Забавы Палача

Гроза достигла своего пика. Дождь барабанил по стеклу. Молния расколола небо на две половины с рваными краями.

— Подходящая погода для отвлеченных размышлений, — сказал Фицдуэйн, — вот только время не слишком удачное.

Пятнадцать минут спустя Килмару соединили по телефону с облицованной белым кафелем комнатой в Корке.

Невысокий человек с седоватыми волосами и цветом лица заядлого рыбака взял трубку, поданную ему лаборантом. На нем были зеленые рабочие штаны, зеленый халат и резиновый фартук. Белые резиновые боты были забрызганы кровью.

— Майкл, — сказал Килмара после обмена приветствиями, — я хочу, чтобы ты ненадолго отложил электрическую пилу, которой вскрываешь ирландские черепа в напрасных поисках серого вещества. Сходи на обед с моим другом и потолкуй с ним немножко.

— О чем? — спросил человек в фартуке. Слышно было, как в ведро из нержавейки падают капли, стекающие со стола для вскрытия — сейчас на нем лежало мертвое тело.

— О самоубийце из Берна.

— Так, — сказал человек в фартуке. — А кто платит за обед?

— Ну разве такие вопросы уместны между друзьями?

— Уместны, — сказал человек в фартуке.

— Ладно, обед за счет фирмы.

— Очень мило с твоей стороны, Шейн, — сказал человек в фартуке. — Тогда пусть это будет «Арбутус».

Прежде чем вернуться к трупу, он решил побаловать себя чашечкой чаю.

Килмара стал звонить в Швейцарию.

Фицдуэйн отмокал в ванне, глядя, как покачивается на мыльной воде желтая пластмассовая уточка. Вот в чем недостаток душа: уточке поплавать негде.

Сквозь приоткрытую дверь доносилась музыка Сина О'Райады.

Фицдуэйн не слышал звонка. Он размышлял об О'Райаде — замечательном композиторе, который спился и умер, не дожив до зрелых лет, о Руди фон Граффенлаубе и о том, что из-за алкоголя и наркотиков самоубийства стали широко распространенным явлением. Правда, повешение выглядит гораздо более драматично. Его взгляд упал на уточку. Она низко сидела в воде. Неужели в ней дырка? Это было бы ужасно.

Он услышал смех Итен. Она вошла в ванную и стащила с горячей батареи полотенце.

— Это Шейн. Спрашивает, не можешь ли ты на минутку расстаться со своей уточкой. Ему надо с тобой поговорить.

Мокрой рукой Фицдуэйн взял телефон. На волосах его еще лопались мыльные пузырьки. Он дотянулся до регулятора громкости и приглушил музыку.

— Ты еще жив? — сказал он в трубку.

— Шутник, — проворчал в ответ Килмара. Был сырой мартовский вечер, и он битый час добирался к себе домой в Уэстмит. Настроение у него было паршивое, к тому же он боялся, что подцепил простуду.

— Есть успехи? — спросил Фицдуэйн. — Или ты просто хотел вытащить меня из ванны?

— Успехи есть, — ответил Килмара. — Врач из Корка согласен, но тебе придется съездить туда. Человек в Берне сказал, что они всегда рады воспитанным туристам, но когда я упомянул имя фон Граффенлауба, ему это, похоже, не слишком понравилось. И еще — если я не свалюсь с воспалением легких, как ты посмотришь на то, чтобы прогуляться утром до Шрузбури-роуд? Хочу поговорить о живых и мертвых. Улавливаешь?

— Не совсем, — сказал Фицдуэйн.

Три часа спустя Килмара почувствовал себя намного лучше.

В большом камине потрескивали дрова. Omelette fines herbes [3], салат из помидоров, немножко сыру, красное вино — приготовленное руками француженки, все это было замечательно. Он слышал, как на кухне жужжит кофемолка.

Он развалился в старом кожаном кресле с подголовником, близнецы устроились рядом. В своих пижамных штанишках и халатиках с изображением щенка Снупи они выглядели очень уютно; от них пахло мылом, шампунем и свежевымытыми шестилетками. Потом, когда остались позади крики, визги и неизбежное «папочка, мы же не можем пойти спать, пока наши волосы совсем, совсем не высохнут», он разговорился с Аделин. Как всегда, глядя нанес или думая о ней, он чувствовал себя счастливым.

— Но почему он хочет этим заняться, cheri? [4] — спросила Аделин. Она держала свой бокал с арманьяком так, чтобы на него падал свет от камина, и любовалась насыщенным цветом напитка. — Зачем Хьюго затевать это расследование, если ничего подозрительного нет, если не видно никаких причин?

— Нет ничего подозрительного, если верить властям, — сказал Килмара, — но Хьюго не слишком им доверяет. Ему кажется, будто здесь что-то неладно, а он привык прислушиваться к своему внутреннему голосу.

Аделин это явно не убедило.

— Внутренний голос — и все?

— По-моему, не только, — сказал Килмара. — Хьюго — противоречивая натура. Это мягкий человек с твердым стержнем внутри, и многие его таланты связаны как раз с этой внутренней твердостью. Не случайно ведь он провел на фронте почти всю сознательную жизнь. В Конго он дрался прекрасно, хотя после боя его всегда начинали одолевать угрызения совести. Став военным корреспондентом, он нашел компромисс. Ну, а теперь он приблизился к зрелому возрасту, когда наступает пора подумать о том, кем ты был и куда ты идешь. Мне кажется, его мучит совесть из-за того, что он столько лет получал деньги, фотографируя страдания других людей, и эта последняя смерть на его пороге сыграла роль катализатора, выпустив на волю все, что накопилось у него на душе. Скорее всего, он считает, что, найдя причины этой трагедии, сумеет предотвратить какую-то другую беду.

— Думаешь, из этого что-нибудь получится? — сказала Аделин. — По-моему, более вероятно, что все будут захлопывать двери у него перед носом. Никто не любит говорить о самоубийцах — особенно родные.

Килмара кивнул.

— Что ж, — ответил он, — вообще-то ты права, но Фицпу-эйн — особый случай. У него есть кое-какие редкие качества, хотя он рассмеялся бы, скажи ты ему об этом. Он умеет разговорить людей и чувствует то, чего другие не замечают. Он не просто обаятелен. Если бы я верил в такие вещи, то сказал бы, что к нему применимо слово «фэй».

— Что значит «фэй»? — спросила Аделин. Она прекрасно владела английским и была слегка раздосадована тем, что Килмара употребил не знакомое ей слово. Ее носик воинственно нацелился вверх, в глазах блестел вызов. Килмара залюбовался ею. Он издал смешок.

— О, это настоящее слово, — сказал он. — Тебе небесполезно будет знать его, раз уж ты общаешься с кельтами. Он достал с полки за креслом словарь Чеймберса.

– «Фэй», — прочел он. — «Осужденный; обреченный на гибель; находящийся под угрозой внезапной или насильственной смерти; предвидящий будущее, особенно какие-либо бедствия; эксцентричный; немного сумасшедший; сверхъестественный».

Аделин содрогнулась и посмотрела в огонь.

— И ты думаешь, все это к нему подходит? — Килмара улыбнулся и взял ее руки в свои. — Не так уж все страшно, — сказал он. — Этот сукин сын еще и удачлив.

Аделин тоже улыбнулась и чуть помолчала, прежде чем заговорить. Но голос ее звучал серьезно.

— Шейн, милый, — промолвила она, — помнишь, ты рассказывал мне о жене Хьюго — как она погибла; как ее убили; как он не сделал ничего, чтобы спасти ее?

— Он не мог, — ответил Килмара. — У него был приказ, очень мало людей, а потом, он все равно не успел бы. Он ужасно переживал — черт возьми, я сам знал эту девушку, она была замечательная, — но ему не за что себя корить.

Аделин поглядела на него.

— По-моему, причина в Анне-Марии, — сказала она. — Именно из-за нее он и не может оставить это дело.

Килмара поцеловал руку жены. Он любил ее безумно; шли годы, подрастали дети, а эта любовь только усиливалась. Он подумал, что Аделин почти наверняка права насчет Фицдуэйна, и его охватила тревога за друга.

Глава пятая

Сидя за рулем автомобиля, Фицдуэйн решил, что лучше думать о чем-нибудь другом, нежели о состоянии дороги из Дублина в Корк, иначе можно заработать инфаркт. Он стал вспоминать события, происшедшие после трагедии на острове.

Первым местом, откуда следовало начинать расспросы, был, разумеется, Дракеровский колледж. Но это оказалось не так-то просто. Для маленького, изолированного коллектива учителей и студентов смерть Руди фон Граффенлауба была значительным событием. Фицдуэйну сразу же и абсолютно ясно дали понять, что этот печальный инцидент должен быть забыт, и чем скорее, тем лучше. Никто из обитателей колледжа не желал, чтобы ему напоминали о гибели Руди. Что поделать, говорили Фицдуэйну, — такие вещи случаются. Точно защищаясь, кто-то из администрации сказал, что среди причин смерти у молодежи самоубийства стоят на первом месте. Фицдуэйну, который прежде никогда об этом не задумывался, трудно было поверить в это, однако выяснилось, что это правда.

«Если учесть данные статистики, можно только удивляться тому, что этого не случилось раньше», — сказал Пьер Данель, директор колледжа, к которому Фицдуэйн мгновенно проникся легкой неприязнью. «Наши студенты всегда чувствовали себя здесь прекрасно», — сказал заместитель директора, старающийся во всем уподобляться Данелю.

Судебное заседание заняло меньше часа. Сержант Томми Кин подвез Фицдуэйна к гранитному дому, которому было не меньше двухсот лет, — теперь здесь размещались органы правосудия. В багажнике машины сержанта лежали рыболовные снасти, детская кукла — и кусок тонкой голубой веревки с петлей, испещренной коричневатыми пятнами. Это сочетание будничного и рокового показалось Фицдуэйну довольно необычным.

Во время заседания Фицдуэйна не покидало ощущение, будто все присутствующие думают только об одном: как можно скорее разделаться со всем этим и уйти восвояси.

Фицдуэйн дал свои показания. Патологоанатом — свои. Затем их место занял Томми Кин. Затем были вызваны директор колледжа и несколько студентов. Одна из них, миловидная пухлощекая блондинка в ореоле золотых кудряшек, — ее звали Тони Хоффман — была с Руда особенно близка. Она расплакалась. По мнению Фицдуэйна, никто не выдвинул сколько-нибудь вероятной причины, по которой Руда мог решить расстаться с жизнью; перекрестный допрос был сведен к минимуму. Судейские чиновники словно старались опередить бег часов.

Коронер подтвердил, что личность повешенного была установлена верно, и он действительно является Руда фон Граффенлаубом. Он умер в результате повешения на дереве. Известно, что он был склонен к задумчивости и перемене настроений, а также озабочен «мировыми проблемами». Его родителям, не присутствовавшим на заседании, решено было передать соболезнования суда. Никто ни разу не употребил слова «самоубийство» — Фицдуэйн подумал, что это, должно быть, вызвано юридическими причинами.

На обратной дороге, в автомобиле, Томми Кин заговорил с ним.

— Ты, наверно, ожидал большего, ведь правда, Хьюго?

— Пожалуй, — сказал Фицдуэйн. — Все было так скоропалительно.

— Так оно обычно и бывает, — сказал Кин. — Всем от этого только легче. Немножко белой лжи вроде той, что парень умер мгновенно, никому не повредит.

— А на самом деле нет?

— Конечно, нет, — ответил сержант. — Об этом, понятно, не говорили на открытом заседании, но на самом деле он удавился. Доктор Бакли сказал, что это должно было занять от четырех до пяти минут, а может, и больше — намного больше.

Дальше они ехали молча. Фицдуэйн подумал, лежит ли еще в багажнике та голубая веревка.

В кабинет Килмары вошел дежурный лейтенант. У него-явно нездоровый вид, подумал тот.

— Вы просили, чтобы вам сообщали обо всех событиях на острове Фицдуэйна, полковник? Килмара кивнул.

— Нам позвонили из тамошнего полицейского участка, — сказал лейтенант. — В Дракеровском колледже еще один случай повешения. — Он заглянул в свой блокнот. — Жертва — восемнадцатилетняя девушка из Швейцарии, некая Тони Хоффман, — по-видимому, близкая подруга Рудольфа фон Граффенлауба. Нет никаких сомнений в том, что это самоубийство. Она оставила записку. — Он замолчал и сглотнул.

Килмара поднял бровь.

— И?…

— Страшно сказать, полковник, — произнес лейтенант. — Похоже, она сделала это на виду у всего колледжа. У них есть актовый зал. Как только все учителя и студенты собрались там, они услышали крик на балконе в задней части зала. Обернулись и увидели, что она стоит на перилах балкона с веревкой на шее. Она прыгнула, когда убедилась, что все на нее смотрят. Зрелище, наверное, было не из приятных. Голова у нее почти оторвалась.

— Она сказала что-нибудь перед тем, как прыгнуть? — спросил Килмара.

— Она крикнула: «Помните Руди!» — ответил лейтенант. Килмара поднял другую бровь. — Да уж запомним, — сухо сказал он. Потом отпустил лейтенанта. — У юной леди явно была актерская жилка, — сказал он Гюнтеру. Тот пожал плечами.

— Бедняга, — заметил он. — Что тут еще скажешь? Классическое самоубийство-подражание. В замкнутом коллективе одно самоубийство часто влечет за собой другие. Многие коронеры считают, что о подобных случаях не следует сообщать хотя бы по этой причине.

Килмара содрогнулся.

— Ф-фу, — сказал он. — До чего мрачное дело. Пока наш лейтенант не принес это известие, я намеревался пораньше уйти домой и выкупать близнецов.

— А теперь? — спросил Гюнтер. Килмара сделал небольшую паузу и усмехнулся. — Я намереваюсь пораньше уйти Домой и выкупать близнецов, — сказал он. Он надел плащ, проверил свое личное оружие и повернул ручку, передающую сигнал в подземный гараж. Он решил, что о втором повешении сообщит Фицдуэйну завтра. А сегодня вечером пускай Хьюго разбирается с одним.

Близнецы немилосердно забрызгали его водой.

Город Корк, второй в Ирландии по величине, был основан св. Финбаром в шестом веке нашей эры. С тех пор его грабили, жгли и разрушали так часто, что здешние жители, видимо, решили изменить его планировку, дабы ни один чужак не смог по нему проехать.

Сеть городских дорог и так была устроена достаточно неудобно, а в этот сырой мартовский вечер пробки на улицах достигли и вовсе колоссальных размеров, делающих честь изобретательности местного планировочного комитета.

У Фицдуэйна возникло предположение, что население Корка растет только по одной причине: попавшие сюда люди не могут выехать обратно за городскую черту и потому оседают здесь, становясь торговцами, или юристами, или беременными, или и теми и другими сразу, а общаются друг с другом на странном певучем языке — по неведению его можно принять за один из диалектов Китая, но на самом Деле это всего лишь английский с коркским акцентом.

Вообще-то Фицдуэйн любил Корк, однако всю жизнь не мог понять, как в городе, стоящем на одной-единственной реке, ухитрились понастроить столько мостов — причем все они, похоже, вели не туда, куда надо. Вдобавок со времени его последнего визита мостов стало еще больше, а прежние, видимо, поменяли свое местоположение. Наверное, они специально были сделаны съемными, чтобы глухой ночью их можно было таскать туда-сюда. Наверное, подумал Фицдуэйн, за это англичане и спалили город в 1921 году: они просто не могли найти место для парковки.

Когда за пеленой мокрого снега замаячили контуры Южной больницы, это показалось ему весьма приятным сюрпризом.

Фицдуэйн вставил слайды с изображением повешенного в «карусель» проектора «Кодак» и включил его.

На стене появилось белое пятно экрана, неожиданно яркое для маленькой комнаты. Фицдуэйн нажал кнопку подачи слайда. Щелчок — поворот «карусели» — щелчок. Белый прямоугольник сменился размытой цветной кляксой. Фицдуэйн навел объектив на резкость, и на экране четко вырисовалось сильно увеличенное лицо повешенного юноши.

Бакли держал в руке указку-фонарик, чтобы можно было отмечать детали, водя световым лучом по очередному слайду.

— Конечно, — сказал врач, — эти ваши слайды полезны, потому что я не видел места происшествия. Было бы лучше, если б они попали ко мне до вскрытия; ну да ладно. По принятой нынче системе, — продолжал он, — полиция имеет право решать, стоит ли патологоанатому смотреть на покойного там, где его обнаружили, или это необязательно. Если у них есть повод для подозрений, тела не трогают, пока не будет произведен самый тщательный осмотр. В данном случае сержант воспользовался своим правом обойтись без этого. Ведь повесился юноша, да еще на территории своего колледжа. Весьма щекотливая ситуация; такое зрелище, как вы понимаете, может повлечь за собой душевные травмы. Ничего подозрительного не было, а сержант знал, что повешение почти всегда означает самоубийство. Кроме того, надо было убедиться, что парень действительно мертв. Учтя все эти факторы, сержант решил обрезать веревку немедленно, и я должен сказать, что считаю его действия правильными.

Фицдуэйн посмотрел на экран, на обезображенное лицо повешенного. У него возникло побуждение стереть кровь и слюну, которые так искажали черты юноши. Он заговорил, стараясь, чтобы его голос звучал отстраненно.

— Он наверняка был мертв. Когда я нашел его, я проверил пульс. Пульса не было. И потом, достаточно взглянуть на него.

Врач прочистил горло.

— Должен вам заметить, мистер Фицдуэйн, — сказал он, — что, видя положение тела, я сомневаюсь в безупречности ваших выводов. Само по себе отсутствие пульса ни в коей мере не доказывает факта смерти, особенно если принять во внимание то, что неспециалист едва ли способен произвести достаточно тщательную его проверку.

— Вы хотите сказать, что когда я нашел его, он мог быть еще жив — несмотря на кажущееся отсутствие пульса и такой вид?

— Да, — будничным голосом сказал Бакли, — это возможно. Наши расчеты, опирающиеся на то, когда его в последний раз видели в колледже, на то, когда кончился дождь, и так далее, плюс, разумеется, ваши собственные показания, позволили заключить, что повешение произошло за полчаса-час до того, как вы нашли тело. Юноша мог быть еще жив — подобное случается, например, с утопленниками, некоторое время полностью находящимися под водой. Потом их иногда возвращают к жизни с помощью искусственного дыхания рот-в-рот.

Пока Бакли говорил, Фицдуэйн пытался представить себе, как он делает этому страшному существу на экране искусственное дыхание. Он почти чувствовал своими губами его искривленные губы, покрытые кровью, слюной и слизью. Неужели его отвращение убило мальчика? Так ли уж невозможно было спустить тело вниз?

— А вообще-то, — сказал Бакли, — хотя это не научное заключение, а просто мой вывод, основанный на здравом смысле, ко времени обнаружения он был почти наверняка мертв. Кроме того, я не вижу, как вы могли спустить его вниз самостоятельно, не имея ни ножа, ни другого подобного инструмента — ведь так, по-моему, записано в ваших показаниях? Вдобавок, при падении на землю тело могло получить дополнительные повреждения. И наконец, если в нем еще и теплилась жизнь, то мозг, без сомнения, пострадал непоправимо. Вы спасли бы растение. Так что не стоит мучиться чувством вины. В данном случае оно и бессмысленно, и неоправданно.

Фицдуэйн слабо улыбнулся врачу.

— Нет, я не умею читать мысли, — сказал патологоанатом, — просто я уже много раз имел дело с такими вещами. Если бы самоубийцы представляли себе, какие травмы они наносят тем, кто их обнаруживает, они дважды подумали бы, прежде чем расстаться с жизнью.

Он снова вернулся к своим объяснениям.

— Наш друг на экране, — сказал он, — является классическим примером жертвы удушения, последовавшего в результате повешения за шею. Обратите внимание на синюшный цвет лица и характерную сыпь — вот эти крохотные красные точечки. Они возникают из-за недостаточного снабжения капилляров кровью. Обычно эта мелкая сыпь появляется на верхней части головы, на лбу и лице жертвы, то есть выше того уровня, на котором перетянуты кровеносные сосуды. Мы наблюдаем язык, приподнятый у основания, распухший и выдающийся вперед. Мы наблюдаем выраженное пучеглазие. Мы видим, что голубая нейлоновая веревка, повлекшая за собой удушение, перехватывает шею не горизонтально — иную картину мы имели бы в случае удушения руками. Здесь же веревка спереди проходит между щитовидным хрящом и подъязычной костью, а узел на ней расположен выше, за ухом. Между прочим, изменения, происшедшие в тканях тела, полностью соответствуют тому, что мы здесь видим. Это было бы не так, если бы жертву прежде задушили руками или повесили где-то в другом месте. Тогда неизбежно появились бы несоответствия.

— Далее, — продолжал он, — обычно повешение влечет за собой смерть вследствие одной из трех причин: подавления деятельности блуждающего нерва, церебральной аноксии или асфиксии.

Фицдуэйн сделал жест рукой, чтобы привлечь внимание, и Бакли остановился.

— Простите, — сказал Фицдуэйн, — я знаком с некоторыми из этих терминов, но сейчас, пожалуй, лучше считать меня полным профаном.

Бакли понимающе усмехнулся. Он выбрал одну из лежащей на столе коллекции трубок и стал набивать ее табаком. Вспыхнула спичка, затем врач принялся энергично раскуривать трубку. Добившись успеха, он заговорил снова.