Помоги проекту - поделись книгой:
<Из Эза в Париж, июнь 1915>
Милый Максимилиан Александрович, что ж Вы так слабы и податливы по отношению к Дилевскому? Касательно пития, игры и прочих страстей — это одне отговорки. Здесь тишь и благодать. Спросите его — где станок, где карточки, и Вы сразу все поймете. Будьте с ним беспощадны.
Я встретил здесь Архипенко[56] с женой. Он застрял в Ницце, и денежные дела его весьма неважны. Дал ему ваш адрес, сказав о деньгах «Мира искусств»[57]. Он собирается писать Вам.
Был в Ницце всего раз, но нагляделся вдоволь. Бывший городской голова Тулы продает газеты, собирает на сертук, чтоб поехать поставить в Monte-Carlo 5fr. Оказывается, четыре года тому назад приехал провести месяца два на солнышке. Отставной генерал ходит во фраке, в женском парике и в шляпе с страусовыми перьями. Иногда у него верх мужской, но на брюки надета юбка, которую он, проходя мимо полицейских, в страхе задирает.
Жду очень, когда вы бросите все живые и мертвые души и уедете. Страшно рад за Маревну. А касательно Флоренского и чтения примечаний еще раз представил себе, как Вы, несколько грузно и тяжело дыша, но все подпрыгивая, входите в порядочный дом. Хозяин — пожалуйста, пройдите в кабинет. Вы — а у вас есть гигантские шаги или трапеции, пара девизчиков и филологическое изысканьице?
Пишите. Борису Викторовичу <Савинкову> передайте привет.
Впервые — Страницы, 97. Подлинник — ФВ, 8
<Из Эза в Биарриц,> 19-го июля <1915>
Милый бивол, вот Вы снова пасетесь в горах. Хорошо ли? Напишите, были Вы в розовой рубашечке, когда Маревна привела к Вам консула. Также не было ли в газете «Avenir de Biarritz» соответствующего извещения?
Стыдитесь, голые уроды!
Борис Викторович еще до Вашего письма анекдотически предчувствовал Ваше пребывание в прекрасной вилле[58]. В особенности смаковал встречу Маревны с г-жой Цейтлин[59]. Жаль, если она не состоится.
Я совершенно отупел. Флоренский лежит на ночном столике, нечто вроде «Вся Москва». Беме[60] не одолел еще, а Штернер[61] забавляет как трапеции. Но жарко. Читаю «Petit Nicois». Вчера была передовая статья на тему о запахах немцев. Автор уверяет, что немки издают особый, невыносимый запах и что в школе парты, на которых сидели немцы, приходится сжигать. Сегодня — военная. Доказывается, что все равно, где русские — в Галиции, в Польше или в Москве, важно, что они сражаются с немцами. Остальное детали. Чтение весьма подкрепляющее.
Но я уже сильно тоскую о Париже и жду конца августа, когда выберусь отсюда.
Что Вы делаете, т. е. рисуете, пишете стихи или просто. Пришлите стихи и пишите.
Катерина Оттовна и Тихон[62] кланяются.
Видали ли три стихотворения, которые я послал Маревне? Когда думаете уезжать из Биаррица и куда?
Впервые — Звезда. 1996, № 2. С.161. Подлинник — ФВ, 13–14.
В конце письма приводится стихотворение «Где-то в Польше» из «Стихов о канунах».
<Из Эза в Биарриц,> 11-го <августа 1915>
Милый бивол, очень жалко стало мне Вас. Все, о чем пишете, легко себе представляю и Фокса с этой стороны знаю хорошо. Так неминуемо должно было приключиться. Обидно, право, что Вы не побыли там один и не писали стихов. Теперь, верно, приедут хозяева и также подгадят слегка Вам жизнь. Когда думаете приехать в Париж? Я буду там в первых числах сентября. Вот только с деньгами у меня плохо. За 100 рублей две недели тому назад платили 170 fr, теперь, верно, еще меньше.
Я почти все время ничего не делаю. Купаюсь почти с отвращением в горячем море и жарю тыквы. Перевел только еще ряд баллад Вийона[63], вместе получилось около 25 — целая книжка. Веду разговоры с юными португальцами[64] об издании своих стихов, но пока что ничего определенного. Получаете ли Вы письма из России? Каковы там настроения и думы? По газетам судить ведь нельзя. Каковы настроения литературной публики, есть ли серьезный внутренний перелом к войне, если что-либо знаете, об этом напишите обязательно.
Как Ваши Гаккебуш[65] — <2 слова нрзб>.
Вчера перечитал вновь Ваши стихи в «Р<усской> Мысли»[66]. Очень хорошо. Жалко, если не выполните намерения и не издадите осенью сборника. Такие стихи должны найти отклик, в особенности теперь, когда Россия начинает заслуживать высокий и духовный чин — в войне побеждаемого.
Что ж, великий молчальник, пишите чаще. Очень рад всегда письмам Вашим.
Может быть, скоро увидимся.
Впервые — Страницы, 97–98. Подлинник — ФВ, 6.
<Из Эза в Биарриц,> 23-го <августа 1915>
Милый паппа Силен[67], вчера получил от Фокса очень радостную открытку из Испании. Рад за нее и за Вас. Теперь, думаю, живя как <1 слово нрзб.>, Вы начнете писать стихи, жду их с нетерпением.
Я собираюсь в первых числах сентября в Париж, поэтому здесь какое-то неопределенное состояние — и все настроения разбрелись, хорошо только стало купание в осеннем море.
Борис Викторович <Савинков> все еще в Ницце, звал меня туда, но до сих пор не собрался я. Как-то нет настроения говорить с ним, да к тому же только вчера закончилась моя неделя «о кухне».
Вчера получил газеты русские. Страшное впечатление производит все, что там делается. И какое-то двойственное. Но одно несомненно — ни победа, ни поражение сами по себе не могут дать внутреннего перерождения, для этого нужно еще что-то, что не знаю. Поражение даст, м.б., «свободы» etc, но вызовет жажду победы, жажду мщения и ненависть. Россия захочет быть внешне сильной, с каждым годом все теряя свою единую и подлинную силу. Есть в этом что-то неизбежное.
Когда думаете быть в Париже? Очень соскучился и рад буду с Вами даже всю ночь пробродить. Пишите пока сюда.
Впервые — Звезда. 1996, № 2. С.164. Подлинник — ФВ, 12.
К письму приложены написанные в июле-августе 1915 г. стихотворения «Вчера на улице шальная девка…» и «После родов», включенные в книгу «Стихи о канунах».
<Из Эза в Биарриц,> 1-го сентября <1915>
Большое спасибо за стихи[68]. Они мне очень близки и дороги. Все это приходило не раз. В особенности хороша середина, насчет причитываний и побоев, здесь всё мысленное начала и конца — преображено в настоящее. Больше всего поразило и подействовало на меня слово «хозяин» — оно здесь страшно сильно и как-то значительно. Почему прислали всего одно? Пришлете другие? Много ли пишете?
Русские газеты оставляют на меня все более впечатление страшное и непонятное. Рядом с известиями вроде след<ующих>, что два уезда со скотом, тщетно ища пастбищ и воды, шли месяц от Холма до Кобрина или что еврейские «выселенцы» в так наз<ываемых> «блуждающих» поездах два месяца ездят со станции на станцию, п<отому> ч<то> их нигде не принимают (часть послана в город Перекоп в Крыму), — бега, скоро открываются театры, какое-то издательство выпускает поэзы Игоря Северянина[69] на «папье Монне» (так напечатано[70]) в 100 экз<емплярах> по 10 целковых каждый, а «Универсальная библиотека» распространяет «Битва при Триполи, пережитая и воспетая Маринетти[71], под редакцией и в переводе Вадима Шершеневича[72]». Что это все? Ремизовщина? И смирение Руси не кажется ли минутами каким-то сладким половым извращением, чем-то вроде мазохизма?
Я со дня на день жду денег, а ежели получу достаточную сумму, укачу в Париж. Там Дилевский верно собирается через неск<олько> дней сюда! Что и где Маревна?
Очень жалко Вас за переводы Верхарна[73] — это неприятные и дурные стихи. Я перевел здесь фаблио 13 века «О трех рыцарях и рубахе»[74] — отдохнул от себя на нем. Когда встретимся, прочту. Посылаю два стихотворения[75], из них второе немного подходит по состоянию к Вашему «России».
Пишут ли Вам что-нибудь из России любопытного? Пишите мне в Париж, 155, B-d Montparnasse. Во всяком случае через неделю рассчитываю там быть.
Впервые — Страницы, 98. Подлинник — ФВ, 16–17.
<Из Эза в Биарриц,> 14-го <сентября 1915>
Милый бивол, завтра еду наконец в Париж. Все время пребываю в исключительно мерзком состоянии. Во-первых, хвораю (все сердце болит), далее, сижу без денег и без надежды на оные. Приеду в Париж, Бог даст, с двумя су на трам. Думаю из Парижа в отчаянии писать хоть корреспонденции о скверном запахе молодых немок (любимая тема местной газетки). Надо во что бы то ни стало подработать хоть сто франков. С моей книгой дела не лучше, чем с Болгарией[76] и, надо думать, ничего не состоится. От Фокса получил скулящие открытки, но из Парижа напишу вам подробнее.
Отчего не пишете? Над чем работаете? Пришлите новые стихи, если таковые имеются.
Посылаю вам стихотворение, оно должно заканчивать книгу[77]. Ряд знакомых строчек из старого, выкинутого стихотворения. Напишите, понравилось ли Вам.
Пишите теперь на B-d Montparnasse 155. Жду писем.
Впервые — Страницы, 99. Подлинник — ФВ, 7.
<Из Парижа в Биарриц, 16–17 сентября 1915>
Милый Максимилиан Александрович, вот я и в Ротонде[78]. Пока что зябну и внешне и душой. Фокс как всегда жив и внушителен. Вчера кинулся мне на шею в столовой, чем смутил всепристойных дам.
Вчера видал Бориса Викторовича <Савинкова> — я уже писал вам как-то, что мне теперь трудно с ним. Я сейчас (да, пожалуй, и всегда) слишком неуверен и истомлен, чтобы общаться с людьми, выраженно противоположными себе. От него мне не только жутко, но и неприлично, а противопоставлять себя не хочется — не то лень, не то сил нет.
Вчера говорили с ним о происходящем теперь в России — и на войне и внутри ея. Все это мучительно и очень страшно, но по-иному, чем ему, мучительно. Он из породы врачей, а я — вы, миллионы других, мы — те близкие, которые то с надеждой, то с ужасом и, в конце концов, с каким-то отвращением слушают: «Будете давать-принимать перед обедом столько-то»…
Перед отъездом Тихон, Катер<ина> Оттовна, Иринка (дочка ея)[79] и я отправились в горы на несколько дней. Было хорошо, пахло чобром и мятой, напоминало мне плоскогорье Чатыр-Дага. Но нас нигде не хотели пустить ночевать, даже ребенка, и под конец нам пришлось нести Иринку 10 километров на руках. Чуть не пали. Я не знаю, любите ли Вы Герцена — помните его статьи о Belle France[80] — я их часто вспоминаю. Я не люблю теперешней Франции, обедов за 2fr.25 и законов Dalbiez[81]. И Париж на этот раз особенно ясно мне показался пустым островом — он вне Франции и он больше мой, Ваш, Маревны, Риверы[82], Модильяни[83], чем всех этих комми от Кайо[84] до Мерсеро[85]. Тошно от них.
Бродя, зашли в деревушку итальянского типа, на площади перед церковью играли мальчишки, вечерело. На церкви солнечные часы, стертые, на фасаде романском и издевка закатного уходящего солнца —
Вы помните нашу беседу о «бунте против Божества» — там и он смирился. Не обрел Его в себе, но покорился, как злому хозяину подыхающий пес. Мне кажется, что я начинаю примиряться с миром, но это не радость, даже не мудрость, а какая-то великая сонливость.
Вот видите, до чего дошел или, вернее, досидел Ваш ленивец?
Пишите и присылайте стихи. Получили ли мое «Представление»?[87]
Я весь в безысходном поиске заработка и пр<очей> скуке. Пока ничего не выходит.
До свиданья.
155, B-d Montparnasse.
Впервые — Страницы, 99-100. Подлинник — ФВ, 22–23.
<Из Парижа в Биарриц, сентябрь 1915>
Милый Максимилиан Александрович, сегодня получил Ваше письмо из Eze’a. С Парижем я освоился, но жить здесь теперь не очень легко.
Вести из России были ошеломляющие и перед ними душа — шатка. Сегодня газеты более спокойны о русских делах. Публика здесь томится и бедствует. Единственное, что успокаивает, это Париж (без людей), дождь и туманно.
В Ваших последних стихах о войне (Богаевскому[88] и др.) слишком много непозволительного холода. И это странно теперь как раз. Насколько более потрясают «В эти дни» и др. «Пещера нимф» мне нравится. Что еще написали?
На днях прочел в Сев<ерных> 3<аписках> стихи Цветаевой новые[89] — они очень хороши. Она бесконечно повзрослела. Где она теперь? Имели ли вести от нее?
Посылаю свое последнее стихотворение. С книгой все неопределенно. Ищу работы, пока безуспешно.
У Маревны день на день непохож — то бодра, то настоящая хворая тварь[90].
На днях напишу больше. Пишите.
Впервые — Страницы, 100. Подлинник — ФВ, 25.
<Из Парижа в Биарриц,> 27 <сентября 1915>
Дорогой Максимилиан Александрович, отчего Вы молчите? Я посылаю Вам отсюда уже третье письмо. С Маревной очень тяжело. Она разнервничалась до крайности, никто не может с ней общаться. В здешней обстановке разыгрываются сцены, которые прямо напоминают Достоевского. Я провожу с ней полдня, к счастью, я теперь очень сдержан и у нас довольно гладко все идет. Но иногда третий кто-нибудь… Впрочем, Вы знаете все это. Во-первых, ей надо к доктору, во-вторых, конечно, деньги, хоть немного.
Я прочел статью Бор<иса> Викт<оровича>, которую вы прислали[91]. Это очень дурно, первая половина, о том, что думал художник, когда его убивали, — просто пошлость, вторая о рабочих Марселя и Лиона и о Belle France — глупость. Это вроде «То, чего не было»[92]. Так писать вообще нельзя, а теперь как-то стыдно даже.
Столько сейчас тяжелого у каждого, что нельзя слушать ни «Echo de Paris», ни Ропшиных. Может, они все честные и милые, но Иванов, Schmidt и Durand умирают — понимаете!
Но какое счастье, что мы, русские, более всех «униженные и оскорбленные». Хоть что-то человеческое сохранилось, как искры на ветру. Чуть-чуть осмысленнее жизнь страданием.
Что Вы делаете? Пишете ли? Я жду еще Ваших стихов.
Поделиться книгой: