Похождения двух горемык (Повести)

Я понял вдруг: озеру совершенно безразлично, что нам абсолютно негде высадиться на берег!

Слева исчезало солнце, справа шла на нас страшная тьма. Только горела там одна-единственная звезда — и я заметил, что это не лучистая точка, а маленький светящийся шарик. Потом стало абсолютно темно, мы поднимались на высокую черную волну, потом, замерев, скатывались в пропасть.

Мотор неровно стучал, мы прислушивались к нему: вдруг заглохнет — тогда конец.

Мы стояли на корме, глядя вокруг, нигде не было видно ни огонька. Снова волна — выше предыдущей — и снова соскальзывание вниз, когда желудок поднимается к горлу

«Но должен же быть этому конец!» — думал я, но, оглядевшись вокруг, понимал, что никто нам тут ничего не должен.

И никому тут не интересно, будет ли работать у нас мотор, не кончится ли топливо, не налетим ли мы в темноте на камни.

Вдруг, при подъеме на волну мне показалось, что впереди коротко что-то сверкнуло.

— Смотри! — закричал я.

— Где?!

Мы долго вглядывались во тьму, но ничего в ней не видели.

Мы снова скользили вниз.

«Когда-то должно это кончиться?» — думал я, но «это» и не думало кончаться, ему было безразлично, что чувствую сейчас я.

Потом, после долгих часов тьмы, мы вместе вдруг увидели проблеск лучистого огонька, но он казался слабее и дальше, чем висящая сбоку звезда.

— Коневиц! — сказал Никита.

Над слабо светящимся еще горизонтом возникли четыре горба. Сначала мы, испуганно сжавшись, думали, что это идущие оттуда на нас огромные волны. Потом заметили, что горбы неподвижны, и поняли, что это вершины острова.

Огонек маяка исчезал и появлялся. Мы посмотрели по карте, по секундомеру (проблеск — пауза — проблеск) — все верно, это был режим работы маяка острова Коневиц!

Наконец ветер стал стихать, волны уменьшились. Стало тепло, тихо, мы даже слышали теперь дыхание друг друга. Остров закрывал нас от ветра, не пропускал его к нам.

Никита шарил прожектором по берегу; вот показался на маленьком лесистом островке низенький, на двух подпорках, маяк.

Почему-то все маяки на Ладоге, к которым так долго стремишься, расположены на диких, лесистых, безлюдных островах!

Мы обогнули этот островок и пошли вдоль высокого, закрывающего небо острова Коневиц.

В луче прожектора появились часовня, несколько светлых камней у берега, белая изогнутая коряга в мелкой воде.

Мы сбросили якорь и некоторое время неподвижно сидели на носу, свесив руки.

— Да-а-а! — сказал наконец Никита, и я понял, что он хотел этим сказать. Потом он вдруг спрыгнул в воду, по колено в воде дошел до берега, и я долго с испугом слушал, как он там с треском что-то отламывает. Потом он вернулся, волоча за собой какую-то доску.

— Пригодится! — пробормотал он, бросив доску на корму, спустился в каюту и сразу почти что захрапел.

Когда я проснулся, было светло. На потолке сходились и расходились золотые нити. Я вылез на корму, посмотрел вверх — остров Коневиц поднимался высоко над нами — горы, поросшие красными соснами.

Мы обогнули Коневиц и снова вышли на бескрайний водный простор.

Потом мы увидели на горизонте высокие, до самого неба, изогнутые столбы дыма, расходящиеся на высоте, превращающиеся в дымку.

— Приозерск! — радостно сказал Никита.

Спокойно, под жарким солнцем мы шли к этим дымам.

Один из них сделался ближе, остальные словно отошли, рассеялись.

...Дым был какой-то странный, не похожий на фабричный. И слишком уж высоко тонким перекрученным стволом он уходил вверх... Скорее это походило на тучу, которая вдруг решила соединиться перемычкой с землей. Мы подошли ближе: точно — высокая страшная туча, соединенная с землей перемычкой, в которой что-то непрерывно двигалось.

— Похоже на ви-хырь! — задумчиво проговорил Никита — Вихырь!

Мы подходили ближе. Вокруг становилось как-то сумрачно. Солнце, находящееся почти в зените, светило как сквозь закопченное стекло.

— Крепи все по-штормовому, — бросил Никита.

Я съехал по трапу вниз, все убрал в запирающиеся шкафы, со стола все убрал, завинтил винты на иллюминаторах. Страх мешался в душе с ликованием.

Быстро все закрепив, я выскочил наверх. Мы шли уже в сплошном мраке. Пахло почему-то горелым.

— Отставить крепить, — глянув в мою сторону, сказал Никита. — Лес горит.

Теперь было ясно (вернее, неясно) видно, что самый густой и высокий дым поднимается с острова, оказавшегося слева.

Никита свернул прямо к острову. Огня еще не было видно — один дым.

— Принеси мою брезентовую робу, — сказал Никита.

— Что?

— Робу, брезентовую!!! — тараща глаза, заорал Никита.

Преодолевая обиду, я достал из-под дивана новую, твердую, светло-зеленую робу. И вынес ему наверх. Придерживая рукой штурвал, Никита стал переодеваться.

Потом я вынес наверх нашу кастрюльку, привязал к ручкам веревки — для завязывания под подбородком. Никита, посмотрев на это сооружение, серьезно кивнул и надел на голову.

— Так... Лопату, топор.

Я быстро вынес.

— Облей меня, — быстро сказал Никита.

— Что?

— Облей! — заорал он.

Я взял наше помойное ведро, вытряхнул из него весь мусор, зачерпнул воду и вылил на Никиту.

Не отводя глаз от острова, он кивнул.

— К штурвалу, — тихо сказал он.

— Что?..

— К штурвалу!!

Я встал к штурвалу, Никита быстро перешел на нос, держа лопату и топор, готовясь к десанту.

Вдруг сверху — прямо над нашими головами — раздался оглушительный треск. Мы невольно присели, потом подняли головы. Низко над нами пролетел гидросамолет, по нашим лицам прошла его тень.

Потом мы увидели длинный ярко-красный железный катер, на рубке которого было написано «Прометей». С носа его и кормы две водяные пушки водили водяной струей по горящему лесу.

Вдруг из трюма выскочил человек, наставляя на нас ружье.

— Убирайтесь!.. Живо!.. — закричал он.

Мы уже готовились швартоваться к их борту, и крик этот нас совершенно подкосил. Я даже в дыму заметил, как Никита побледнел.

— Ну, стреляй! Стреляй! — заорал он.

Вдруг пушка на корме развернулась и ударила струей прямо в него. Никита захлебнулся яростью и водой.

Потом он стал трясти топором, но мы уже проходили мимо.

Несколько человек, оказавшихся на палубе «Прометея», хохотали.

Никита стянул с себя мокрую робу, швырнул в рубку лопату и топор.

Мы обходили остров.

С этой стороны огня не было.

Мы обиженно молчали.

— Странное название для пожарного катера — «Прометей»! — сказал я.

— Точно! — обрадовался Никита.

Заставив нас снова пригнуться, гидросамолет низко прошел над нами, и вдруг рядом с бортом что-то плюхнулось.

— Каблограмма! — взволнованно закричал Никита.

Он вытащил подсачником — это была всего лишь пустая бутылка.

Никита тряс кулаком вслед гидросамолету.

— Разгильдяи, — бормотал Никита, — спохватились, когда до неба уже дым.

Мы шли дальше. Дым позади нас, на горизонте, словно осел, съежился.

— Где же Приозерск? — недоуменно спросил Никита.

Мы плыли еще час, потом — еще час, и ничего не было.

Мы уже не знали, где плывем, и вдруг, подняв головы от приборов, увидели впереди длинные, в горячем мареве острова, словно мы оказались вдруг в Полинезии! Два колючих острова слева, и длинная, ровная, лилового гранита, освещенная солнцем стена третьего острова на горизонте.

По вечерней, неподвижной воде мы вплыли в узкую шхеру, встали у высокой гранитной стены, зацепившись за росший на этой стене кустарник, и сразу уснули.

...Утром я вылез наверх и увидел, что куст, к которому мы вчера привязались, весь усыпан крупной, мягкой, просвеченной солнцем малиной. Я стал есть малину. Никита уже сидел на нагретой солнцем крыше рубки, свесив босые ноги. В воде плавал бордовый, похожий на редиску поплавок.

Вдруг, сразу, без предупреждения, поплавок нырнул, удилище согнулось, затрепетало, Никита, напрягшись, выдернул на катер большого темного окуня.

— Та-ак! — Никита дрожащими руками снял с крючка окуня и бросил его через верхний люк прямо в каюту.

С крыши катера я влез на гранитную стену, зацепившись сначала за куст малины, потом — по скошенным зубцам в граните. Тяжело дыша, я вылез на поверхность огромного валуна. Камень был покрыт мягким глубоким мхом, среди мха росло несколько сосен. Валун уходил вдаль, спускаясь боком к протоке, уютной и заросшей. Камень плавно уходил в воду, вода была холодная, словно выталкивающая тебя!

На той стороне протоки я увидел под маленькой сосной черный груздь, подскочил к нему, стал ломать — груздь громко вдруг запищал — смерзся за ночь!

Мы плавали в шхерах, среди высоких гранитных берегов, шесть дней. Было тепло, уютно, рубка задевала свисающие с обрывов кусты малины, и темные, слепленные из шариков ягоды падали на крышу.

На седьмое утро я вылез на корму, закинул, как всегда, удочку, поплавок легко плюхнулся в воду — и вдруг рядом с ним упал желтый листик, поплыл, как кораблик, по сморщившейся вдруг воде.

Между скал было еще тихо, но верхушки деревьев наверху широко раскачивались.

Зевая, вылез Никита, посмотрел вверх.

— Какое сегодня? — мрачно спросил он.

— Двадцать пятое вроде.

— А когда в школу тебе?

— Первого, как обычно.

Никита мрачно задумался.

— Успеваем! — сказал я.

Но я понимал уже, что пора назад!

К тому же выяснилось, что кончилась еда. Я пошел искать магазин. Где-то здесь, по карте, должен быть карьер, где ломали гранит, и поселок.

С треском я пролез через крапивно-малиновые заросли, перешел старый скрипучий мост и вышел на берег.

Я долго шел по пустынной дороге. Слева были жидкие кусты, справа — обрыв, под обрывом — широкое ровное пространство, залитое мелкой глинистой водой. Потом я увидел столбик над обрывом, на фанерке было написано: «Внимание! С 8 до 16 часов производятся взрывные работы. Предупреждение — три длинных гудка. Отбой — один гудок. Соблюдайте осторожность!»