под навес, с которого в разных местах прерывистыми струйками стекала вода, собиравшаяся на крыше. Постояли, покурили.

Он стоял под дождем, с усмешкой прислушиваясь, как в отдаленном будущем, точно капли дождя, падают начальные слова легенды о нем.

Ясность, намечавшаяся вначале, уходила, оставляя неразмытыми отдельные детали: низкое небо, стеклянные стены, навес, тяжелое здание аэропорта напротив павильона.

Важны детали, подумал он. Часто образам не хватает деталей. Неповторимы только частности. Вкус сигареты, линия подбородка, цвет поцелуя, запах душевной тоски. Все остальное — серенький дождь. Начинается, когда его не ждешь, и уходит, когда захочет.

— Пора, — неуверенно сказал Павел Васильевич.

Егор не ответил, приподняв плечи, чтобы не капало за шиворот, зашагал к выходу на летное поле. Павел Васильевич двинулся следом.

У выхода перед калиткой дежурная в форменном пальто терпеливо ждала, пока соберутся и закончат прощание немногочисленные пассажиры. На поле за калиткой стояла тележка без стен, но с крышей. Пассажиры уселись в тележку, она сделала два зигзага и один виток по бетонному полю и подкатила к самолету. Он улыбнулся: проще было дойти пешком. Но тележка входила в стоимость билета, как и ветер. У самолета ветер был еще сильнее и настойчивее, но толкался в одном направлении, и можно было повернуться к нему спиной.

Какого цвета ночные облака? — думал он, поднимаясь по трапу и глядя поверх фюзеляжа на убогое утреннее небо, не собиравшееся светлеть. Отсюда они темно-синие, почти фиолетовые, потому что самолет освещен. А сверху, куда уже достигает рассвет, они светло-серые. Они сами по себе и связаны только с ветром. Он может их высветить или совсем разогнать. Окрашивает только солнце. Хорошо бы написать рассказ, где не будет ничего, кроме человека, наделенного одиночеством. И природы, лишенной этого качества. А цвет меняется от настроения. У природы нет цвета. Цвет — свойство глаза. А глаза — зеркало души. Значит, цвет — это настроение. Импрессионисты были правы.

Прерывая свои упражнения, Егор спросил: