Последние дни Нового Парижа

Тибо решает остаться с ней ненадолго.

Налетают комары.

– Я слышала об одной вашей ячейке. Большой – может, даже главной. У них был план. Говорят, они попали в засаду.

Тибо молчит и не поднимает глаз. Он продолжает делить пищу. У него есть хлеб и копченое мясо. У Сэм есть шоколад, который, по ее словам, она выменяла у американского секретного агента, посланного сюда с заданием кого-то убить.

– Они все здесь, – говорит она, когда видит, на что он смотрит. – Это место ими кишит. Тут они предоставлены сами себе.

– Этот секретный агент не очень-то беспокоился о секретности.

Сэм смеется.

– Поначалу беспокоился. В конечном итоге они всегда обо всем рассказывают.

Когда немцы запечатали город, правительство США, как и все, выразило свое возмущение. И, как и другие правительства, почувствовало облегчение. Теперь можно было не беспокоиться, что манифы – или демоны, или те и другие разом – вырвутся за пределы Парижа.

– Но это невозможно удержать в одном городе, – объясняет Сэм. – В лучшем случае можно замедлить процесс. Начали происходить всякие вещи.

Она рассказывает ему о кампаниях в Северной Африке, о затянувшихся мучениях в Тихом океане, о Европе после дождя. Но Тибо больше всего интересует, что она может рассказать о Париже. Потому что, возможно, он смотрит на происходящее со слишком близкого расстояния и чего-то не видит. «Миссия бессмысленна».

Ближайший уличный фонарь разгорается ярче, потом гаснет. На подоконник приземляется животное: крылатая обезьяна с глазами совы. Она наблюдает за ними.

Откуда-то доносится громкий треск, и обезьяна мгновенно улетает. Здание стонет, как корпус корабля.

Что-то скрипит внутри, что-то постукивает и приближается. Что-то спускается за дверью.

– Сложи бумагу, – шепчет Сэм. – Сложи ее – и что может из этого получиться?

Тук-тук-тук. Звуки по ту сторону приближаются к ним. Царапанье и медленный-медленный щелчок замка. Дверь распахивается. Внутри темнее, чем на улице.

Тибо не дышит. Из тени что-то выходит, сделав осторожный, быстрый шаг.

Очень высокое, покачивающееся существо. Трехметрового роста. Выше. Оно моргает с нечеловеческой серьезностью.

Оно стоит, как человек под гнетом тяжелого груза, раскачиваясь на двух аккуратных ногах. На уровне талии оно сделано из линий, промышленных обрезков. Наклоненный верстак, похожий на наковальню, куски каких-то машин – все это находится выше головы Тибо. Он смотрит на столб из предметов-фетишей. Рабочий стол поверх кусков двигателя, поверх спокойных человеческих ног. И с самого верха чересчур большое лицо бородатого старика глядит на мужчину и женщину с подобием любопытства. В бороде запутался паровоз размером с дубину, из трубы прямиком в щетину уходят клубы дыма. На голове у старика личинка. Какая-то длинная, яркая гусеница, сжимающая большой лист. Она извивается, и шляпа-лист трепещет – такой вот шик а-ля живая изгородь.

Случайная совокупность, скопище компонентов, соединенных вслепую. Оно стоит. Тибо смотрит на существо. Оно глядит в ответ, как глядел сквозь щели забрала много лет назад самый первый встреченный им маниф, родственник этого создания.

Щелкает камера Сэм.

– Изысканный… – шепчет она. Тибо впервые слышит в голосе девушки страх. – Изысканный труп.

Мерзкая череда резких звуков вырывает их из благоговения. Слышны крики и выстрелы. Из тьмы выбегают немецкие солдаты.

Тибо бросается за остов машины и стреляет.

За атакующими нацистами на них несется внедорожник[19], подпрыгивая на грудах щебня. Как долго эти солдаты ждали?

Тибо стреляет в них и пытается сосредоточиться, продумать, просчитать ситуацию. Врагов слишком много. Его сердце колотится. Чересчур много! Он задерживает дыхание и тянется в карман, за картой. «На этот раз, – думает он, – вовремя».

Но изысканный труп шагает в сторону дороги. Солдаты, разинув рты, стреляют. Маниф поднимает конечности, и все немецкие пули – даже те, что летели мимо цели, – разворачиваются в воздухе и мчатся прямиком к нему, врезаются в его тело с гулкими уда-рами.

Некоторые должны были угодить в Тибо.

У солдат есть сети и странные приспособления. Партизан их чувствует. Взлетает петля лассо, ловит манифа. В внедорожнике Тибо видит двоих: коренастого водителя в военной форме и священника в черном одеянии. Тибо смотрит на Сэм и видит, что она как будто молится. Он бьет своей «дубинкой», свернутым хлыстом погонщика волко-столиков, по земле.

Изысканный труп прыгает. В момент его прыжка все на этой парижской улице чувствуют себя так, словно очутились на лестничной площадке полуэтажа, где ступеньки пестрят, как змеиная шкура.

Мир резко поворачивается…

…и Тибо, Сэм и изысканный труп оказываются гораздо дальше от нацистов, чем были до этого. Наступает растерянная тишина.

Веревка все еще удерживает манифа, она тянется к механизму в безбортовом кузове внедорожника, который теперь далеко. Шкив начинает вращаться со скрипом, и трос натягивается, пытаясь подтащить изысканный труп к машине.

Маниф сопротивляется, как шаловливый жеребец. Устремляет на офицеров Рейха внимательный взгляд древних глаз. Надувает щеки и подает сигналы конечностями, хрипит себе в бороду и впивается в мостовую выступами своего машинного тела.

Прорыв, полный белизны. Грани реальности ломаются. Нацисты, оказавшиеся на неправильной стороне, теряют равновесие, и куски разломанного автомобиля падают в эту бумажную бездну.

Изысканный труп кивает, и нацисты валятся, катятся, ускользают в пропасть, словно их кто-то толкает.

Сэм бежит прочь от разрыва в ткани мира и от солдат. Тибо колеблется, внутри у него все сжимается, и все же он подходит к изысканному трупу. Осторожно касается его кончиком дубинки из кнута.

От прикосновения раздается гулкий звук, как будто он стукнул не по телу, а по полой печи. Маниф медленно поворачивается и смотрит на партизана сверху вниз глазами старика. Тибо отходит. Существо, ступая пугливо, движется следом за ним.

– Скорее! – кричит Сэм. Из-за затягивающейся дыры открывают огонь нацисты, и Тибо расправляет пижаму, превращая ее в щит, в подобие бронированного паруса, а потом бежит, и изысканный труп не отстает от него.

– Ты почувствовала, чем пахнет выхлоп этого внедорожника?

– Кровавый дым, – говорит Сэм. – Этот автомобиль больше не работает на бензине. Видимо, они его переоборудовали с помощью демонов.

– Они пытались поймать это существо, – говорит Тибо. – Как волко-столики. Они пытаются контролировать манифов! И у них почти получилось.

– Нет, с этим ничего не вышло, – возражает Сэм и с тревогой бросает взгляд назад. – Да и шансов не было.

Изысканный труп шествует позади.

Тибо размотал кнут погонщика волко-столиков и привязал к одному из металлических выступов – все-таки это не стоило называть «конечностью» – на теле манифа. Это не поводок – он не натянут, и Тибо даже не думает за него дергать, – но один конец в руке у партизана, и маниф не возражает, так что Тибо ведет за собой оживший сюрреалистический образ, как будто держа его за руку.

Наступает утро, и они оказываются посреди части города, превратившейся в пепельную равнину. На щебне тут и там стоит множество птичьих клеток. Одни пусты, в других сидят молчаливые бдительные птицы. Сломанная ширма; повсюду валяются кукольные головы, покрытые трещинами, словно раковины; похожее на маленькую девочку существо в белом платье стоит недвижно, обратив в их сторону дыру на месте лица. Они держатся от нее подальше, стараются даже не смотреть. Далеко впереди младенческое лицо размером с комнату высовывается из-под земли, словно спина кита, и глядит в небо. Оно тихонько хнычет. Сэм фотографирует.

Позади ящиков с законсервированными бабочками они видят занавески, свисающие с деревьев. Слышат призрачные орудия. Это место – стрельбище, полное нематериальных пуль.

– Это пейзаж Тойен, – говорит Сэм.

– Я знаю, что это такое, – огрызается Тибо. – Я же из «Руки с пером».

Изысканный труп пробирается сквозь пыль. Сэм смотрит на него с тем же выражением, что и прошлой ночью, когда она наконец остановилась под не до конца расплывшимся балконом, повернулась и уставилась на манифа.

Зрелище вынудило ее попятиться, и изысканный труп тоже попятился, топнул ногой. Встревоженный Тибо сосредоточился на том, чтобы его успокоить. К удивлению партизана, существо подчинилось ему.

– Я им не нравлюсь, – сказала Сэм.

– Манифам? Не думаю, что у них есть о тебе какое-то мнение.

Но когда Тибо в конце концов убедил ее взять веревку, изысканный труп оскалил зубы, и Сэм ее отпустила.

– Он как будто видит союзника именно в тебе, – сказала она.

Теперь Тибо снова напрягает интуицию. Из трубы паровоза в бороде манифа выходят облака дыма. Существо следует за ним, как будто что-то знает.

Стая птиц в небе превращается в одну огромную птицу, потом – в танцующую фигуру и, наконец, рассеивается. Сэм и это фотографирует.

– Я собирался уйти отсюда, – внезапно сообщает ей Тибо.

– И тут я тебя нашла, – говорит Сэм и замирает в ожидании.

– Некоторое время назад я встретил женщину, которая ехала верхом на манифе, – снова начинает Тибо.

– Вело, – говорит Сэм. – Я кое-что об этом слышала…

– Слышала? – Тибо ощущает карту в кармане. – Ну а я был там, когда пассажирка умерла. И когда я проверил ее вещи… Мне кажется, она была шпионкой. Как твой друг с шоколадом.

– Естественно.

– Британской. Из УСО[20]. – Тибо приподнимает свой конец поводка. – Она тоже управляла манифом при помощи кожаных ремней. Или пыталась. Мы не удержали существо, а надо было. При ней нашлась карта. С нарисованными звездочками и пометками.

– И о чем говорилось в тех пометках?

Созвездие поверх Парижа. Они вытащили грязный листок из ее внутреннего кармана.

– Большинство из них оказались зачеркнуты, – говорит Тибо. – Это были названия утерянных предметов. Знаменитых манифов. – Тибо смотрит на Сэм и видит: до нее дошло. – Я принял ее за сороку. Ну, она точно охотилась за артефактами. Но, возможно, не для себя.

– И ей удалось что-то найти?

Ему кажется, что игральная карта в кармане шевелится.

– Кто знает… При ней ничего не было. Может быть, она зачеркнула их на карте, когда проверила и узнала, что они пропали.

– Или забрала и отдала кому-то.

Тибо облизывает пересохшие губы.

– Так или иначе, – говорит он, – в конце концов мы ею воспользовались. Ну, картой. Разумеется. Мы с товарищами. Отправились на поиски. Пошли в Булонский лес.

– Почему?

– Потому что там оставалась еще одна звезда, не зачеркнутая.

– Я имею в виду, почему «в конце концов»? Отчего вы не вышли на охоту сразу же?

– А-а. – Он не сводит глаз с горизонта. – Я убедил их подождать. – Товарищи не знали, чего именно, однако согласились. – Я кое-что слышал про другой план, который ты упомянула. Подробностей не знал. Только то, что речь о каком-то нападении. Я думал, стоит подождать – вдруг мы что-нибудь услышим. На случай, если все обернется удачным образом.

Сэм молчит, и Тибо приходится продолжать.

– Но ничего не вышло, – шепчет он. – Все обернулось крахом. Шабрюн, Лео Мале, и Тита, и еще многие другие. Они погибли.

– Я слышала. Ты знаешь, что случилось?

– Думаю, враги пронюхали об этом. Они ударили первыми. И у них, похоже, было какое-то… оружие. – Он болезненно скалится. – Я не знаю, какое именно, но наши люди… Погибли лучшие. Самые лучшие. Наверное, нацисты держали что-то наготове, чтобы применить на тех улицах. – Он вполне мог бы оказаться там вместе с теми, кого уже не было. И тогда погиб бы сам.

Если бы его присутствие не изменило расклад сил.

Тибо однажды сражался с Карлингом вместе с Лоранс Ише. То был день, полный тусклого света, они вдвоем патрулировали окрестности, она показывала новичку, что к чему. Рутинный осмотр спокойной местности. Ничего не ожидая, они очутились на месте недавнего сражения и угодили в засаду.

Он с воплем бросился в укрытие, на ходу пытаясь стрелять, пытаясь вспомнить под огнем, чему его учили. Когда он повернулся и привстал, то оказалось, что Ише стоит на прежнем месте в своем грязном платье в цветочек и курит, не обращая внимания на пролетающие мимо пули.

Потом она подняла правую руку, что-то прокричала, и появившийся невесть откуда чересчур огромный орел ринулся прямиком на врагов, собравшихся у входа в тупик. Пока Тибо выглядывал из укрытия, наблюдая за тем, как крылья бьют по противнику, который растерянно вопит и пытается бежать, Ише сказала что-то еще и сотворила гусеницу длиннее и толще лошади, с головой хищной птицы, и та заструилась следом за орлом по битому кирпичу. Тибо услышал крики и влажные звуки. Ише создала ванну, полную мерцающих осколков зеркала, и заставила свое творение поскакать на когтистых лапах прямо на командира гестапо, который растерянно таращился на происходящее. Ванна врезалась в него, осыпала острыми обломками. Он заорал и превратился в облако кровавых брызг и отражений.

– Однажды я видел, как Ише заставила собственные стихи воплотиться в жизнь, – говорит он. – Не многие так умеют.

– Может, у твоих товарищей тоже было секретное оружие. Я слышала всякое.

– Ты это уже не в первый раз повторяешь. Не знаю. Не знаю, удалось ли им найти то, что они искали. Если оно вообще существовало.

– Ну, слухи-то ходили. О сражении. О каком-то манифе с их – с вашей – стороны и о чем-то со стороны нацистов…

– Я тоже слышал эту болтовню, – перебивает Тибо, и она растерянно моргает. – Если у них и было секретное оружие, оно не сработало, верно?