Зиска. Загадка злобной души

– Бог! – Джервес громко рассмеялся. – Пардон! Вы не священник?

– Никоим образом! – И доктор слегка поклонился и протестующее улыбнулся. – Я никаким образом не связан с Церковью. Я доктор права и литературы – всего лишь скромный приверженец философии и науки вообще…

– Философия! Наука! – перебил его Джервес. – И вы спрашиваете о Боге! Parbleu!6 Наука и философия уже оставили Его далеко позади!

– Именно! – И доктор Дин довольно потирал руки. – Это ваше мнение? Да, так я и думал! Наука и философия, говоря в комплексе, побили бедного Бога на Его же поле! Ха-ха-ха! Прекрасно, прекрасно! А также смешно! Ха-ха!

И весьма забавный вид был у этого «скромного приверженца философии и науки вообще», поскольку он от смеха раскачивался из стороны в сторону и его маленькие глазки почти исчезли под нависшими бровями в процессе выражения его веселья. И две пересекающиеся линии образовались рядом с тонким ртом – такие линии обычно вырезали на древнегреческих масках, изображавших сатиров.

Дензил Мюррей вспыхнул от неловкости.

– Джервес ни во что не верит, кроме Искусства, – сказал он, будто несколько извиняя своего друга: – Искусство – единственная цель его существования; я не думаю, что у него вообще бывает время задумываться о чём-либо ещё.

– А о чём же ещё должен я задумываться, mon ami7? – воскликнул Джервес весело. – О жизни? Она для меня Искусство; и под Искусством я понимаю совершенство и преображение Природы.

– Ох, если вы так считаете, то вы романтик, – многозначительно заявил доктор Дин. – Природа не совершенствуется и не преображается сама собой – она просто Природа и не более того. Неконтролируемое Духом – это что угодно, но только не идеал.

– Именно, – быстро ответил Джервес с некоторой теплотой, – но мой дух её совершенствует, моё воображение видит дальше неё, моя душа схватывает её.

– Ох, так у вас есть душа? – вскричал доктор Дин, вновь начиная смеяться. – А как же вы её обнаружили?

Джервес посмотрел на него с неожиданным удивлением.

– Каждый человек имеет внутреннюю сущность от природы, – сказал он. – Мы называем её «душой», выражаясь фигурально, на самом деле это просто нрав.

– О, это просто нрав? В таком случае, вы же не думаете, что он скорее всего вас переживёт, что эта душа примет новую форму и продолжит своё существование, путь бессмертия, когда ваше тело окажется в значительно худшем состоянии (потому что в меньшей степени сохранится), чем египетская мумия?

– Конечно нет! – и Джервес отбросил прочь свою истлевшую сигарету. – Бессмертие души – вовсе не подтверждённая гипотеза. Она всегда была смехотворной. У нас достаточно поводов для беспокойства в этой настоящей жизни, так зачем же человек вечно стремится изобрести что-то большее, чем сам способен объяснить? А это было самым глупым варварским суеверием.

Звуки весёлой музыки витали теперь вокруг них, доносясь из бальной залы, – струны изящного, радостного, наполовину призывного, наполовину молящего вальса ритмично распространялись в эфире, как размеренные взмахи крыльев; и Дензил Мюррей, впадая в беспокойство, шагал из стороны в сторону, ощупывая взглядом каждую фигуру, которая появлялась и исчезала в холле. Но интерес доктора Дина к Арману Джервесу оставался ярким и неустанным; и, подойдя к нему, он приложил два тонких пальца к белым складкам платья бедуинов как раз в том месте, где у человека скрывается сердце.

– Глупое варварское суеверие! – повторил он медленно и задумчиво. – Вы не верите в возможность того, что вот здесь есть жизнь – или несколько жизней – после нынешней смерти, через которую мы все должны неминуемо пройти рано или поздно?

– Нисколько! Я оставляю подобные идеи невежам и неучам. Я был бы недостоин прогрессивных знаний своего времени, если бы верил в такие отъявленные глупости.

– Смертью, вы считаете, кончается всё? Нет ничего за ней – никаких тайн?.. – И глаза доктора Дина загорелись, когда он протянул вперёд одну тонкую худую руку и указал в пустоту при словах «за ней», – действие, которое придало им необычный смысл и на несколько мгновений странное выражение даже легкомысленному лицу Джервеса. Но он просто посмеялся над этим.

– Ничего за ней? Конечно же, нет! Мой дорогой сер, зачем задавать такие вопросы? Ничто не может быть проще и понятнее, чем тот факт, что смертью, как вы говорите, кончается всё.

Смех женщины, тихий и восхитительно музыкальный, задрожал в воздухе при этих словах – приятный смех, похожий на редкую песню, поскольку женщины как правило смеются громко и звук их веселья отсылает скорее к природе гусиного гоготанья, чем к иным типам естественных мелодий. Но этот смех – серьёзный, мягкий и серебристый – был подобен нежной приглушённой каденции, сыгранной на волшебной флейте вдалеке, и выражал не что иное, как прелесть; и при его звуках Джервес сильно вздрогнул и резко обернулся к своему другу Мюррею со взглядом удивления и замешательства.

– Кто это? – спросил он. – Я уже слышал этот прелестный смех раньше – он должен принадлежать кому-то, кого я знаю.

Но Дензил едва ли слышал его. Бледный, с глазами, исполненными тоски и страсти, он смотрел на медленно приближавшуюся группу людей в карнавальных нарядах, которые все нетерпеливо толпились вокруг одной центральной фигуры, – фигуры женщины, одетой в сверкающие золотые ткани и с вуалью до самых глаз в стиле древнеегипетской моды, с драгоценностями, сверкавшими вокруг талии, и с цветами в волосах, – женщины, которая двигалась скользя, будто она скорее парила, чем шла, и чья красота, наполовину сокрытая атрибутами выбранного ею костюма, была такой необычайной и прекрасной, что, казалось, творила вокруг себя атмосферу недоумения и восхищения, когда она шла. Ей предшествовал маленький мальчик-нубиец в костюме живого алого цвета, кто, смиренно пятясь задом, неспешно обмахивал её высоким веером из павлиньих перьев, созданным по подобию причудливых образцов Древнего Египта. Сияние, исходившее от павлиньих перьев, свет её золотых одежд, её драгоценности и удивительный чёрный блеск её глаз – всё вспыхнуло на мгновение, как внезапная молния перед Джервесом; что-то – он сам не знал что – вскружило голову и ослепило его; едва сознавая что делал, он порывисто выпрыгнул вперёд, когда сразу же ощутил прикосновение маленькой руки доктора Дина к своему плечу и кротко замер в смущении.

– Простите меня! – сказал маленький гений, чуть надменно приподнимая брови. – Но… вы знакомы с принцессой Зиска?

Глава 2

Джервес уставился на него, всё ещё поражённый и смущённый.

– С кем, вы сказали?.. С принцессой Зиска? Нет, я её не знаю… хотя, погодите! Да, думаю, я её видел… где-то в Париже, быть может. Вы меня не представите?

– Я предоставлю эту честь мистеру Дензилу Мюррею! – сказал доктор, складывая руки за спиной. – Он лучше с ней знаком.

И, улыбнувшись своей узкой, мрачной, циничной улыбкой, он поплотнее надвинул свою студенческую кепку на голову и отошёл в сторону, направившись в бальную залу. Джервес стоял в нерешительности, вперив взгляд в ту удивительную золотую фигуру, что плыла перед его глазами, как воздушное видение. Дензил Мюррей вышел вперёд, навстречу принцессе, и теперь говорил с ней: красивое лицо его излучало восторг, которого он и не пытался скрыть. Спустя немного времени Джервес сделал пару шагов в их направлении и уловил отрывок разговора.

– Вы просто верх совершенства египетской принцессы, – говорил Мюррей. – Ваш костюм великолепен.

Она засмеялась. Опять этот сладостный, неповторимы смех! Джервес затрепетал от его вибраций, он отдавался в его ушах и поражал разум странно знакомым эхом.

– Не правда ли, – отвечала она, – я «исторически достоверна», как ваш друг доктор Дин сказал бы? Мои украшения подлинные – все они происходят из одной гробницы.

– Я заметил один недостаток в вашем одеянии, принцесса, – сказал один из воздыхателей, который вошёл вместе с ней, – часть вашего лица прикрыта. Это жестоко по отношению ко всем нам!

Она с лёгкостью отмахнулась от комплимента.

– Так было модно в древнем Египте, – сказала она. – Любовь в те давние времена была не та, что теперь, – одного взгляда, одной улыбки было достаточно, чтобы распалить душу огнём и подтолкнуть к ней вторую душу, дабы их обеих пожрал внезапно вспыхнувший огонь! И женщины прикрывали лица в молодости, иначе бы их сочли непристойными за такое очарование; и с возрастом они прикрывались ещё тщательнее, чтобы не навлечь кару бога Солнца в виде морщин. – Она улыбнулась обескураживающей улыбкой, которая вынудила Джервеса невольно приблизиться ещё на пару шагов, словно он находился под гипнозом. – Но я не собираюсь вечно носить вуаль, – и когда она говорила, то опустила её и позволила ей упасть, открыв совершенное лицо, прекрасное как лилия, и такой неотразимой прелести, что мужчины, которые собрались вокруг неё, казалось, задержали дыхание и утратили дар речи при виде него. – Так вам больше нравится, мистер Мюррей?

Дензил побледнел как мел. Склонившись, он пробормотал ей что-то тихим голосом. Она подняла свои очаровательные брови с намёком на удивление, выразив некоторое презрение, и прямо посмотрела на него.

– Вы говорите весьма милые вещи, но они не всегда мне по нраву, – заметила она. – Однако в этом, несомненно, моя вина.

И она начала движение вперёд, а нубийский паж предшествовал ей, как и прежде. Джервес стоял на её пути и встретил её, когда она подошла.

– Представьте меня, – сказал он Дензилу командным тоном.

Дензил посмотрел на него, слегка напуганный сдавленной страстью в его голосе.

– Конечно. Принцесса, простите меня! – Она остановилась с молчаливой грацией и вниманием. – Позвольте мне представить вам моего друга, Армана Джервеса, самого известного художника во Франции; Джервес, принцесса Зиска.

Она подняла свои глубокие тёмные глаза и устремила на него пристальный взгляд, и когда он смело его встретил с каким-то дерзким восхищением, то вновь ощутил то странное головокружение, которое прежде уже раз напугало его. В ней было нечто странным образом знакомое; слабые ароматы, которые, как казалось, исходили от её одежд, блеск скарабея на её груди с драгоценными камнями на крыльях, странный свет инкрустированной изумрудами змеи в её волосах; и более, гораздо более знакомым, чем эти безделушки, было звучание её голоса – сладостное, проникновенное, серьёзное и призрачное.

– Наконец-то мы встретились, монсеньор Арман Джервес! – проговорила она медленно и с изящным наклоном головы. – Но я не могу смотреть на вас, как на незнакомца, поскольку так давно вас знаю – духовно!

Она улыбнулась странной, ослепительной и одновременно таинственной улыбкой, и что-то дикое и сладострастное, казалось, разожгло кровь Джервеса, когда он коснулся её маленькой ручки, отягчённой огромными египетскими драгоценностями, которую она грациозно подала ему.

– У меня тоже есть ощущение, что мы с вами встречались! – сказал он. – Быть может, в моём сне – во сне о красоте, которой никогда прежде не видал в жизни до сего дня!

Голос его потонул в любовном шёпоте, но она в ответ ничего не сказала, ни вид её не выказал никакого выражения удовольствия или обиды. И всё же через сердце молодого Дензила Мюррея прошёл внезапный укол ревности, и впервые в жизни он осознал, что и между мужчинами, равно как и между женщинами, может возникнуть то, что называется «мелочной завистью» к вероятному сопернику, а также неуклюжее желание затмить такового во всех аспектах внешности, одежды и поведения. Его взгляд задумчиво остановился на высокой, мускулистой фигуре Джервеса, и он отметил его прекрасное телосложение и гибкость с раздражением, которого сам же устыдился. Он знал, несмотря на собственную несомненную красоту, которая отличалась в ту ночь преимуществом богатства выбранного им флорентийского костюма, что вокруг Джервеса витало определённое очарование, бывшее врождённым, – особенность поведения, которая заставляла его выглядеть колоритно в любое время; и что даже когда великий французский художник гостил у него в Шотландии и по случаю нарядился в несколько мешковатый твидовый костюм, люди не могли не заметить, что единственным мужчиной, которому когда-либо удавалось придать твиду художественный вкус, был Арман Джервес. В белом наряде бедуина, который он теперь носил, он выглядел самым лучшим образом; какая-то неугомонная страсть прорывалась сквозь его взгляд и губы, придавая ему вид дикаря, под которого он нарядился, и когда он склонился к руке принцессы Зиска и поцеловал её со странной смесью легкомыслия и благоговения, Дензил вдруг начал думать, насколько любопытной была схожесть этих двоих! Сильный мужчина и прекрасная женщина – оба имеют много общего даже в физической форме: одинаковые тёмные прямые брови, одинаковые полудикие-полунежные глаза, те же грациозные изгибы фигуры, та же особенная лёгкость движений, – и всё же они были очень разными и одновременно похожими. То была не «фамильная схожесть», а выражение лиц или «родство», существующее между расами и племенами; и если бы молодой Мюррей не знал, что его друг Джервес был провансальским французом, и если бы равным образом не предполагал, что принцесса Зиска была русского происхождения, то счёл бы их обоих коренными уроженцами Египта самой чистой крови и высочайшей касты. Он был так поражён этой мыслью, что чуть не высказал её вслух, когда вдруг услышал, как Джервес смело приглашает принцессу на все танцы и, очевидно, собирается написать лишь её имя под всей длинной бальной программой; это была дерзость, которая отрезвила Дензила, заставив его подняться на защиту своих прав.

– Вы же обещали мне первый вальс, принцесса, – сказал он, покраснев.

– Верно! И вы его получите! – отвечала она с улыбкой. – Монсеньору Джервесу достанется второй. Музыка звучит очень заманчиво, не пора ли нам войти внутрь?

– Мы портим весь эффект вашего появления, когда вот так толпимся вокруг, – сказал Дензил, глядя несколько угрюмо на Джервеса и прочих окруживших её мужчин. – И, кстати, вы так и не объяснили нам, что за образ избрали на эту ночь; какая-то великая королева прошлого, конечно?

– Нет, я не питаю любви к знати, – отвечала она. – Я сегодня оживший образ некогда известной и весьма неподобающей персоны, которая носила половину моего имени, – танцовщицы прошлого, известной как Зиска-Чаровница, – фаворитки в гареме великого египетского воина, о котором рассказывает такая забытая легенда, как «Могущественный Аракс».

Она остановилась; её воздыхатели, очарованные звучанием её голоса, все хранили молчание. Она остановила взгляд на Джервесе и, обращаясь только к нему, продолжила:

– Да, я «Чаровница», – сказала она. – Она была, как я говорю, «неподобающей» личностью, или, вероятно, таковой бы её сочли англичане. Потому что, знаете ли, она никогда не была замужем за Араксом!

Это объяснение, данное с самой скромной наивностью, вызвало смех у слушателей.

– Это не сделало бы её «неподобающей» во Франции, – весело сказал Джервес. – Она бы только стала ещё более интригующей.

– Ах! в таком случае современная Франция – в точности как древний Египет? – спросила она с улыбкой. – А французы могут, вероятно, оказаться подобными Араксу количеством их любовниц и измен?

– Я бы сказал, что моя страна населена абсолютными его копиями, – отвечал Джервес весело. – Был ли он выдающейся личностью?

– Был. Древние легенды гласят, что он был величайшим воином своего времени; как и вы, монсеньор Джервес, величайший художник.

Джервес поклонился.

– Вы мне льстите, прекрасная Чаровница! – сказал он. Затем вдруг, как только странное имя сорвалось с его губ, он отпрянул, будто ужаленный, и на секунду показался ошеломлённым.

– Вас что-то беспокоит, монсеньор Джервес? – спросила она.

Брови его сошлись в одну хмурую линию.

– Ничего… жара… воздух… пустяки, уверяю вас! Вы не присоединитесь к танцующим? Дензил, музыка вас призывает. Когда ваш вальс с принцессой закончится, я потребую своей очереди. А пока… au revoir!8

Он стал в стороне и пропустил маленькую группу людей: принцессу Зиска, двигавшуюся с её летящей бесшумной грациозностью, Дензила Мюррея за ней, маленького нубийца с опахалом перед ними и всех остальных порабощённых воздыхателей этой неповторимо привлекательной женщины, столпившихся вместе в хвосте. Он наблюдал за небольшим кортежем напряжённым, мрачным взглядом, пока в самих дверях между лоджией и бальной залой принцесса не обернулась к нему с улыбкой. Над всеми промежуточными головами их глаза встретились в некой вспышке обоюдного понимания! Затем, когда прекрасное лицо исчезло, как свет растворяется в других огнях, Джервес, оставшись один, тяжело опустился в кресло и смутно уставился на искусный узор толстого ковра под ногами. Проведя рукою по лбу, он отнял её, мокрую от капель пота.

– Что это со мной? – пробурчал он. – Не заболел ли я, не пробыв и сорока восьми часов в Каире? Что за вздор у меня в голове? Где я её прежде видел? В Париже? Санкт-Петербурге? Лондоне? Чаровница!.. Чаровница!.. Что это имя значит для меня? Зиска-Чаровница! Это как название романа или цыганской песни. Ба! Я, должно быть, сплю! Её лицо и глаза мне отлично знакомы; где, где же я видел её и разыгрывал перед ней безумного глупца прежде? Не была ли она моделью в какой-нибудь студии? Может, я случайным образом видел её во времена её бедности; и не взывает ли её образ к живым воспоминаниям, несмотря на изменившуюся внешность? Мне знаком даже аромат её волос… он будто пробирается прямо в мою кровь… он меня отравляет… шокирует меня!..

Он подпрыгнул, яростно рванувшись, затем через минуту сел обратно и снова уставился в пол.

Весёлая музыка из зала плясала перед ним в воздухе сладостным, отрывочным эхом, а он ничего не слышал и ничего не видел.

– Бог мой! – сказал он наконец, задержав дыхание. – Возможно ли, чтобы я влюбился в эту женщину?

Глава 3

Внутри бального зала веселье уже приближалось к своей наивысшей точке. Это может прозвучать банально, но всё-таки несомненно то, что карнавальный костюм придаёт особенный шарм, свободу и яркость празднествам такого рода; и мужчины, которые в обычном унылом чёрном фраке были бы молчаливы и консервативны в своём поведении, отбрасывают прочь привычную замкнутость, когда стоят в блестящих нарядах, соответствующих какой-нибудь яркой эпохе, когда платье в равной степени олицетворяло искусство и моду; и в них они не только выглядят наилучшим образом, но ещё как-то ухитряются подобрать и манеру поведения к костюму и быть вежливыми, остроумными и изящными до такой степени, которая иногда заставляет их родственников удивляться и размышлять о том, почему это они стали вдруг такими интересными. Немногие читали «Перекроенного портного» с пониманием и пользой для себя, поэтому и не знают, как не знал и Тюфельсдрок, что «общество основывается на Ткани», то есть, что человек в значительной степени подстраивает своё поведение под одежду; и что раз костюм эпохи Людовика V или Людовика VI вдохновил на изящные манеры и научил женщин этикету, то точно так же и наряд нашего XIX века вдохновляет на бесцеремонное поведение и на краткую форму разговора, которые, однако, честны и не льстят слабому полу.

Гораздо больше любовных приключений бывает на костюмированном балу, чем на обычном; и многочисленны были пары, что прогуливались по коридорам и террасам «Джезире Палас», когда, после первой дюжины танцев обнаружилось, что самая прекрасная из всех полных лун поднялась над башнями и минаретами Каира, осветив каждый видимый предмет чистым блеском, как днём. Тогда всё это стало похоже на средневековье, когда воины и знать прогуливались с мифическими богинями и старомодными крестьянами Италии и Испании; также дерзкие «тореадоры» были уличены в нашёптываниях на ушко знатным королевам, а клоуны пойманы за любовным флиртом с невероятными девушками-цветочницами со всех стран мира. Потом сер Четвинд Лайл со своим пузом, скрывавшимся в недрах униформы Виндзора, которую для него изготовили два-три года назад, самодовольно вышагивал туда-сюда в лунном свете, наблюдая за своими двумя «девочками», Мюриэл и Долли, которые работали над определёнными «подходящими» женихами; затем леди Фалкворд, боязливо и чудно наряженная в герцогиню Гейнсборо, бродила туда и сюда, флиртуя с мужчинами, покачиваясь, хихикая, пожимая плечиками, помахивая веером, – и в целом вела себя так, будто была семнадцатилетней девицей, только что отпущенной из школы на каникулы. И потом почтенный доктор Максвелл Дин, несколько утомлённый энергичным скаканьем в «уланах», вышел на прогулку, чтобы подышать воздухом, обмахиваясь своей кепкой на ходу и внимательно прислушиваясь к каждому случайному слову или фразе, касались они его или нет. У него были особые теории, и одна из них, как он мог бы вам сказать, заключалась в том, что если вы подслушали замечание, очевидно не предназначенное вам, то не беспокойтесь, поскольку так было «предопределено», чтобы вы в этот самый момент, намеренно или непредумышленно, оказались соглядатаем. Причина этого, как он обычно доказывал, всегда раскрывается в дальнейшем. Известное высказывание «слушатели никогда не слышат ничего хорошего о себе» было, заявлял он, самым смешным афоризмом. «Вы подслушиваете то, что другие говорят, и вы их слышите. Очень хорошо! Может случиться, что вы услышите, как вас оскорбляют. Что тогда? Ничто не может быть лучше для вас, чем подобное оскорбление, так как вам предоставляется двоякое наставление: это и предупреждение о врагах, которых вы, быть может, считали друзьями, и разоблачение высокомерного мнения, какое вы, возможно, имели по поводу собственной персоны или способностей. Прислушивайтесь ко всему, если вы мудры, как всегда делаю я. Я опытный и умелый слушатель. И я никогда не слушал напрасно. Вся информация, какую я раздобыл посредством подслушивания, хоть и казалась поначалу несвязной и беспорядочной, но вписалась в мою жизнь, как отдельные кусочки головоломки, и оказалась в высшей степени полезной. Где бы я ни был, я всегда держу уши широко открытыми».

С подобными только что озвученными взглядами жизнь была всегда чрезвычайно интересной для доктора Дина – он ничего не находил скучным, даже разговор с индивидуумом, известным как Балда. Балда представлялся ему столь же любопытным явлением природы, как эму или крокодил. И когда он поднял свою умную маленькую физиономию к глубоким тёплым египетским небесам и вдохнул воздух, обнюхивая его, будто это была гигантская бутылка духов, только что откупоренная для его особенного наслаждения, он улыбнулся, заметив Мюриэл Четвинд Лайл, стоявшую в совершенном одиночестве в конце террасы, наряженную в булонскую торговку рыбой и бросавшую свирепые взгляды вслед поспешно удалявшегося «Белого гусара», бывшего не кем иным, как Россом Кортни.

«Как же смехотворно выглядит булонская торговка рыбой в Египте, – прокомментировал про себя доктор Дин. – Исключительно! Неуместность, особенно характерная семейству Четвинд Лайлов. Этот костюм молодой женщины похож на рыцарство её отца – фиглярство, фиглярство, фиглярство!» Вслух же он сказал:

– Отчего вы не танцуете, мисс Мюриел?

– О, я не знаю, я устала, – сказала она жалобно. – Кроме того, все мужчины вертятся вокруг этой женщины, Зиска, они как будто потеряли от неё головы!

– Ах! – И доктор Дин потёр руки. – Да, возможно! Что же, она несомненно прекрасна!

– Я этого не вижу! – И Мюриэл Четвинд Лайл вспыхнула от внутренней ярости, которую не могла высказать. – Это скорее то, как она одета, чем её вид. Никто не знает, кто она, но им, кажется, всё равно. Все они кружатся, словно безумцы, вокруг неё, и тот человек – тот художник, который приехал сегодня, Арман Джервес, – кажется самым безумным из всех. Вы заметили, сколько раз он с ней танцевал?

– Я не мог этого не заметить, – отчётливо проговорил доктор Дин, – потому что ещё никогда не видел ничего более изящного, чем их совместный танец. В физическом плане они кажутся созданными друг для друга.

Мюриэл презрительно рассмеялась.

– Вы бы лучше рассказали об этом мистеру Дензилу Мюррею – он теперь в весьма дурном настроении, и это ваше замечание его бы не улучшило, скажу я вам!

Она резко оборвала речь, поскольку красивая девушка, наряженная греческой весталкой, в белом и с венком из серебристых миртовых листьев вокруг головы вдруг подошла и коснулась плеча доктора Дина.

– Могу я с вами поговорить одну минуту? – спросила она.

– Моя дорогая мисс Мюррей! Конечно же! – И доктор сразу же подошёл к ней. – В чём дело?

Она прошла рядом с ним несколько шагов молча, в то время как Мюриэл Четвинд Лайл лениво направилась прочь от террасы и вновь вошла в бальный зал.

– В чём дело? – повторил доктор Дин. – Вы выглядите встревоженной; ну же, расскажите мне всё!

Хелен Мюррей подняла взгляд – мягкие фиолетово-серые глаза, которые лорд Фалкворд назвал восхитительными, были заполнены слезами, – и остановила его на лице старого мужчины.

– Я хотела бы, – сказала она, – я хотела бы, чтоб он никогда не приезжал в Египет! Я чувствую, будто некое великое несчастье надвигается на нас! Правда, я так чувствую! О доктор Дин, вы видели моего брата сегодня?

– Видел, – ответил он и замолчал.

– И что вы думаете? – спросила она нетерпеливо. – Как вы объясните его отстранённость. Его грубость даже по отношению ко мне?

И слёзы брызнули и полились, несмотря на её попытки удержать их. Доктор Дин остановился и взял обе её руки в свои.

– Моя дорогая Хелен, бесполезно вот так переживать, – сказал он. – Ничто не может остановить приближение Неизбежного. Я наблюдал за Дензилом, я наблюдал за вновь прибывшим Арманом Джервесом, я наблюдал за таинственной Зиска и я наблюдал за вами! Что же, каков вывод? Неизбежное – просто непреодолимое Неизбежное. Дензил влюблён, Джервес влюблён – все влюблены, кроме меня и ещё одной персоны! Это целая паутина зла, а я – неудачливая мошка, которая бессознательно попала в самую её середину. Но паук, моя дорогая, – тот паук, который двигает паутиной в первой инстанции, – это принцесса Зиска, и она не влюблена! Она – та самая ещё одна персона. Она влюблена не более чем я. У неё что-то иное на уме – я не знаю точно, что это, но это не любовь. Исключая её и меня, весь отель влюблён – и вы влюблены!

Хелен выдернула свои руки из его пожатия и густо покраснела.

– Я! – заикалась она. – Доктор Дин, вы ошибаетесь…

– Доктор Дин никогда не ошибается в любовных делах, – гордо заметил самодовольный мудрец. – А теперь, дорогая моя, не обижайтесь. Я знал вас и вашего брата с тех времён, когда вы остались одинокими детьми-сиротами; если я не могу говорить с вами откровенно, то кто же тогда может? Вы влюблены, маленькая Хелен, – и очень неосмотрительно – в мужчину по имени Джервес. Я часто о нём слышал, но никогда с ним прежде не встречался до этой ночи. И я его не одобряю.

Хелен побледнела так же стремительно, как до этого покраснела, и лицо её в свете луны выглядело очень печальным.

– Он гостил у нас в Шотландии пару лет назад, – сказала она мягко. – Он был таким приятным…

– Ха! Не сомневаюсь! Он тогда закрутил нечто вроде любви с вами, я полагаю. Могу с лёгкостью его за этим представить! Возле вашего дома есть приятная романтичная деревушка – как раз там, где бежит река и где я поймал пятнадцатифунтового лосося лет пять назад. Ха! Ловля лосося – весьма здоровое занятие; гораздо лучше, чем влюбляться. Нет-нет, Хелен! Джервес для вас недостаточно хорош, вы достойны гораздо лучшего мужчины. Он говорил с вами сегодня?

– О да! И танцевал со мной.

– Ха! Сколько раз?

– Один.

– А сколько раз с принцессой Зиска?