Помоги проекту - поделись книгой:
Прошло около семи часов, и наступил уже вечер, когда мы нашли свой дивизион. Там я и узнал, к своей радости, что прежняя дорога действительно оказалась снова занятой русскими. Так что новый маршрут был разведан как никогда вовремя.
Назад вместе со всем дивизионом мы двигались гораздо медленнее. Ночью окружающий ландшафт предстает иначе, чем днем, и я, следуя во главе колонны, не раз предавался раздумьям — следует ли принять влево, или более правильнее будет ехать вправо? Остатки горючего приходилось экономить, и нам доставалось, когда мы преодолевали песчаные или заболоченные участки. То и дело какая-нибудь машина застревала, и солдаты были вынуждены вытаскивать ее буквально на руках.
В полдень наконец-то появился командный пункт полка. Нас еще не ждали, и все были несказанно рады нашему появлению. Полковник Хансен от всей души похвалил меня и заявил, что при случае обязательно представит меня к награде.
К югу от деревни Божино мы переправились через Березину, потеряв здесь три дня, чтобы завоевать плацдарм на другом берегу реки. Русские подтянули сюда значительные силы и упорно оборонялись. За четырнадцать дней Восточного похода нам пришлось научиться работать лопатой. Редко когда удавалось оборудовать командный пункт на поверхности земли. По большей части приходилось вырывать глубокие узкие норы. Теперь даже для сна мы постоянно копали узкие окопы и прятались под землей, поскольку в воздухе то и дело проносились осколки от снарядов. Русская артиллерия стреляла часто и метко.
Дальше наш путь шел к Днепру. Длящийся часами дождь как бы предупреждал о том, что нам здесь еще предстоит пережить. Мы буквально вязли в жидкой грязи, а небольшие глинистые холмы превращались в почти непреодолимые препятствия. Уже первая сотня грузовиков, следовавших по единственной дороге, оставляла после себя ямы в метр глубиной, в которых тонули шедшие за ними машины. Их постоянно приходилось вытаскивать, и это давалось с большим трудом.
Заботливо заготовленные заранее «гибкие колейные покрытия» давно утонули в грязи, и мы вынуждены были рубить молодые деревца, чтобы вымостить ими проезжую часть.
Тем не менее наши части хотя и очень медленно, но все же продвигались вперед. Рессоры у машин не выдерживали и ломались так часто, что вскоре у нас осталось не так уж и много автомобилей, способных выдержать подобную нагрузку. За весьма короткое время взятые с собой запасы стальных рессор были израсходованы, и мы встали перед проблемой, где раздобыть новые. Рассчитывать на брошенные противником грузовики, сиротливо стоявшие на обочине, не приходилось, поскольку каждая проходящая мимо воинская часть старалась снять с них все, что можно. Через короткое время от этих машин оставались лишь непригодные останки, и позже вдоль русских дорог стояли тысячи таких автомобильных скелетов.
Южнее города Шклов после короткого боя мы переправились через Днепр. Однако намеченная командованием дорога оказалась непроходимой, и большая часть нашей дивизии вынуждена была перебираться через реку севернее по наспех возведенному понтонному мосту. В этот момент до нас дошла ужасная весть о том, что единственная саперная рота, остававшаяся для обеспечения нижнего моста, ночью подверглась нападению русских. Кровавой бойни удалось избежать лишь двум солдатам, которые и рассказали о разыгравшейся трагедии. Картина боя говорила сама за себя, давая понять, с какими ожесточенными сражениями нам придется столкнуться здесь, на Востоке.
Почти не встречая сопротивления, мы проследовали поселок Сухари и вступили в город Чериков. После Брест-Литовска это был первый крупный населенный пункт, в котором мне довелось побывать. Кроме горстки каменных зданий в центре поселка, который по своей протяженности вполне можно было назвать городом, везде виднелись типичные для России деревянные избы. Часть улиц оказалась даже мощенной, правда давно у нас забытыми средневековыми булыжниками. Бросалось в глаза изобилие на улицах громкоговорителей, что смотрелось диковато. Они были развешаны на столбах и воротах через каждые двести метров. Во всем городе только в одном доме, как пережиток былой роскоши, обнаружился старенький электромагнитный громкоговоритель, но и он являлся частью общегородских коммунальных услуг. До самой Москвы я нигде не увидел ни одного частного радиоприемника.
Для удобства во время этого военного похода я носил любимые солдатами сапоги с коротким голенищем или старые охотничьи сапоги из личного гардероба. По крайней мере, хоть одна пара обуви у меня всегда была сухой. Однако клейкость навоза, который попадался под ноги не только на полях, но и на дорогах, оказалась для подметок моих охотничьих сапог слишком серьезным испытанием. Между тем сапожная мастерская нашего полка находилась бог знает где, и я вынужден был заняться поиском сапожника. В противном случае мне пришлось бы браться за иголку самому.
Искомого мастера я обнаружил на окраине Черикова. Судя по всему, частника. Через маленькую прихожую дверь вела в единственное большое помещение избы, где собралась вся семья, причем хозяин дома восседал на своем рабочем месте у окна. Договориться с ним удалось с помощью пачки сигарет и буханки немецкого солдатского черного хлеба. Мне поставили табуретку, я снял свои сапоги, и мастер принялся за работу — обстукивать и прошивать их.
«Инструмент у представителей данной профессии во всех странах одинаковый», — подумал я.
Во всяком случае, молоток и игла, сапожный нож и шило, крученые нитки, треножник и деревянные колодки были в точности такими же, как в какой-нибудь маленькой сапожной мастерской в Германии. Только эти были немного беднее и более поношенными.
У меня появилась возможность оглядеться. Один угол занимала громадная, почти два метра в высоту каменная печь с открытой топкой. Наверху на не поддающихся определению обрывках покрывал лежало трое маленьких детей, старшему из которых было лет десять. Перед печкой стояла слегка покосившаяся скамья, у стенки — огромная кровать, а под висящей поношенной одеждой прямо на полу на соломенном матраце лежала старая бабуля. Рядом виднелся небольшой деревянный топчан, на котором в беспорядке была разбросана старая одежда вперемешку с пучками соломы. На топчане, прижавшись друг к другу, по-турецки сидело еще два ребенка, не сводя с меня глаз. Они испуганно отвернулись, когда я посмотрел на них.
Широкие щели в деревянном полу указывали на ветхость постройки. Несмотря на июльскую жару, окна были плотно закрыты и, судя по запаху, стоявшему в помещении, много дней не открывались. Стены украшали только пестрый плакат, а также несколько помятых и наполовину порванных бумажных вырезок.
Буханку хлеба хозяйка дома положила на полку возле окна, видимо желая поберечь ее, и стала суетиться возле плиты, где на открытом огне на железной треноге в горшке готовился напиток, напоминавший чай. Судя по запаху, заваривался чай из ежевики. Между тем женщина начала помешивать какую-то мучнистую кашу в глиняном горшке, и мне стало интересно, что из этого получится. Сняв горшок с чаем, она поставила на треногу слегка вогнутую железную плиту, скорее всего заменявшую сковородку, а затем бросила в тесто немного крупной соли серого цвета. Потом при помощи полотенца хозяйка сняла с треноги импровизированную сковороду, смазала ее чем-то непонятным темного цвета, вытрясла на смазанное место тесто из глиняного горшка и вновь водрузила железную плиту на открытый огонь.
«Что бы это могло быть?» — ломал я себе голову, пытаясь понять, что скрывалось под непонятным «нечто» темного цвета.
Наконец я не выдержал, встал с табуретки и, как был в носках, направился к полке, на которой лежал загадочный предмет. По характерному прогорклому запаху мне стало ясно, что передо мной старая шкварка, с чьей помощью на сковородку наносился слой жира.
Вся семья заметно оживилась. Бабушка даже приподнялась немного со своего ложа и повернула голову в сторону печи. При этом к ее сильно морщинистому лицу прилипло несколько соломинок. Но она, казалось, даже не обратила на них внимания. Двое старших ребятишек осторожно спустили ноги с топчана и уселись на корточках на полу. Младшие дети, цепляясь за шесты, ловко спустились с печи и замерли в ожидании. Даже хозяин дома несколько раз отрывался от работы, чтобы бросить косой взгляд в сторону плиты.
Наконец хозяйка прямо на скамью стрясла с импровизированной сковородки первую лепешку. Самый старший из ребят не спеша подошел, схватил кусок зажаренного теста и с жадностью начал его есть. Лепешка, несомненно, была очень горячей, но ребенок, казалось, не замечал этого. Теперь по очереди мать стала кормить других детей, а затем свою долю получила и бабушка. Причем ее лепешка была положена прямо на лохмотья, которыми прикрывалась старушка. Следующим свою порцию получил и отец семейства. Его долю жена стряхнула на замызганный рабочий стол. Последнюю лепешку взяла себе мать и принялась с отрешенным видом медленно жевать ее. Казалось, что для этих людей не было большей радости, чем просто поесть. Все происходило чисто автоматически, и даже жесты бледных и плохо выглядевших детей в точности повторяли поведение изможденных взрослых.
Это гнетущее впечатление, возможно, усиливало отсутствие в данном помещении хоть какой-нибудь яркой краски. Все было серым и мрачным. Даже одежда людей по цвету ничем не отличалась от окраски стен, которые смотрелись чуть светлее, чем более темный пол. Голые ноги обитателей тоже были серыми от въевшейся пыли, покрывавшей не только улицу, но и сам дом.
Не исключено, что царившему в избе молчанию способствовал мой визит. Слышалось только постукивание молотка мастера, и я радовался про себя, что мне, как гостю, не предложили позавтракать вместе с хозяевами. Закурив и выпустив облако дыма, чтобы приглушить неприятный запах, я угостил сигаретой и мастера, протянув ему свою пачку. Хозяин отдал сигарету жене, та прикурила ее от зажженной лучины и вернула мужу. По глубоким затяжкам сапожника мне стало ясно, что он привык к более крепкому табаку.
Наконец мои сапоги были готовы — свежепрошиты и пробиты, и я поспешил надеть их. К чести мастера надо признать, что они верой и правдой прослужили мне еще несколько месяцев.
Собираясь уходить, я протянул мастеру руку. Все обступили меня и по-русски произнесли приветственные слова. Уже на улице мне бросилось в глаза, что вся семья столпилась у окна и стала наблюдать за мной из-за потрескавшихся и заклеенных во многих местах оконных стекол.
«Вряд ли эти люди обрадовались столь неожиданному визиту немецкого солдата, однако он не мог не вызвать у них хоть каких-нибудь чувств», — подумалось мне тогда, так как из головы не выходило выражение глубокого безразличия на их лицах.
Перед нашей дивизией была поставлена задача выйти юго-восточнее Смоленска к железнодорожному узлу Ельня. Рядом с нами шел пехотный полк «Гроссдойчланд», который являлся элитной воинской частью германских сухопутных войск. Мы продвигались вперед, почти не встречая сопротивления, и нам казалось, что длинный путь на Восток свободен, а главные силы советской армии полностью разбиты. Все были уверены, что эта война окажется такой же молниеносной, как и другие военные походы.
Меньше чем через три недели в середине июля мы взяли городок под названием Ельня и сверх того, нанеся удар, создали плацдарм радиусом примерно восемь километров. Моему дивизиону было приказано занять позиции в крайней восточной точке по центру выступа фронта, в то время как большинство немецких частей находилось еще далеко позади.
Первые несколько дней прошли относительно спокойно. Русские, правда, пытались атаковать в нескольких местах, но безуспешно. В штабе полка, который мне часто доводилось посещать по служебным делам, стало известно содержание радиограммы противника о том, что Сталин поручил командовать советскими войсками под Ельней маршалу Тимошенко[51]. Ему было приказано уничтожить элитные немецкие войска, а именно дивизию СС «Райх» и полк «Гроссдойч-ланд», «этих гитлеровских собак», как значилось в радиограмме. О том, какие силы были выделены для решения данной задачи, мы узнали уже в самые ближайшие дни, на себе почувствовав, что это были не пустые слова.
В один не самый лучший день по нашим позициям, оборудованным для круговой обороны, обрушился невиданный по силе шквал артиллерийского огня. Беспрерывный огонь, скорее всего, велся орудиями корпуса тяжелой артиллерии[52]. Мы стали закапываться в землю еще глубже, оставив машины в небольшом укрытии на обратном склоне высоты, находившемся рядом с огневыми позициями моего дивизиона. Окопы и блиндажи были отрыты на два метра в глубину и почти по всей длине перекрыты бревнами, которые укладывались друг на друга крестом в несколько слоев и пересыпались землей.
Каждый день приносил с собой новые, становившиеся все более ожесточенными атаки русских. По нашим позициям велся непрерывный артиллерийский огонь, противнику постоянно удавалось немного вклиниваться в нашу оборону, и положение приходилось восстанавливать в ходе кровопролитных контратак. Обе стороны бились с неслыханным ожесточением, не добиваясь существенного успеха. Но судьба приготовила для нас еще один сюрприз — в один из дней русские бросили в атаку новые танки, которые раньше нам видеть не приходилось. Это были ставшие потом известными на весь мир Т-34.
Наши тогдашние противотанковые пушки оказались перед этими стальными махинами бессильными, и нам с большим трудом удавалось остановить сопровождавшую их пехоту. Но танки прорывались. Тогда речь еще не шла о массовом применении этих боевых машин, но и атаки двадцати — тридцати танков нам хватало вполне. Позади переднего края обороны то и дело слышались сигналы «танковой тревоги».
На засеянных рожью полях, раскинувшихся вокруг холма на нашем плацдарме, то тут, то там возникали серого цвета солдаты, а над посевами возвышались танковые башни, водя длинными стволами своих пушек то влево, то вправо и стреляя по всему, что представлялось им целью. Позади этих чудовищ выскакивали наши солдаты с «коктейлями Молотова» в руках — стеклянной бутылкой бензина, заткнутой пробкой, через которую был продернут хлопчатобумажный лоскут ткани. Перед броском этот лоскут поджигался, бутылка разбивалась о горячую бронеплиту, прикрывавшую мотор танка, и вскоре огонь охватывал всю машину.
Можно только представить себе эту потрясающую картину, когда солдат в рубашке с закатанными рукавами и с одной бутылкой в руках преследовал танк. Как ни странно, пусть не сразу, а спустя несколько часов, но эти чудовища всегда удавалось обезвреживать. Причем солдаты поднимались на них не только с бутылкой, но и с ручными гранатами и даже пистолетами. Меткий бросок гранаты в дуло стального колосса или в приоткрытый люк на башне все же принуждал экипаж к сдаче.
Командный пункт нашего дивизиона находился на восточной окраине Ельни, подготовленной к круговой обороне, на вершине небольшого холма, частично занятого полями с рожью. Пути подъезда к нему могли просматриваться противником, поэтому целесообразно было либо сделать небольшой крюк, либо пройти последний километр пешком. Русские артиллерийские наблюдатели повсюду имели отлично подготовленные позиции и реагировали на каждое движение. Иногда часть из них вместе с рациями прокрадывалась ночью через наши передовые позиции и оборудовала хорошо замаскированные наблюдательные пункты внутри плацдарма. Даже шлейфа пыли от мотоцикла было достаточно, чтобы немедленно вызвать по этому месту огонь.
Мне кажется, что тогда все мы медленно, но уверенно начинали покрываться грязью. Вода ценилась на вес золота, и наши полевые кухни были вынуждены каждую ночь отправляться далеко в тыл, чтобы раздобыть воду для приготовления пищи. О том, чтобы помыться, не говоря уже о стирке, и речи не было. К моей несказанной радости, рядом с моим блиндажом в глубокой глиняной яме собралось немного воды. Эту лужу я использовал для того, чтобы помыться. Но воды в ней хватило только на один раз. Для чистки зубов и бритья приходилось жертвовать утренней чашечкой кофе. Все же остальное откладывалось до лучших времен.
Через четырнадцать дней, то есть к началу августа, потери нашей дивизии стали настолько большими, что потребовался отход в тыл для пополнения ее личным составом и отдыха. Ночью нас сменили две свежие дивизии, и мы направились на запад, радуясь предстоящим дням заслуженного отдыха. Но наша радость оказалась преждевременной — нам не дали уйти далеко. Вскоре поступил новый приказ, согласно которому дивизии срочно предписывалось обеспечить защиту северных флангов и занять позиции вдоль автострады, шедшей на Ельню. С севера ожидалось наступление крупных сил противника, и их надлежало перехватить.
Наши мечты об отдыхе развеялись как дым, и мы отправились занимать новые позиции. Местность там была менее пригодной для организации обороны — холмы покрывали большие полосы леса, и именно здесь нам довелось познакомиться с новой тактикой ведения русскими ночного боя. Противник просачивался мелкими группами в глубину нашей обороны, собирался там и внезапно атаковал ночной лагерь какой-нибудь части. Почти каждую ночь нас поднимали по тревоге, а командные пункты приходилось охранять усиленными патрулями.
Здесь в полной мере проявилась самобытность русских солдат. Во время этих ночных нападений они передвигались так же уверенно, как днем, сражались упорно и яростно, используя всевозможные хитрости. В конечном счете их просто невозможно было захватить, поскольку с наступлением светлого времени суток они скрывались в лесах, которые в силу этого постоянно таили в себе опасность. Применяя столь разрушительную тактику, русские вначале добились немалого успеха и нанесли нам большие потери. Позднее мы научились правильно планировать свои действия и отражать подобные ночные нападения, организуя особую караульную службу и выделяя сильные специальные резервы реагирования, которые находились в полной боевой готовности в нужных местах.
Командный пункт моего боевого товарища, обер-лейтенанта Шойфле, располагался примерно в трехстах метрах от главной линии обороны, проходившей по плоской долине. Добираться до нее приходилось чуть ли не ползком с соблюдением всех мер предосторожности. Напротив, на русской стороне, была небольшая впадина, и мне до сих пор непонятно, почему именно здесь противник решил осуществить прорыв. Как бы то ни было, русские более двенадцати раз предпринимали попытки атаковать по этой долине, и каждый раз в массовом порядке. Наш дивизион хорошо пристрелялся по данной узкой полоске местности, и при каждой атаке русские солдаты залегали уже при первых артиллерийских выстрелах. Вскоре постоянное повторение этих попыток атаковать стало нас ужасать. Ведь убитые лежали друг на друге буквально штабелями, а нам приходилось по ним стрелять и стрелять, поскольку эти образовавшиеся укрытия из некогда живых людей русские пытались использовать при приближении к нашим позициям.
Я частенько часами сиживал в укрытии у обер-лейтенанта Шойфле, поскольку за этим опасным участком местности требовалось вести постоянное наблюдение. С одной стороны, нас радовала эффективность применения наших артиллерийских орудий, поскольку лишь единицы русских солдат достигали дальности действительного огня стрелкового оружия, но, с другой стороны, постоянный вид этой низины, наполненной телами убитых, вызывал чувство омерзения. Причем мы ни разу не видели, чтобы русские предприняли хотя бы одну попытку вынести раненых. Возможностью спастись обладали лишь те, кто еще мог двигаться и пытался в перерывах между атаками доползти до своих. С подобным проявлением упрямства и тупости, с которым русские раз за разом, невзирая на неблагоприятную обстановку, стремились достичь поставленной цели, нам потом доводилось встретиться не раз.
На данном участке фронта русские систематически осуществляли также налеты авиации. Это были современные двухмоторные и быстрые машины. Однако в силу того, что не только люди, но и техника укрывались в хорошо оборудованных окопах, обычно ничего плохого не происходило. К тому же наши истребители во всем превосходили советские самолеты.
На этом участке боевых действий мы смогли научиться у русских еще много чему новому. На одной взятой нами русской позиции я впервые увидел круглый одиночный окоп примерно восьмидесяти сантиметров в ширину и двух метров в глубину. Он не был обнесен бруствером, и вокруг не просматривалось никаких следов от вынутой земли. Эти следы были тщательно устранены, и поэтому окоп становился видимым лишь на расстоянии нескольких метров. Одна только шанцевая работа по возведению столь узкой дыры вызывала уважение. Позже от военнопленных мне довелось услышать, что на рытье подобного окопа у них уходило не больше часа.
Все-таки русские действительно являлись мастерами в вопросах маскировки. Из поля зрения исчезала любая техника, когда она занимала свои позиции, целиком спрятавшись в земле. Рядовой состав умело применялся к местности, используя маскировочные сети и различные природные вспомогательные средства, и солдат практически невозможно было различить. Свои наблюдательные пункты они маскировали под стволы деревьев, что не давало возможности их обнаружить. Здесь я воочию увидел, насколько ближе к природе оказался этот народ, чем мы, немцы.
Глава 4
Примерно через неделю нас все же отвели на отдых в местечко неподалеку от Рославля. Как раз в этот момент я ухитрился заработать страшную дизентерию, но посещать полевой госпиталь мне не хотелось, поскольку было общеизвестно, что в лазаретах люди становились только еще более больными. Я позволил нашему доктору прописать мне строгую диету и выписать различные пилюли.
Я еще довольно слабо держался на ногах, когда меня вызвал к себе наш командир, передав, чтобы я явился к нему с каской и полной боевой выкладкой.
Мне не оставалось ничего иного, как выполнить приказ, предварительно спросив себя, уж не провинился ли я в чем-нибудь? Но моя совесть была чиста. Доложив о себе, как полагалось по уставу, я внутренне собрался и приготовился к худшему, но лицо моего друга, который в служебных вопросах не терпел фамильярности и не допускал никаких шуток, было весьма приветливым. Сказав полагающиеся в таких случаях слова, он вручил мне Железный крест второй степени. Признаюсь, что в этот момент я гордился собой и думал о прощальных словах моего отца. Испытанная радость от награды и последовавшее вслед за этим «обмывание» чудесным крымским вином, вероятно, послужили лучшим лекарством, и я быстро пошел на поправку.
Преисполненный служебного рвения, я принялся за исполнение своих служебных обязанностей по обслуживанию вверенных мне машин, которые менее чем за восемь недель с начала Восточной военной кампании пришли в ужасающее состояние. Мое ремонтное подразделение еще несколько недель назад подобрало из числа русских военнопленных шестерых автомехаников, согласившихся следовать с нами и помогать в проведении ремонтных работ. К нашему великому изумлению, эти парни оказались весьма искусными и находчивыми мастерами. Они были великолепными слесарями-сборщиками и находили выход в любой ситуации.
Самым лучшим и ловким из них оказался Иван, коренастый блондин с живыми умными глазами. Волосы у него, как и у всех русских солдат, были коротко подстрижены и торчали, словно щетка. Его форма сохранилась довольно хорошо, и он не противился проведению предписанных мною утренних и вечерних процедур по приведению одежды в порядок. Многие из нас уже тогда страдали от вшей, и надо сказать, что с данной напастью познакомился почти каждый солдат, побывавший на Восточном фронте. Воды здесь хватало, и мы старались утопить в ней эту гадость.
Как-то раз я не смог найти Ивана и спросил мастера, в чем дело. Тот смутился и, потупив глаза, пролепетал:
— Я дал Ивану по его просьбе отпуск на двадцать четыре часа. Его родная деревня находится под Смоленском, в каких-то сорока пяти километрах отсюда. Он хотел всего одним глазком взглянуть на своих родных и обещал немедленно вернуться.
Со мной чуть было не приключился припадок бешенства.
— Он никогда не вернется! — заорал я на мастера. — По вашей глупости мы потеряли лучшего помощника!
Я был твердо уверен, что больше Ивана мы не увидим. Каково же было мое удивление, когда на следующее утро он явился с радостной улыбкой на лице.
Из потока его слов мы смогли лишь понять, что с его семьей ничего не случилось и все его родственники живы и здоровы. Я был почти уверен, что главной причиной возвращения Ивана послужили наполненные доверху миски с едой из нашей полевой кухни, ведь он вместе со своими товарищами был поставлен на полное войсковое довольствие. Кроме того, они были постоянными гостями на кухне во время утилизации остатков еды. Оставалось только удивляться, откуда бралось столько места в солдатском желудке? Можно было реально наблюдать, как раздувался их живот при жадном поглощении пищи, поскольку предела насыщения у них не ощущалось. За один присест с легкостью исчезала буханка черного солдатского хлеба и восемь порций айнтопфа. Но вот что удивительно, сразу после столь обильной трапезы они легко принимались за работу и прилежно трудились. Жара на них практически не влияла, и все шестеро, судя по всему, чувствовали себя у нас просто великолепно.
От командира полка по секрету я узнал, что нашей дивизии предстоит выполнение новой задачи. Вскоре пришел и сам приказ, согласно которому нам следовало в спешном порядке совершить четырехсоткилометровый марш на юг с тем, чтобы восточнее Киева замкнуть кольцо окружения нескольких русских армий. На этот раз погода была против нас — обложной дождь превратил всю местность, по которой нам предстояло идти, в заболоченную пустыню из жидкой грязи. Однако позднее, в отличие от Белоруссии, Украина своими приятными неожиданностями и различными мелочами несколько компенсировала выпавшие на нашу долю лишения при преодолении трясины. К тому же в данном вопросе со временем сами мы стали более опытными, а наши вкусы — менее прихотливыми. Когда возле крестьянских изб нам стали попадаться яблони и сливы с несобранным урожаем, нашей радости не было конца.
Фрукты не только радовали нас вкусом, но и доставляли наслаждение одним своим видом. По сравнению с однотонными грязно-серыми пейзажами центрального участка фронта здесь время от времени мелькал пестрый передник какой-нибудь крестьянки или красная ленточка в волосах молоденькой девушки.
Другой приятной неожиданностью для нас явилось наличие при каждом доме небольшого палисадника. В некоторых из них находилось место и для цветов. Одних этих цветных пятнышек хватало, чтобы данная земля казалась нам не такой чужой и зловещей. Судя по всему, мы находились в одной из одаренных щедротами природы местностей Советского Союза. Здесь население по большей части осталось на своих насиженных местах, тогда как на центральном участке, скорее всего по строжайшему приказу, оно было эвакуировано.
Несмотря на запрещение докторов употреблять воду из колодцев, действовавшее до сих пор, мы находили ее вполне пригодной для питья и очень неплохой на вкус. Иногда при заборе воды нам удавалось вступить в контакт с крестьянами, правда весьма поверхностный. Мне они показались более открытыми, чем жители северных районов. Люди не выглядели голодными и могли сравниться с известными нам типами западноевропейских крестьян. Война не помешала украинцам прилежно трудиться, хотя, возможно, им и не хватало необходимых машин. Они, как и прежде, работали и собирали урожай, не обращая внимания на разворачивающиеся военные события.
Перед форсированием реки Десны прошли ожесточенные бои. В нескольких километрах южнее по течению русские продолжали удерживать позиции на нашем берегу и доставляли нам немало хлопот.
Никто не мог понять, каким образом русским удается организовать снабжение через водную преграду. Самолеты люфтваффе каждый день летали вдоль реки в поисках моста, но все было напрасно. Только после, когда мы овладели всем правым берегом, разгадка неожиданно нашлась: русские, естественно втайне от нас, построили временный мост примерно на тридцать сантиметров ниже уровня воды и осуществляли передвижения по нему в ночное время суток. Это была великолепная тактическая идея, прекрасно претворенная в жизнь с инженерной точки зрения, и меня не переставало удивлять, как такое могло сочетаться с характерным для этой страны примитивизмом? Видимо, правящему здесь режиму удалось сформировать некую духовную элиту, которая теперь верой и правдой служила нынешнему правительству.
Под городом Ромны[53] мы достигли самой южной точки нашего продвижения, где предполагалось захлопнуть клещи вокруг котла. Число пленных возросло до сотен тысяч[54]. В местечке, где расположился мой дивизион, обнаружился русский военный госпиталь, и мне хватило одного лишь взгляда, чтобы понять, что уровень организации медицинского обслуживания раненых у русских значительно отставал от того, как это дело было поставлено в германских сухопутных войсках. Просто поразительно, с какой стойкостью переносил русский солдат боль от полученных ранений, насколько выносливее по сравнению с западноевропейцем он оказывался в физическом отношении. Я собственными глазами видел, как один солдат, которому буквально несколько часов назад ампутировали обе руки, встал со своего соломенного тюфяка и самостоятельно направился в туалет во дворе. Мне даже показалось, что он находил само собой разумеющимся то обстоятельство, что никто из обслуживающего персонала не пошевелился, чтобы ему помочь.
Колонны пленных шли мимо нас нескончаемыми вереницами. И здесь мне довелось наблюдать совершенно иную картину. Женщины, одетые в форму, как обыкновенные солдаты, и которых порой невозможно было различить, маршировали вместе с мужчинами. Одна из женщин с плечом, наполовину искромсанным осколком снаряда, обмотала рану старой рубашкой и шла, никого не прося о помощи. Она даже отклонила предложение об отправке в лазарет.
Я видел и другого русского, которому оторвало ногу. Он обмотал культю веревкой, а поясным ремнем притянул деревянную чурку к остатку голени. Опираясь на две палки, как на костыли, солдат, не жалуясь, шагал в плен по бесконечной дороге вместе со своими боевыми товарищами. В залепленных грязью униформах болотного цвета эти люди плелись молча, не выказывая эмоций, и только блеск глаз выдавал, насколько они были голодны.
Вскоре после ликвидации котла мы получили приказ вновь отправляться на север. Районом сосредоточения снова была назначена местность в ста двадцати километрах южнее Смоленска под Рославлем. По воле судьбы это было именно то место, где мы вытягивались в колонну, начиная марш на юг.
В эти дни я старался выкроить как можно больше времени, чтобы поближе познакомиться с этой страной и ее населением. Мне хотелось получить новые впечатления не в качестве немецкого солдата, то есть врага, а как человека, готового к познанию нового. Но для настоящего ознакомления с повседневной жизнью русских требовался контакт с местным населением. Вот тут-то мне и помогла одна русская девушка, которую звали Нина Р. Во время боев под Смоленском она бежала на юг и оказалась в той же деревушке, в которой стоял мой дивизион.
Нина, которой на вид было лет двадцать восемь, сразу же обратила на себя внимание своей интеллигентной манерой поведения и яркой одеждой. Она не носила принятый во всем Советском Союзе серо-коричневый рабочий наряд, который в Белоруссии вообще являлся единственным нормальным туалетом, а одевалась в простенькое, немного поношенное ситцевое платье. Попробую передать в точности ее рассказ.
Муж Нины, инженер-механик, в 1940 году был на пять лет сослан в Сибирь, и она потеряла всякую надежду когда-нибудь увидеть его вновь. Сама она была учительницей и восемь лет преподавала сначала в начальной школе, а затем в так называемой десятилетке, что соответствует европейской средней школе. В царское время ее отец являлся учителем гимназии в Смоленске. После большевистского переворота в 1918 году обнаружилось, что семьдесят процентов населения оказалось неграмотным. В 1940 году таких оставалось уже от двадцати до тридцати процентов.
— Я не идейная коммунистка, но необходимо признать, что в области воспитания и образования за прошедшие годы было действительно сделано очень многое, — заявила девушка. — Огромное число неграмотных, доставшееся в наследство от царского режима, явилось для новых властителей в Кремле благодатной почвой, позволившей легко влиять на умы людей в нужном направлении. Задачей воспитания масс, где во главе угла стояло коммунистическое воспитание, занимались все — от министра просвещения до последнего советского работника в деревне.
Далее Нина поведала, что в 1918 году Советское государство поставило перед собой цель создать новую, преданную ему прослойку интеллигенции. Ученые и инженеры царской России либо погибли во время революции, либо эмигрировали в Западную Европу в годы Гражданской войны, а те, кто остался, оказались сосланными в Сибирь. Служащие-интеллигенты, которым удалось удержаться на своих местах и которых можно было по пальцам пересчитать, выдавались за членов различных революционных социалистических групп, своевременно примкнувших к безраздельно правящим «большевикам». Полная самоизоляция России от всего мира создавала благоприятные условия в деле воспитания подрастающего поколения.
— Мы ничего не знали о том, как живут люди в других странах, и, не имея возможности заглянуть в другой мир, работали только во имя построения и развития нашего государства, — подчеркнула девушка. — Мы верили, что наша форма правления, созданная товарищем Сталиным, является самой лучшей, самой прогрессивной на всем белом свете, и трудились на благо трудящихся всего мира, все еще страдающих под гнетом капиталистов и прочих рабовладельцев. Мы боролись за истинную свободу человечества!
Увлекшись идеей исследовать жизненный уклад русских и движимый любопытством, я посетил достаточно много школ в Белоруссии и на Украине, ведь сельскую школу было довольно легко опознать. Это всегда было одноэтажное здание, рядом с которым, как правило, располагался небольшой скверик с бюстом либо статуей Ленина или Сталина. Почти все эти монументы были из белоснежного гипса. В большинстве сел имелись грубо сколоченные из березовых бревен триумфальные ворота, которые по случаю Первомая и других праздников украшались бумажными ленточками и транспарантами с соответствующими лозунгами.
Внутри школьных зданий располагались одна-две классные комнаты с деревянными и не слишком чистыми полами, что было вполне объяснимо, ведь деревенские улицы в сухую пору покрывал толстый слой пыли, а в дождливую погоду — пласт жидкой глины и грязи. Школьники, ходившие в школу летом босиком, а зимой в обмотанных тряпьем полурваных калошах, естественно, приносили в класс на своих ногах весь этот уличный мусор. Справедливости ради следует признать, что все учителя стремились привить своим ученикам любовь к чистоте и по возможности культуру личной гигиены. Но это осуществлялось не ради блага отдельно взятого человека, а для того, чтобы дать государству здоровую, крепкую и дееспособную рабочую силу.
В сентябре 1941 года я решил посетить одну из школ и взял себе переводчика, а в качестве проводника — одиннадцатилетнего парнишку, которого звали Василием. Само здание во время боев, видимо, посещалось населением в поисках чего-нибудь нужного, но в целом сохранилось довольно хорошо. Перед входом Василий с гордым видом указал мне на броский красный транспарант, на котором черными буквами было начертано: «Учиться, учиться и еще раз учиться!» Слегка рябоватое, но умное лицо Василия так и светилось от гордости, что ему выпала миссия служить проводником. Первоначальная робость этого мальчугана быстро развеялась от подаренного мною носового платка, видимо первого в его жизни, а также горсти белого и сладкого печенья.
К моему великому удивлению, Василий отыскал среди валявшихся повсюду книг учебник немецкого языка и принес его мне. Самому ему предстояло начать изучать язык только в следующем году, но несколько слов он мог сказать уже сейчас. Это издание 1940 года по смыслу и содержанию очень напоминало учебник русского языка. Рассчитанное на начинающих, оно было выполнено как букварь и снабжено многочисленными картинками, которые почти все были сопряжены с коммунистическими идеалами. Многие изображали солдат и оружие Красной армии. Не обошлось, конечно, и без портретов Ленина, Сталина и Маркса.
Почти все тексты являлись пропагандистским материалом, призванным восхвалять достижения нового русского государства по сравнению с царским временем. При этом упор делался на свершения в области индустриализации и культуры. Везде висели плакаты, свидетельствовавшие об успехах в выполнении планов пятилеток. Я выяснил, что многие из этих цифр Василий знал наизусть, и вообще в своей манере разговаривать он походил на маленький пропагандистский аппарат, будучи явно убежденным, что живет в настоящем раю для рабочих.
Даже пожилые люди, которые могли распознать многие недостатки в новом укладе жизни, свято верили в то, что избранный Россией путь является единственно правильным и что по крайней мере их дети будут жить в идеальном государстве. Они были убеждены, что все плохое привнесено извне, а главным препятствием в достижении поставленной цели являются происки капиталистов и буржуазии. По их мнению, эти враги рабочих и крестьян когда-нибудь обязательно будут стерты с лица земли коммунистическими идеалами. И это произойдет во всем мире. Странным, однако, являлось то, что уже тогда воплощение идеалов интернационализма — Коммунистический интернационал несколько отошел на второй план, а забытые слова о родине и отчизне неожиданно вновь появились и стали звучать все чаще и чаще.
Деревянные стены классной комнаты были украшены броскими плакатами с лозунгами и портретами. В классах, так же как и в обычных жилых помещениях, в качестве единственного настенного украшения использовались яркие цирковые афиши или давно перевыполненные партийные воззвания. Другие настенные лозунги содержали призывы к соблюдению чистоты, повиновению государству и проявлению уважения к старшим по возрасту. Кроме того, я обнаружил объявления пионерской организации, которая, однако, ничего общего с движением скаутов не имела. Эта организация являлась чисто политическим объединением молодых коммунистов и комсомольцев[55], в задачу которого входило политическое обучение и допризывная подготовка порастающего поколения. Василий тоже был пионером и очень гордился этим.
Картины на стенах изображали сцены из революционного прошлого России и, как и все остальное, должны были напоминать об идее классовой борьбы.
Мой маленький проводник никак не мог поверить, что за пределами его страны никаких ежедневных уличных и баррикадных боев и в помине не было, что подвластная капиталистам военщина не стреляла каждый день в беззащитных рабочих и крестьян. У него в голове не укладывалось, что вне его страны рабочий, если он трудолюбив, может добиться известного достатка. Дом на одну рабочую семью и сад в качестве собственности у рабочего казались ему чем-то нереальным, пришедшим из придуманной сказки — сказывались плоды оторванности России от остального мира и проводимой в ней более двадцати лет пропаганды.
Примечательным было и то, что эта коммунистическая система, первоначально являвшаяся чуть ли не нигилистской, теперь всеми средствами стала проповедовать необходимость соблюдения дисциплины. Лозунги на всех стенах внушали ученикам, что без дисциплины высокие достижения и создание сильной, боеспособной Красной армии невозможны. Другие призывы выдавали официальное отношение властей к религии.
«Мы отрицаем любую мораль, исходящую от Бога! — гласили они. — Религия — опиум для народа!»
На протяжении военного похода по Белоруссии и до самой Москвы мне попалась всего лишь одна действовавшая до недавнего времени православная церковь. Это был великолепный храм, располагавшийся на холме возле города Истра. Однако внутри все оказалось заброшенным, так как священники сбежали. И все же собор позволял судить о своем былом величии и произвел на меня сильное впечатление. Все же другие церкви, в которых мне удалось побывать, были опустошены и использовались в качестве амбаров для зерна или деревенских складов-распределителей.
Глава 5
1 октября 1941 года, если мне не изменяет память, то это была среда, мы начали последнее большое наступление в том году. Нашей целью являлась Москва, а потом и Волга. От Рославля наши войска продвинулись в восточном направлении до Юхнова, а затем повернули на север и дошли до Гжатска[56], где через несколько дней «оседлали» дорогу Смоленск — Москва. Тем самым было завершено окружение группировки противника под Вязьмой[57], и еще более длинные, чем под Киевом, колонны пленных потянулись в западном направлении. По вечерам они зажигали костры, огни от которых виднелись на много километров вдоль дороги. Об организации нормального конвоирования не было и речи — один немецкий солдат приходился примерно на пятьсот пленных. Я уверен, что тысячи русских не замедлили воспользоваться такой ситуацией и сбежали из плена.
В связи с этим следует отметить, что существенным упущением, которое проявилось только позже, явился тот факт, что нашему командованию не удалось полностью прочесать лесные массивы после ликвидации группировки попавших в кольцо окружения советских войск и изъять остававшееся в них огромное число русской военной техники. Когда наступила зима, русские десантировали туда специальные технические подразделения, которые в удивительно короткие сроки отремонтировали ее, а прибывшие вместе с ремонтниками экипажи организовали переброску этой техники через линию фронта в ночное время. Часть боевых машин эвакуировали даже самолетами, сбрасывая их без парашютов с высоты в несколько метров в глубокий снег. Кроме того, совершенно неожиданно в тылу немецких войск возникла боеспособная и вооруженная современным оружием, включая танки, воинская часть, которая внезапно и весьма успешно стала наносить удары в ходе развернувшихся боев.
Примерно в первую неделю октября мы находились в Гжатске, заняв огневые позиции у дороги Смоленск — Москва. На этом перекрестке, где развернулись жаркие бои, нам пришлось сражаться на два фронта. С одной стороны русские части отчаянно прорывались из Вяземского котла с запада, а с другой стороны свежие советские войска пытались наступать с востока, чтобы разомкнуть кольцо окружения и вызволить своих боевых товарищей из ловушки. Нам постоянно приходилось отбивать танковые атаки с востока. Вся близлежащая от перекрестка дороги местность была перепахана тяжелыми широкими гусеницами русских Т-34.
Однажды утром мы проснулись и увидели, что все вокруг покрылось снегом, толщина которого достигала нескольких сантиметров. Это было начало русской зимы! Мои мысли непроизвольно перенеслись в 1812 год, когда случилась катастрофа с армией Наполеона. Но я, давно привыкший смотреть на все с оптимизмом, быстро прогнал эти мрачные думы.
«Разве в век техники мы не в состоянии противостоять зиме? Наши войска ведь намного лучше, чем наполеоновские», — успокоил я себя тогда.
При нашем дальнейшем продвижении русские стали массированно применять уже известные и внушавшие страх «сталинские органы»[58]. Это были реактивные пусковые установки наподобие наших «Небельверферов»[59]. Только их конструкция показалась мне намного примитивнее.
Русские просто смонтировали на автомашинах параллельно расположенные рельсы, имевшие общий регулируемый угол наклона. На эти рельсы крепились напоминавшие бомбы снаряды, что позволяло русским одновременно выстреливать шестнадцать, двадцать четыре и даже тридцать две ракеты. После каждого залпа эти установки производили смену огневых позиций, что делало их практически неуязвимыми для огня нашей артиллерии. Моральное воздействие одновременно взрывающихся на площади размером двести на двести метров даже шестнадцати подобных снарядов было чрезвычайно высоким. Они оставляли после себя лишь небольшие воронки, но осыпали все вокруг дождем осколков, с которыми нам приходилось иногда «знакомиться». Вспышки от производимых ими выстрелов и огненные кроваво-красные траектории полета снарядов, зависавшие в небе на несколько минут, в ночное время были очень красивыми и одновременно жуткими.
Недалеко от Можайска, города, расположенного на дороге, ведущей в Москву, русские создали последнюю оборонительную линию перед своей столицей. Но и она через два дня ожесточенных боев была взломана.
После прорыва под Можайском мы вместе с 10-й танковой дивизией стали наступать в северном направлении, причем развилка дорог и шоссе, ведущее на север, все еще находились под сильным обстрелом со стороны русской артиллерии. Выстрелы из минометов свидетельствовали, что фронт совсем рядом.
Примерно в середине октября 1941 года нашими войсками была взята Руза, небольшой городок, лежащий на одноименном притоке реки Москвы. После прорыва русской обороны под Можайском мы встречали лишь слабое сопротивление противника, и у всех нас были большие надежды на то, что на зимние квартиры наша часть будет расквартирована уже на правом берегу Волги. На этом, по нашему мнению, военный поход должен был победно завершиться. Оставшиеся же индустриальные области за Уралом, протяженность которых мы тогда недооценивали, были бы, как считалось, в радиусе воздействия нашей авиации. Настроение и боевой дух войск, оставивших позади себя более тысячи километров, были отменными. Казалось, что удача улыбнулась нам.
После Рузы мы продвинулись еще на двадцать километров, и тут бог погоды разгневался на нас. Продолжавшийся в течение нескольких дней дождь превратил все дороги в непроходимую трясину. Машин, способных пробраться через это месиво, насчитывалось так мало, что их можно было по пальцам пересчитать. В конце концов, остались лишь небольшие «Фольксвагены»[60], на которых еще кто-то отваживался ездить.
Снабжение нарушилось, поскольку ни один грузовик не был в состоянии к нам добраться. Хорошо еще, что, на наше счастье, фронт в эти недели оставался относительно спокойным. Столь необходимые боеприпасы начали доставлять эскадрильи «Юнкерсов»[61], которые сбрасывали их над нашими позициями. А вот продовольственный рацион постоянно сокращался — столь любимый нами айнтопф становился все жиже, а ломти хлеба все тоньше.
Поделиться книгой: