Похождения двух горемык (Повести)

— А разве есть в Ленинграде министры?

— Слышь-ка, слышь-ка... Ее-е-есть!

— Юрий Иваныч, — спросил я, — а можно сейчас на Ладоге в шторм попасть?

— Слышь-ка, слышь-ка... мо-ожно! — успокаивающе сказал Юрий Иваныч.

Мы пошли на теплую деревянную пристань, где сидело много народу с вещами. Сухонькая старушка сидела, сдвинув с головы на шею платок. Потом она развязала мешок, из мешка сразу высунулась голова петуха.

— Слышь, бабка, — сказал парень, — оштрафуют тебя за птицу!

— А чего меня штрафовать! — сказала она. — Пусть его, — показала на петуха, — штрафуют!

— А не заблудишься в городе-то?

— А может, и заблужусь! — беспечно сказала она. — В прошлый раз приехали — и метро никак не найдем! Бегаем по плошшади туды-сюды!

Я вдруг ясно почему-то представил, как именно она бегает.

— Ждать-то не надоело? — спросил кто-то (старушка явно стала центром внимания).

— А што не ждать? — сказала она. — Я и кружку пива выпила!

Все вокруг заулыбались, и я вдруг почувствовал, что тоже улыбаюсь. Не хотелось вставать с теплой земли, на которой мы сидели, усыпанной крупными деревянными щепками и стружками, но пора было плыть дальше. Мы слезли в катер и по узкой протоке вышли на широкую Свирь.

Мы шли весь день. Я стоял на деревянной палубе в шерстяных носках, держа штурвал. На широком разливе, далеко впереди, стояли белые и красные бакены, как фишки на поле игры. В тучах образовался высокий колодец. Я был счастлив, что веду катер.

Я вел до самой темноты, потом уговорил Никиту оставить меня и на ночь за штурвалом. Я зажег ходовые огни по бокам рубки. От них моя правая рука стала красная, левая — зеленая.

Стало темно, нужно было идти по створам — парным огонькам на берегу. Надо, чтоб огоньки эти совпали, и идти так, чтоб они не расходились. И искать в это время следующую пару огоньков. Рядом раздавалось адское клокотанье воды в камнях, но это вроде бы неважно, если идешь правильно по створам. Долгое время ничего не было, кроме огоньков, маленьких и тусклых, на невидимых берегах. Потом я вдруг увидел на абсолютно темном берегу одиноко стоящий огромный, пятиэтажный, дом, с большими, ярко освещенными окнами. Я испугался, я никак не мог понять, откуда вдруг этот дом в совершенно пустынной (по карте) местности, и вообще — что это такое? Фабрика?.. Но почему так тихо?

Тут, по створам, я свернул резко влево и вдруг увидел, что дом этот в полной темноте стоит на моем пути. Сердце стучало в самом горле, и только подплыв совсем близко, я понял, что это идет пассажирский корабль.

Потом, после долгих часов тьмы, вдруг показалось много огней на разной высоте — на кранах, на кораблях, — и я по карте понял, что мы проходим Лодейное Поле. Мы прошли под длинным высоким мостом с огоньками. Проснулся Никита, и я пошел спать. Расстилая на диванчике постель, я отодвинул слегка занавеску — посмотреть в окно на прощанье, и мне показалось, что кто-то заклеил окна бумагой.

Я выглянул на корму и еле увидел ноги Никиты. Мы двигались в абсолютном тумане! Я вылез, одежда сразу насквозь промокла. Не было видно даже мачты.

— Зайдем за первый бакен и встанем! — сказал Никита.

Слова доходили глухо, как в вате.

Вдруг из тумана, совсем рядом, показалось что-то черное... Деревья! Мы шли на берег!

— Якорь! — закричал Никита, вырубая двигатель.

На ощупь, не видя, я добрался до носа, сбросил якорь, стал спускать цепь. Но слабины все не было — нас несло, якорь не цеплялся, скреб по каменному дну. Я выпустил всю цепь и вернулся к Никите. Он зажег на мачте стояночный огонь, в сплошном тумане он казался маленькой свечкой. Вдруг мы увидели две больших наших тени — на облаке, в котором мы сейчас были.

— Брокенское чудовище! — глухо услышал я голос Никиты. — Вот уж не думал, что кончу жизнь Брокенским чудовищем!

Он развел руками — и страшная тень сделала то же самое. Стояночный огонь на мачте образовывал шатер света около метра, а дальше, сверху и с боков, мы были накрыты словно серой ватой. Причем в этом облаке проходили другие облака, более густые. Одно такое облако — огромное, вертикальное — быстро и бесшумно, без малейшего ветра, двигалось на нас. Было так страшно, словно мы находились на Юпитере. Густое облако, развеваясь, подходило все ближе, вот оно уже подошло, а мы перестали видеть друг друга.

— Вот это да! — услышал я голос Никиты. — Колоссально!

Было совсем тихо, только рядом слышалось клокотание воды в камнях. Потом мы услышали стук двигателя.

— Прямо на нас прет! — услышал я голос Никиты.

Я схватил в рубке колокольчик и стал звонить. Двигатель сразу заглох, и послышался грохот спускаемой с большой высоты якорной цепи.

— Кто тут? — спросил голос совсем рядом.

— Рыбаки, — сказал Никита.

— Рыбаки ловили рыбу, — насмешливо сказал другой голос...

По часам было уже восемь утра, но туман и не думал рассеиваться. Мы спустились в каюту, задвинули переборку, но продолжали и там дрожать от холода и сырости. Никита вдруг озабоченно полез под сиденье и выдернул оттуда старый замасленный ватник.

— На-ка, прикинь, — он кинул мне ватник.

Рукав у ватника был оторван, торчала вата. Я вдруг развеселился. Ни слова не говоря, я полез в свой рюкзак, вытащил детский еще свой свитерок, который мама зачем-то (мало ли что!) мне положила...

— На-ка, прикинь! — я кинул его Никите.

Никита захохотал.

— На-ка, прикинь! — он кинул мне свой огромный резиновый сапог.

— На-ка, прикинь! — я кинул ему свою резиновую кеду.

— На-ка, прикинь! — он кинул мне подушку.

— На-ка, прикинь! — я кинул ему чайник (в чайнике так и осталась вмятина).

— На-ка, прикинь! — он кинул мне кастрюлю.

Мы кидали друг другу разные предметы, повторяя: «На-ка, прикинь!» — и хохотали.

— ...Ну, все, хватит!

Тяжело дыша, мы вылезли наверх.

Туман понемногу расходился — вдруг открывался кусок берега, освещенного солнцем, потом бесшумно летел новый клок тумана и все занавешивал.

Но вот понемногу прояснилось, и мы увидели такую картину: на огромном, широком пространстве там и тут сверкали мокрые камни, и всюду, под разными углами, стояли баржи, теплоходы, буксиры.

Туман разошелся окончательно, и мы вдруг увидели впереди, за кораблями, высокую, как замок, плотину.

— Шлюз! — закричал Никита. — Новое дело!.. Сейчас запустят!

Мы стали лихорадочно трепать учебник, разыскивая правила шлюзования.

И вдруг увидели, что теплоход, стоящий первым, двинулся и медленно идет к шлюзу, и высокие ворота перед ним раскрываются.

— Врубай! — топорща усы, закричал Никита.

— Куда? Мы же ничего не знаем!

— Врубай!

Мы помчались к шлюзу, чиркая железной обшивкой о бетон, вошли в сужение.

Задрав голову, мы еле видели верхушку ворот.

Вслед за самоходкой мы вошли в шлюз, продолжая листать учебник.

— Так, — сказал Никита. — Все ясно. Надо привязаться за рыгель. Кто тут рыгель?.. Никто не признается!

Нас охватил безумный хохот, и тут мы заметили, что вода поднимается и вместе с ней идут толчками вверх крюки в пазах по стенам.

— Рыгель? Держи его, — закричал Никита.

— Перебирая ладонями по шершавой стене, мы добрались до рыгеля и сумели надеть на рыгель петлю.

— Читаю дальше, — сказал Никита. — Иногда рыгель в пазу заедает, и тогда судно переворачивается... Отцепляй! — закричал Никита.

Перегнувшись, я отцепил петлю. В шлюзе ходили водовороты, нас сразу понесло боком, закрутило. Вокруг была одна только бездушная техника, и лишь на самом верху высоких ворот металась старушка в платочке, жалобно причитая.

Потом мы увидели, что, облокотись на железный борт буксира, за нами с интересом наблюдает человек в замасленной ковбойке, берете и с золотым зубом.

— Правильно, ребята! — вдруг одобрительно сказал он. — Кто не рискует, тот остается... вне шлюза!

Никита спросил его: что уж такого особенного мы сделали?

— В туман... Лутонинскую луду пройти... не скажи!

— Какую луду?

— Ну — пороги... луда, по-речному.

— Да?! — удивились мы.

— Давай, — кивнул он, — за нашу баржу цепляйся! За перо руля!

Перебирая ладонями по нависающему боку баржи, мы медленно подтягивали катер к корме.

— Давай, ребята!.. — Он подмигнул и сипло захохотал.

Несколько смущенные таким успехом, мы поспешили скрыться за кормой баржи и пропустили носовой наш канат в кольцо на пере руля — огромном листе железа, на три метра выступающем над водой. И как раз вовремя: открыли выходные ворота шлюза, все суда стало разворачивать, мотать, и нас вполне бы могло расплющить.

— А как вообще цепляться за руль? Ничего? — спросил я.

— Так на руле специальный дизель стоит. Не рукой же... Думаю, нас и не почувствует.

Канат, провисший до воды, стал подниматься, потом нас дернуло, баржа двинулась! Продетый в баржу канат мы держали за два конца, и удерживать его становилось все тяжелее.

— Постой, — вдруг сказал Никита, — а может, мы боремся друг с другом? Ну-ка, ослабь!

Я приспустил свой конец, Никита — тоже, и все равно мы шли с той же скоростью!

— Старинная морская игра — перетягивание каната! — усмехнувшись, сказал Никита.

Мы затянули петлю и оставили канат. Мы плавно шли вслед за баржей. Мы выходили в широкое Нижне-Свирское водохранилище.

— Все! Глубокий сон! — сказал Никита.

Мы спустились в нагретую каюту, освещенную ярким оранжевым светом от занавесок. Согнувшись, я подошел к плите, зажег газ, стал готовить яичницу. Два яйца, шипя, растеклись по сковородке, третью скорлупу щелкнул я осторожно, и тут же выскользнул желток — кругленький, красноватый. Никита включил магнитофон, откинулся на левый боковой диванчик, довольно блестя глазами, разглядывая весь этот уют, который он создал. Потом он сделал четыре бутерброда с беконом, быстро съел свои два и со вздохом стал поправлять бекон на моем бутерброде.

— Бери уж! — сказал я, ставя яичницу...

...Проснулись мы, когда прошли уже второй, Верхнесвирский шлюз и выходили в Подпорожское водохранилище — широкий разлив, освещенный низким уже солнцем. Развязав наш замечательный узел, мы вытолкнулись из-под чугунного зада баржи и по широкой дуге помчались к водохранилищу, помахав рукой нашему другу в берете, который все так же стоял, облокотившись на борт буксира.

— Все! Ловим рыбу! — сказал Никита.

Став у красного бакена, мы вынесли на корму столик и сели ужинать, закинув перед этим в воду донки.

— Внизу донка, — сказал Никита. — Вверху — перистые облака, тема моей диссертации. Чудесно!

Я пил чай, иногда слегка подергивая грузило в глубине, и вдруг почувствовал, как леска сильно дернулась. Я стал быстро вытаскивать, радостно затаившись, не говоря Никите, но чувствуя: е-есть!..

— Подсачничек! — ликующе закричал я, увидев близко от поверхности огромный золотой бок леща.

Никита бросил свою донку, запутался в леске, схватил с крыши рубки подсачничек и, расправив его по течению, подвел и вытащил леща, такого огромного, что ручка подсачничка согнулась. И началось!

Сосредоточенное молчанье, сопение, потом вдруг ликующий крик:

— Подсачничек!..

То был один из счастливейших вечеров в моей жизни.

Потом мы на полной скорости пошли дальше. Нас интересовал Ивинский разлив; там, по слухам и по карте, никто не жил, и мы могли бы там стать единственными друзьями всей рыбы.

Катер, стуча, шел среди абсолютно ровных берегов. Я стоял в рубке и вдруг заметил, что со дна катера взлетает фонтан брызг, закидавший уже каплями, замутивший правое стекло рубки.

— Смотри-ка! — показал я Никите. — Душ!

— Та-ак! — сказал Никита. — Из удобств у нас на катере не хватало только душа!

— А почему это? — спросил я.