Последние дни Нового Парижа

Андре Бретон. Мужчина с одутловатым лицом и волной густых кудрей. Он взглянул на молодого американца, прикрыв веки, с какой-то почти томной напряженностью. Парсонс не отвел взгляда.

– Я хотел вас спросить кое о чем, – начал он. – Про Итель Кохун.

– Je ne parle pas anglais[24]. – Бретон пожал плечами и ушел.

Джек нахмурился и взял бокал вина. Худощавый темнокожий мужчина представился:

– Вифредо. Вифредо Лам.

Ремедиос Варо, художница, брюнетка с напряженным взглядом, кивнула Джеку без особого интереса. Хладнокровная высокая Кей Сейдж едва склонила голову. Джек поздоровался со всеми и продолжил следить за Бретоном, который с ним не разговаривал. Мужчина с блестящими глазами – его фамилия была Танги – слишком громко смеялся. Сюрреалисты были одеты в потрепанные вечерние наряды.

– Джек Парсонс, – сказал Фрай, представляя его маленькому улыбающемуся джентльмену, Бенжамену Пере, который поприветствовал американца кривой ухмылкой, в то время как Мэри Джейн и Мириам наблюдали за ними. – Он застрял среди нацистов.

– Нацисты? Вы слышали про Троцкого? – спросил Пере.

– Наверное.

– Он говорит, что фашисты – человеческая пыль[25]. – Пере энергично закивал. – Он совершенно прав.

– А что бы они подумали про вас, Парсонс? – спросил кто-то.

Они сели за стол, к которому подали тяжелое овощное рагу, приправленное одной лишь солью. Парсонс глубоко вздохнул, черпая силу из окружающих земель, испятнанных колдовством.

«А они хоть понимают, что что-то случилось?»

Он сидел на вилле Эйр-Бел с художниками и радикалами, писателями, так называемыми философами, которых американцы, чье сердце обливалось кровью, хотели вывезти из Франции. «Что я здесь вообще делаю?» Он в отчаянии посмотрел на свою еду.

– Иностранцам нужно постоянно носить при себе семь листов бумаги, – тем временем говорила Мэри Джейн Голд.

Почему она так на него смотрит? Он что, дал ей повод это сказать? Джек потерял счет времени.

– Да что вы говорите, – проговорил он. – Какое безумие.

– Вариан говорит, вы ученый.

– Да. Я работаю с… – Он взмахнул рукой, что-то рисуя в воздухе. – С ракетами.

«Я делаю бомбы, которые летают на греческом, мать его, огне. И вы меня за это поблагодарите».

– А вы знаете, что наши гости создали колоду карт? – спросила Мириам.

– Об этом я не знал.

– Да, – сказала Ламба и рассмеялась. – Мы с вами поиграем.

Оказавшись в ловушке в своей марсельской глубинке, этом преддверии ссылки, сюрреалисты устроили картографический бунт – нарисовали колоду с совершенно новыми мастями. Черные звезды символизировали сновидения; черные замки и замочные скважины – знание; красное пламя – желание и колеса – революцию. На лицевой стороне каждой карты они запечатлели тех, кого любили: де Сада, Алису, Бодлера, Гегеля, Лотреамона.

– Идут разговоры о том, чтобы в конце концов их напечатать, – с усилием произнес Фрай.

– Игра – это сопротивление, – сказала Ламба с сильным акцентом.

«Так вот как вы бунтуете? – Парсонс понял, что отвращение читается по его лицу. В городе, полном гестапо, доносчиков, фашистов, бойцов… – И это все?»

Бретон наконец-то взглянул на него, с вызовом.

– Я видела в городе двух мальчиков, – говорила кому-то Мириам. – Каждый нес на спине по две скрещенные удочки. Понимаете? Deux Gaulles[26] – это каламбур, де Голль. Они заявляют о своем несогласии.

«Заберите меня отсюда», – подумал Парсонс.

– Что именно привело вас к нам, мистер Парсонс? – сварливо спросила Мэри Джейн. – Вы выбрали очень странное время для путешествий.

Парсонс не мог уследить за всеми гостями вечеринки, хотя их имена, опыт и философские позиции объявляли ему в манере, которая казалась издевательской.

Когда чуть позже появился худощавый молодой человек с жестким лицом, Мэри Джейн вскрикнула от радости и поспешила к нему. Мириам собралась было встать, устремив в спину подруге сердитый взгляд, но Вариан Фрай, хоть он и нахмурился при виде вновь прибывшего, положил ладонь поверх ее руки, удерживая женщину на месте.

Раймон Куро, рука об руку с Мэри Джейн, окинул комнату медленным взглядом. Бретон поджал губы и отвернулся.

– Я сказал Андре, что вы спрашивали про Итель Кохун, – раздался голос Фрая. Имя привлекло его внимание. Бретон, на миг сосредоточившись на американце, кивал ему. Он заговорил, и Фрай перевел: – Она приходила навестить его некоторое время назад. Вот почему он поместил ее работу в этот маленький том.

«Вот и все. Эти люди – ничто, – подумал Парсонс. – Ничто».

– Это плохо для нас, – сказал ему фон Карман, имея в виду свою семью и всех европейских евреев. – Мой прапра-сколько-то-там-раз-прадедушка был рабби Лев. Знаешь, кто такой рабби Лев, Джек? Из Праги. Он создал гигантского глиняного человека и придумал, как оживить его, чтобы обезопасить евреев. Знаешь, кем он после этого стал? Первым математиком.

Фон Карману нравилась эта шутка. Он часто ее повторял. Джеку она тоже нравилась, но по другой причине. Фон Карман был прав: сотворить жизнь – значит произнести «алеф»[27] в тишине, прибавить единицу к нулю. Джек прочитал все, что смог найти о Леве, об усилиях и победах этого набожного человека.

Пока ракеты рисовали в небесах радуги, падая во власти гравитации[28], пока воображение рисовало ослепительные вспышки пламени, которые он пошлет нацистам, Парсонс с изнурительным усердием и тщательностью разрабатывал арифметику вызова, алгебру ритуала. Ведьмовской план.

«Я поеду в Прагу, – решил он наконец. Он проверил свои доказательства. – Я инженер: я сделаю двигатель. Я произведу расчеты на территории гетто. Я верну этого голема».

У него получится. Он жаждал увидеть фигуру, которая будет широко шагать и своими глиняными руками рубить штурмовиков, очищая город. Это бы изменило ход войны. «К черту все, – подумал он. – Я сделаю это ради Тео».

И теперь он оказался во Франции, в ловушке войны и демонической науки. В комнате, где Фрай поселил его, прежде чем уйти, Джек Парсонс распаковал свой кустарный двигатель, задуманный с целью воплотить расчеты в реальность, раздвинуть грани мира. Батареи; датчики; счеты; провода и цепи; транзисторы.

Кохун – та, о ком так пылко рассказывал Кроули, та, кто работала с Бретоном, – она должна быть ключом ко всему этому, верно?

Впрочем, если оглядеться по сторонам, если взглянуть на эту нелепую комнату в жестоком городе на перепутье, то станет ясно: Джека окружают всего лишь хлыщи и художники. И он впустую потратил на них свое время.

Глава пятая

1950

Тибо всегда произносил «Fall Rot» на английском языке: предписание; два глагола, или существительное и глагол; сезонный распад.

– План «Рот», то есть «красный план», – говорит Сэм. – Это по-немецки. Мне кажется, за ним стоит что-то серьезное. – Она пристально наблюдает за партизаном. – И ты о нем слышал.

Основанная на слухах экономика Парижа устроена так, что партизаны всегда прислушиваются к историям о своих врагах. Их интересуют любые упоминания о Руди де Мероде, Бруннере, Геббельсе и Гиммлере, Уильяме Джойсе, Ребате или самом Гитлере. Мифы, шпионские сведения, всякая ахинея.

– Что ты знаешь про человека по фамилии Герхард? – спрашивает Тибо. Он слышал эту фамилию один-единственный раз – умирающая прошептала ее ему на ухо.

– Вольфганг Герхард, – медленно произносит Сэм. – Ничего. Но я о нем слышала. Дезертир из Вермахта продал мне это имя на границе. Он сказал, оно всплывает тут и там в разговорах. Вместе с Планом «Рот». Про него я на тот момент уже слышала от человека из Севастополя. Теперь там плохое место. Полное демонов.

Сэм странно улыбается, потом продолжает:

– Он побывал в самом Париже и разбогател на том, что вынес из города. Ему было плевать на Эрнста, Матту, Таннинг, Фини, он просто хотел побольше разных… штук. У него был телефон, сам знаешь, чей, в виде… – Она руками в воздухе рисует, в виде чего. – Омара. С проводами. Если поднести его к уху, он впивается, его лапы путаются в твоих волосах, но он может поведать тебе какой-нибудь секрет. Мне так ничего и не сказал. Но этот человек признался, что однажды омар прошептал ему на ухо: «План “Рот” приближается».

– Вот почему ты здесь, – говорит Тибо. – Разузнать про этот План «Рот». А не фотографировать. – Он чувствует себя обманутым.

– Вовсе нет, мне нужны фотографии! Для «Последних дней Нового Парижа». Забыл? – В ее тоне слышны игривые нотки, которых он не понимает. – И еще я должна кое-что разыскать. Кое-какую информацию. Это верно. Ты не обязан оставаться со мной.

Тибо подзывает изысканный труп сквозь пыль руин. Сэм вздрагивает при его приближении.

– Они преследуют тебя, – говорит Тибо. – Ты сфотографировала что-то, и нацисты всполошились достаточно, чтобы броситься в погоню. Отчего они так забеспокоились?

– Не знаю. У меня много снимков. Мне надо выбраться отсюда, чтобы их проявить и во всем разобраться, но сперва надо еще многое сфотографировать. Я не могу уйти. Я еще не поняла, что тут происходит. А разве тебе не хочется узнать про План «Рот»?

Чего Тибо хотелось, так это вырваться. Опередить тех, кто следует за ними по пятам – возможно, чтобы отыскать на пленках Сэм какое-то изображение, отражающее слабость нацистов, которую можно использовать против них. Но к удивлению молодого партизана, что-то в нем даже сейчас хранит верность Парижу. Ему придает силы мысль о книге Сэм, об этой лебединой песне, о прощальной речи, посвященной городу, который еще не умер. Он хочет увидеть эту книгу, и в самом деле, можно сделать еще множество снимков. Стоит подумать об уходе, как в голове у Тибо все путается. Это безумие, но… «Не сейчас, – думает он, – не раньше, чем мы с этим покончим».

Книга важна. Он это знает.

Он представляет себе увесистый том, переплетенный в кожу, с нарисованными от руки форзацами. Или другое издание, попроще, выпущенное каким-нибудь захолустным издательством. Тибо хочется подержать книгу в руках. Увидеть фотографии этих стен, чьи трещины шепчут, а образы, выцарапанные ключами, шевелятся; всех невозможных вещей, с которыми он сражался и которые теперь идут с ним рядом.

Значит, они охотятся не только на изображения, но и на сведения о Плане «Рот»? Что бы там ни было, решает Тибо, – да, все так.

Он следует за Сэм на север через квартал, где дома еще целы. Вдоль улиц по-прежнему стоят переделанные автомобили; слишком большие подсолнухи пробиваются сквозь здания; тихая партизанка склонилась над винтовкой в окне верхнего этажа, наблюдая за ними. Она поднимает руку, осторожно приветствуя Тибо, и он отвечает тем же.

Сэм фотографирует. Они спят по очереди. На рассвете на горизонте появляется огромная акулья пасть, которая улыбается, словно глупый ангел, и тихо жует небо.

Женщины и мужчины, не присоединившиеся ни к какой стороне и стремящиеся лишь выжить, сняли брусчатку и вспахали землю под ней. Они занялись фермерством посреди изменчивых руин, сражающихся друг с другом порождений Ада и одичалых сюрреалистических наваждений. Они устроили однокомнатные школы для своих детей в городках на одну-две улицы, они сторожат баррикады.

Одна из них находится близко к месту, где когда-то стоял дом. У них на пути, там, где был подвал, зияет яма, наполненная влажным гравием. Тибо замедляет шаг – он что-то чувствует. Он останавливает Сэм. Тыкает пальцем. В яме мокрые кости.

Путники не шевелятся, и в густой грязи что-то вздрагивает. Трубчатые отростки-ловушки переплетаются друг с другом, потом распутываются и отползают. Вода стекает с большой и злобной вытянутой головы, которая поднимается – зачем ей прятаться теперь, когда засада провалилась?

Это пескохальник, уродливая тварь с одной английской картины. Существо смотрит на них подпрыгивающими глазами на стебельках. Судя по останкам вокруг, оно питается случайными путниками и тощими лошадьми, как и большинство собратьев.

Сэм делает снимок хищника, который поднимается из грязи и шипит. Когда она заканчивает, Тибо упирает приклад винтовки в остатки стены. Сосредоточивается на собственной сути.

Тибо не очень меткий стрелок, но сосредоточенность помогает это исправить, технику стрельбы он освоил, да и близость изысканного трупа – немалое подспорье. Когда он стреляет, его пули попадают в яму и ее обитателя, барахтающееся в грязи существо издает блеющий звук, и тотчас же вспыхнувшее яркое пламя, похожее на огонек огромной свечи, поглощает все и сразу же гаснет.

Остается только запах горелого. Маниф мертв.

Когда Тибо и Сэм продолжают путь, кто-то кричит:

– Эй!

Над ближайшей баррикадой осторожно выглядывают чьи-то головы. Женщина с суровым лицом, с волосами, спрятанными под шарфом, бросает Тибо мешок с хлебом и овощами.

– Мы видели, что ты сделал, – говорит она.

– Спасибо, – прибавляет молодой человек в кепке, глядя на них через прицел дробовика. – А теперь, без обид, шли бы вы своей дорогой. – Он наблюдает за изысканным трупом.

– Этот? – спрашивает Тибо. – Он вам не доставит никаких проблем.

– Проваливай и уводи за собой друзей-нацистов.

– Что? Как ты меня назвал?! – сердито вопит Тибо. – Я же из «Руки с пером»!

– Ты приведешь их сюда! – огрызается мужчина. – Все знают, что за тобой охотятся.

Сэм и Тибо смотрят друг на друга.

– Ты слышал про Вольфганга Герхарда? – кричит Сэм.

Молодой боец качает головой и взмахом руки приказывает им убираться прочь.

В руинах домов шумит любопытный ветер. Они слышат перестрелки на отдаленных улицах. Тибо и Сэм преодолевают череду глубоких вмятин на тротуаре, и в конце концов молодой партизан понимает, что это следы какого-то гиганта.

Рядом с бульваром Монпарнас Сэм проверяет свои карты и дневники в ярком солнечном свете. Старуха наблюдает за Тибо с порога. Она подзывает его к себе и, когда он подходит, протягивает стакан молока. Он слышит, как в подвале мычит корова.

– Осторожно, – говорит женщина. – Демоны повсюду.

– Из-за катакомб? – гадает он. Вход в них недалеко, за заставой, которую называют Вратами Ада[29].

Она пожимает плечами.

– Сомневаюсь, что сами немцы знают, что они делают. Тут недалеко обсерватория, и в ней полным-полно астрономов из Ада. Мы все здесь видим то, что они вспоминают, когда смотрят в телескопы.

Молоко холодное, и Тибо пьет его медленно.

– Я могу для вас что-нибудь сделать? – спрашивает он.

– Просто будь осторожен.

На площади Данфер-Рошро Бельфорский лев исчез со своего постамента. Пустую платформу, на которой когда-то стояла в напряженной позе черная статуя, окружает толпа каменных мужчин и женщин, и у всех львиные головы.