Чеченский бумеранг

– Горы знают многие, – не удовлетворился кандидатурой Заремба.

– Немногословен, – вытерев пот со лба, добавил плюс Вениамин Витальевич.

Заремба отметил, что он мгновенно потел при малейшей нестыковке с его отработанными планами. Нет, товарищ не из КГБ, там таких не держат. Он в самом деле из Кремля.

– Меня это не касается, – снова не согласился подполковник с методом, по которому отбирали кандидатов. – Может, кому-то и нужны молчуны, а мне – профессионалы. А там пусть хоть арии поют, хоть «Лебединое озеро» танцуют.

– Отчаянный. Говорит и делает, – выдал последний аргумент собеседник.

– Ладно, посмотрим. Эти двое? – указал спецназовец взглядом на оставшихся парней.

– Левый – капитан Юра Работяжев. Минер: ставит, снимает, подрывает. Был контужен в Таджикистане. Второй – Игорь Чачух, бывший летчик. Но… – опередил он новое недовольство спецназовца, – кандидат по всем немыслимым видам спорта. После увольнения в запас сам обивал пороги военкомата: призовите хоть куда-нибудь. Свой человек.

– Меня представите вы?

– Да, пойдемте.

Группа встретила их внешне равнодушно, хотя взоры подчиненных сошлись на Зарембе еще до того, как его представили. Командир – он и щит твой, и меч. Награда и взыскание. Будущее. Кучер твоих нервов. С кем поведешься, от того и наберешься. Пословица старинная, наверняка по другому поводу придуманная, но для армии более всего подходящая. Единственная оговорка – командира не выбирают, его всучивают как конфетку в неизвестной обертке: что-то есть, а вкус и сорт пока неизвестны…

– Ну вот вы и все вместе, – произнес Вениамин Витальевич, давая понять и командиру, что замен в группе не предполагается. – Задание в общих чертах вам известно: в отряде Одинокого Волка имеются документы, которые могут пролить свет на многие моменты войны в Чечне. В Кремле очень заинтересованы их получить. Надеемся на вас.

У Зарембы множество вопросов, на которые, – он не был наивен, – ответов не получить. Кому именно в Кремле потребовались документы? Эти документы – компромат на Чечню или на Москву? Чем обернется их добыча – миром или новыми боями? Кому подыгрывает его группа – интересам страны или мафиозной кучке дельцов, от которых Кремль совершенно не застрахован?

Задал два вопроса рангом поменьше и значимостью пожиже:

– Почему не посылают кадровых офицеров и как нас выведут на отряд Волка?

– С ним иногда переговаривается по спутниковой связи один из влиятельных российских бизнесменов. Так что в нужный момент точка переговоров будет зафиксирована с точностью до метра. А насчет армейского спецназа… Наверное, не надо иметь семи пядей во лбу, чтобы понять: официальная информация мгновенно становится известна чеченцам. А мы не должны дать им ни одного шанса перепрятать документы. Это пока все, что я могу вам сообщить.

Помолчал, посмотрел на часы, словно именно они отмеряли время на подготовку:

– У вас одна неделя. Все, что необходимо – питание, снаряжение, оружие, – будет выделено по первому требованию. Желаю успехов.

Поднял, прощаясь, руку, засучил ножками к оставленной на обочине дороги машине. Спецназовцы молча проводили его взглядами. Когда БМВ скрылась за створками полигонных ворот, все повернулись к командиру: давай, пробуй командовать. А мы посмотрим.

– Что смотреть, – прекрасно понял их Заремба. Хуже всего, когда командир приходит в группу последним и невольно чувствует себя новичком. – Времени мало, а то, что увидел со стороны, ниже всякой критики. Извините, но буду говорить жестко. Если хотим вернуться живыми…

– И что же у нас… ниже критики? – поинтересовался ухажер Марины.

– Сегодняшняя ваша подготовка позволит бороться с неплохо обученной группой противника, но оставляет мало шансов выйти победителями. Меня же волнует конечный результат.

Чувствуя, что подчиненным неприятно с первой минуты слушать его замечания, тем не менее сказал и о медлительности, и о разобщенности.

– А сами вы откуда, позвольте поинтересоваться? – продолжал допытываться Волонихин.

– Спецназ ГРУ, Главного разведуправления Генерального штаба.

– А-а, – протянул Иван, и непонятно осталось, удовлетворен он ответом или взыграла-таки ревность, что над ним, «кагэбешником», начальником встал конкурент по разведке.

– Продолжим тренировку. А с завтрашнего дня переходим на казарменное положение. Состав группы буду утверждать накануне вылета в Чечню.

Здесь Заремба чувствовал себя уверенно. Пусть Вениамин Витальевич хоть весь Кремль привезет на смотрины, он согласится пойти на операцию только с теми, кого сам посчитает нужным взять.

* * *

В этом не сомневался и я, успевший узнать Зарембу во время своих предыдущих командировок в его бригаду спецназа. Собирал я материал для женского журнала, которому, если честно, побоку были армейские проблемы. Но читательницы затеяли на его страницах дешевенький, сентиментальный спор: может ли быть настоящая любовь у военных? Редактор почувствовала жилу и уйму новых подписчиц и бросилась на разработку шельфа с восторженными глазами гимназистки. Я баловался лирическими заметками в военных газетах, там меня и разыскали.

– Надо помочь женщинам. – Давая согласие на командировку от чужого журнала, главный редактор не забыл подмигнуть: – Только ты смотри, держи марку. А если надо, то и покажи, как любят военные.

А с просьбой женского журнала поехал в спецназ ГРУ – к этим разведзверям, вдоволь помотавшимся по всем горячим точкам бывшего Союза. Дня два или три лазил вместе со взводами и ротами по чащам и оврагам, пил спирт и болотную воду, ел галеты и мокриц, спал на деревьях привязанным к стволам и не спал вообще. Про душевные россказни, нужные журналу, временно не заикался, и меня, как говорится, спецназовцы по полной программе водили мордой по стиральной доске, показывая боевое мастерство и умение. Думали, готовлю материал для «Красной звезды». А мне нужны были душа, лирика…

Попался сам комбриг Заремба, и то в последний день. Не усмотрел подвоха в «женском вопросе». После окончания учений и кружки спирта разбередил – не без моей помощи – свою душу. Начал с шуточек, ухмылочек, – как о чем-то давнем и несуразном, несущественном для армейской печати. И которое, если уж забывается им самим, наверняка забудется корреспондентом, утром уезжающим из рязанских лесов в благополучненькую столицу.

Только корреспондентом ничего не забывается. Тем более в руки шло как раз то, ради чего затевался весь сыр-бор. И лишь комбриг ушел спать, я вместо своей «спокойной ночи» принялся записывать в блокнот только что услышанное – от имени самого Зарембы, дабы придать материалу большую достоверность.

Глава 4

Женский пляж

Мы появились на берегу Черного моря старшими лейтенантами – три «афганца», три холостяка, познакомившиеся еще в поезде. Эх, гульнем!

– Слава Богу, что хоть мужской топот перед увольнением услышала, – сияла дежурная тетя Нина, когда мы, не дожидаясь лифта, скатывались вниз по лестнице. Наверное, она знавала другие времена, потому что улыбаться нам начала, едва мы переступили порог санатория в первый раз.

– А зачем увольняться, раз появились мы? – почуяв в ней родственную душу, спросили напрямую.

– Кончается моя холостяцкая жизнь, ребятки. Муж объявился, зовет к себе в Киев.

Про мужа нам не понравилось, и мы потопали к себе в номер. Однако через несколько часов, отметив прибытие, жаловались ей сами:

– Скучновато у вас, теть Нина.

– Так ведь одни «лыжники», – горестно провожала она взглядами шаркающий тапочками по коридору генералитет. – Какое им веселье, не рассыпались бы.

– А вы подскажите, где не скучно.

– Э-э, сами найдете. Для этого ума не надо, были бы глаза да желание. Еще потом и меня пригласите.

Лукавила тетя Нина: уж ей-то, до сих пор симпатичной и общительной, да еще проработавшей в санатории полтора десятка лет, не знать каждый кустик и каждую девицу, согласную скоротать под ним вечерок с отпускником. Ведь ясно, куда разговор клонится.

– Ничего, ничего, не последний день, – понимая, что мы хотим большего, чем просто соучастия во вздохах, успокоила она. Но заброшенную нами наживку не спешила вытаскивать. – Придите сначала в себя после дороги, оглядитесь.

Послушались. Два дня пили, не спускаясь даже в столовую. Благо, что в компании всегда найдется тот, кто пьет меньше остальных. У нас реаниматором стал Олег. Пиво холодное, огурчики с базара по утрам, свежая банка вина к обеду – тут он не подводил, ставил нас на ноги в момент. Ответственнейший товарищ.

– Гуляете, молодые люди? – когда с завистью, когда с осуждением по-армейски не забывали останавливать нас близлежащие «лыжники», если кто из нас выползал в коридор.

– Приходим в себя, – вытягивались мы перед генералами, но тут же спешили на очередной тост из очередной банки, заочно посылая блюстителей нашей нравственности на все тридцать три буквы, включая «ы» и твердый знак.

Мы могли себе это позволить, потому что оказались первыми офицерами, приехавшими в отпуск из Афганистана. Он еще только-только начинался, и мы еще не были ни героями, ни оккупантами: нас окружал лишь ореол таинственности и загадочности. Как же, вернулись из неведомой, страшной издалека страны, где стреляют и, говорят, даже убивают. К тому же никто из нас пока не заикался ни про какие льготы, никто ничего не требовал и ни на что не жаловался. А значит, были мы пока для чиновничьего люда и окружающих если и не желанными, то во всяком случае необременительными.

Единственные, кто подсуетился по собственной инициативе – это медики. Взяли и отсекли от штабов и управлений, а значит, высшего начальствующего состава часть путевок в санатории и рассыпали веером перед «афганцами»: вам необходимо, берите.

Не отказались. Жизнь вдруг увиделась нам в Афганистане хрупкой чашей в чьих-то неуверенных руках. А тут нам, пропахшим порохом, потом, консервами, гарью, толом, ружейной смазкой, соляркой; нам, пережившим на первых порах после ввода войск поносы, язвы, вшей; нам, бредившим женщинами, вдруг ни с того ни с сего! летом! на Черное море! при «медвежьем» отпуске в сорок пять суток! бесплатная путевка.

По густо загоревшим лицам и спокойствию к чинам, кишевшим уже в вагоне южного поезда, мы, «афганцы», сразу вычислили друг друга и стали плечом к плечу у ресторанной стойки.

А потом и перед тетей Ниной. Трое. По первым афганским временам – целый ограниченный контингент.

Вот за это и пили – за свое возвращение, за оставшихся за Гиндукушем друзей. Впрочем, это пили не мы – гуляли наши бесшабашность и молодость. Назад мы еще не оглядывались, но и совершенно не боялись того, что ждет впереди. Ха-а-рошее время. К тому же бесшабашность воспринималась как искренность, поэтому в собственных глазах гуляли мы честно.

– Ребятки, можно к вам? – постучались в одну из таких пирушек в дверь.

– О, тетя Нина! – Реаниматор отреагировал первым и обнял дежурную прямо на пороге.

– Ох, ребятки, сдается мне, что пора бы остановиться, – она кивнула на стол с трехдневным бардаком.

– Господа офицеры, – Виктор, как самый разухабистый, потому что десантник, расплескивая из банки красные брызги «Изабеллы», наполнил четыре стакана. – Господа офицеры, перед нами наш друг и прекрасная дама, чье слово для нас отныне закон. Тетя Нина, последний бокал – за вас. Остальное – в раковину. Заремба, – приказал он мне.

Я взял банку, вылил вино в умывальник, и мы гордо встали перед дежурной.

– Нет, на колени, – поддержала тон нежданная гостья и подняла нос кверху.

Мы рухнули на коврик, отставили локти под девяносто градусов – взяли уголок, поместили стаканы на тыльной стороне ладоней и, сдерживая дрожь, понесли их к губам. С облегчением впились в стекло, запрокинули головы. Опустошенные стаканы одновременно подбросили, переворачивая, вверх, под тревожное «ой» дежурной поймали и поставили у ее ног.

– Тетя Нина, для вас, для вас… – Виктор искал возможность выразить еще большую симпатию, но на глаза ничего не попадалось, а на ум ничего не приходило, и тогда он рывком снял с себя тельняшку. – Тетя Нина, вот они, пехота с солярой, мабута несчастная, просили ее у меня – не дал. Вам – дарю.

– Ой.

– Тетя Нина, – остановил ее радость Реаниматор, выпростав руку. – Секунду.

Он ногой распахнул дверцу шкафа, подтащил к себе сумку. Звонко вжикнул замком, покопался внутри и извлек хрустящий пакет с набором женских трусиков «Неделька».

– Тетя Нина, чисто афганский бакшиш, то есть подарок.

И без стеснений.

– Ой!

– Тетя Нина, – к этому времени я уже выдвинул тумбочку и держал на вытянутых руках шикарнейшие по тем временам солнцезащитные очки с дужками-выкрутасами.

Наша дама по-детски шмыгнула миниатюрным носиком, захлопала ресницами, стараясь остановить слезы. Да что она – мы сами готовы были зарыдать от умиления собой. От сознания, что вот так, спонтанно и запросто, обрушили на человека удовольствие. Воистину дарить приятнее, чем принимать подарки самому.

– Мальчики, – прошептала растроганная гостья, притянула нас к себе, принялась целовать. Затем в глазах ее взбрыкнулись и замерли, как перед стартом, бесенята: – Не заходить, – шмыгнула она в ванную.

Гордые друг другом, мы переглянулись и уставились на закрывшуюся дверь. Как водится, всякая женщина прекрасна, надо лишь чуть выпить, дабы понять это. А поскольку выпито нами было не «чуть», а значительно больше, то и тетя Нина показалась нам не только единомышленницей и другом, но и женщиной, с которой недурно оказаться рядом и провести вечерок. Не сомневаюсь, подобное же блуждало в головах Реаниматора и Десантника, потому что, когда отворилась дверь, мы замерли с открытыми ртами.

Тетя Нина вышла к нам в одной тельняшке. Не знаю, вскрыла ли она комплект реаниматорской «недельки», потому что тельняшка опускалась почти до колен, но лифчика, по крайней мере, не было: грудки свободно колыхались под материей, заставляя волноваться бело-голубые полосы и нас. Надев очки, тетя Нина замерла перед нами в позе манекенщицы, картинно подняв руку и отставив ножку.

В нее – аккуратную, сильную, загорелую, и впились мы жадными, протрезвевшими взглядами. Кошмар: почти неделю ходим с дежурной запанибрата, а она вон какая…

– Эники-беники ели вареники, – ни с того ни с сего ляпнул Виктор. Наверное, чтобы просто прийти в себя.

– Я еще могу нравиться? – кокетливо тряхнула прической гостья и на две полоски вздернула вверх тельняшку.

О-о, что за издевательство над мужиками, отсидевшими по году в Афганистане! Десантник зыркнул вокруг испепеляющим взглядом, но мы с Реаниматором прикинулись бестолковыми и не дернулись с места, голодным нюхом чувствуя: тетя Нина сама никого конкретно не выделила, а значит, шансы у всех одинаковые.

…Нет летом ночей на Черном море. Улицы, пляжи, скверики курортных городов не ведают покоя даже под звездами. Такое впечатление, будто добрая половина отдыхающих прилетела с Дальнего Востока и не желает признавать разницу во времени. Это впечатление подкреплялось и тем, что не существовало разницы и в возрасте среди гуляющих по ночам: светились не только белые рубашки и блузки молодых, но и седые головы стариков. А ночь тиха, а звезды крупны, а прибой ленив. И хороши все женщины вокруг, а лучше всех – та, которая идет рядом. К которой можно прикоснуться – ничего-ничего, это я просто так, – и которая в ответ улыбнется, поднырнет под руку. И окажется, что именно от этой женской доверчивости мужики балдеют больше всего. Да еще когда рядом нет конкурентных ног. Когда в меру выпито, когда не только ты говоришь милые глупости, а тебе самому постоянно напоминают: как хорошо, что рядом ты, такой сильный и внимательный…

– Пойдем туда, где никого нет, – предложил я. – Если, конечно, можно отыскать здесь такое местечко.

Кажется, мы туда и шли: Нина лишь прижалась плотнее и чуть ускорила шаг. Народу попадалось все меньше, и я оглянулся на город, во все фонари глядевший нам вслед.

– Боишься? – подзадорила Нина. Сняла туфли, пошла по пенной кромке тяжело ворочающегося во сне моря.

«Афганцу» бояться в собственной стране? Обижаешь, начальник.

– Единственное, чего я могу бояться, – это холода. А мы, кажется, идем на юго-восток.

– Мы идем на женский пляж.

Все-таки это камень оказался виноват в том, что я споткнулся, а не сообщение Нины. Она вернулась ко мне, вытряхивающему песок из туфли, дождалась, когда обниму ее: женщина в объятиях сразу становится беззащитнее, и Нина тоже поникла, утихомирилась.

– Ты сказал, что сегодня мой вечер, а я хочу искупаться. С тобой. И выпить шампанского на берегу. Мне кажется, что подобного со мной уже никогда в жизни больше не произойдет, и поэтому… – Она замолчала, не договорив.

– А… женщин там много? – поторопился я перевести разговор: ко всему сегодняшнему мне еще не хватало слез, исповедей и истерик.

– Я одна. А что, тебе мало?

– Тебя достаточно, – слукавил я немного. – Идем.

– Считай, что уже пришли.

Узкая полоска песка и гальки между морем и обрывом – это и есть женский пляж? Разговоров о нем слышал столько, что невольно ожидал увидеть что-то необычное. А тут из экзотики – лишь лунная дорожка на умиротворенном море.

– Обними меня.

Я охотно повиновался.

– Тебе сегодня было немножко неудобно со мной, – вдруг выговорила Нина то, о чем я думал весь вечер. И тут же прикрыла мне ладошкой рот, когда я, естественно, попытался возмутиться. – Я же все видела и чувствовала, не маленькая. Но тем не менее ты все равно подарил мне прекрасный вечер. Спасибо тебе. Я, конечно, могла прийти с такими подругами, на чьем фоне выглядела бы десятиклассницей, но… пожалела вас. А вот себе не смогла отказать. Не смогла, прости. Я очень хотела побыть в компании.

– Перестань, Нина. Мне искренне, в самом деле хорошо с тобой. – Правда? Ты знаешь, а я чувствовала порой это. А через два дня я уеду, и ты в отличие от своих друзей станешь свободным. А хочешь, – перебила она мою очередную попытку возразить, – хочешь, еще что-то скажу?

– Скажи.

– Твои дружки в отличие от тебя сегодня будут ночевать в санатории, в своих постелях.

– Да-а? – я посмотрел на лукаво и хитро улыбнувшуюся Нину, еще не зная, как реагировать на новость.