Временно исполняющий

— Ровным счетом ничего ты не понял, Геннадий Михайлович. Или прикидываешься?

— Подполковник Суров назначен к нам начальником штаба. — В голосе Тимофеева чувствовалась твердость. — Приедет, встретим. О квартире следует позаботиться. Все понял.

— Ни шиша, друг ситцевый, ты не понял. — В голосе Карпова прозвучали осуждающие нотки. — Начальником штаба назначили. А вчера еще заставой командовал.

— Допустим, не вчера, — вставил Лазарев. — Больше пяти лет, как от нас уехал. Да и не так уж молод, где-нибудь года тридцать четыре, а то и все тридцать пять.

Павел Андреевич от волнения покраснел. Резко обернулся к Лазареву.

— Молод твой Суров, понятно?! И такой прыжок! Я почему-то сразу в начальство не вышел. И на заставе ишачил, и в комендатуре все ступени прошел, ни через одну не перепрыгнул. А этот зеленой улицей шагает! В тридцать пять лет — начальник штаба погранотряда! Ты подумай, Геннадий Михайлович! Вникни.

— Вник с первой строчки, — сразу откликнулся Тимофеев и широко улыбнулся. — Что вас смутило?

— Он еще спрашивает!

— Насколько я понимаю, молодость — не порок. Наоборот, это энергия, нерастраченные силы. Такой начальник штаба нам и нужен. А вы были намного старше, когда получили эту должность?

— Не обо мне речь.

— Вам сейчас пятьдесят первый, одиннадцатый год командуете отрядом, до этого столько же руководили штабом. Выходит, что вас незаслуженно рано выдвинули, моложе Сурова были.

Не улыбнуться Карпов не мог.

— Ты только погляди на него, Лазарев! Как подвел! Всю подноготную знает!

— Положено, — откликнулся зам по тылу.

— Верно. — Начальник политотдела поочередно взглянул на своих собеседников и задержался на Карпове. — Так кто из нас прав?

— Поразительно: без году неделя служишь в отряде, а биографию мою знаешь назубок.

— Не только вашу. По долгу службы обязан хорошо знать всех коммунистов отряда. А служу, между прочим, уже четвертый месяц. Срок достаточный. — И тут же, отбросив шутливый тон, Тимофеев признал: — Да, положение у Григория Поликарповича непростое. Не так-то просто из него выбраться. Если не возражаете, поговорю с начальником политотдела округа. Может, в другой части есть вакансия. А то неудобно получилось.

— Хуже некуда, — заметил Лазарев.

— Позвонить и я могу. Но пока не надо, — решил Карпов.

Охи да вздохи Кондратюку помочь не могли — это Павел Андреевич понимал. В армии один закон: приказ есть приказ! И, как говорится, не рыпайся.

Совершенно неожиданно в кабинет вошел Кондратюк. Приземистый, коренастый, туго перетянутый по плотной талии офицерским ремнем. Он энергично качнул непокрытой головой:

— Здравия желаю! — Походкой уверенного в себе, хорошо отдохнувшего человека прошел к письменному столу. — Разрешите доложить документы на подпись? Поднакопилось за ваше отсутствие.

— Срочные?

— Аттестационные материалы, отчет по инженерному оборудованию. Остальные обождут.

— Ладно. Клади.

Ища свободного места, Григорий Поликарпович окинул взглядом маленький столик, на котором лежали папки с утренней почтой, газеты, донесение Мелешко и копия окружного приказа. На последнем он задержался.

Стоило Кондратюку устремить взгляд к приказу, как трое остальных, словно сговорившись, одновременно посмотрели на Григория Поликарповича, и тот смутился, быстро отвел глаза в сторону.

— Там для вас личный пакет из округа, — проговорил он с излишней поспешностью. — Из санслужбы. Видимо, путевки прислали.

Павел Андреевич не был рад путевкам, он, пожалуй, даже огорчился, но куда больше раздосадовал его несвоевременный приход Кондратюка. Мог бы повременить с документами. Что ему сказать? Безо всяких предисловий, как есть, бухнуть — и с плеч долой? Но ведь это равносильно удару кирпичом по затылку. Подождать какое-то время? А что потом? Потом — то же самое. Будет так же больно.

— Обождет пакет, — процедил Карпов после затянувшегося молчания. — Дядя за меня в отпуск поедет. Вот так-то, Григорий Поликарпович. Понял?

— Какой дядя? Путевки именные.

— Именные, да не про нас. — Карпов раздумывал недолго. Резким движением склонился над столом, схватил кончиками пальцев странички приказа. — На вот, читай. И ни о чем меня не спрашивай. Знаю столько же, сколько и ты.

Спокойно, словно речь шла о другом человеке, Кондратюк, шевеля губами, читал строки, которые фактически подводили черту под его военной карьерой. На его лице не было заметно волнения.

«А я волновался», — с какой-то досадой подумал Карпов.

Павел Андреевич наблюдал за Кондратюком, пока тот, казалось, слишком долго читал четыре строчки приказа, не отвел глаз, когда тот с прежним спокойствием положил странички на стол и, не спросив разрешения, тяжело опустился на стул, но тут же, словно опомнившись, встал, уставился в пространство, шумно перевел дыхание, не в силах произнести ни слова. Немолодой уже офицер с седеющими висками стоял, слегка расставив крепкие ноги, туго обтянутые голенищами начищенных сапог, сомкнув губы и выставив вперед подбородок; он ждал каких-то слов, а может быть, просто разрешения выйти из кабинета.

— С Суровым работать не буду, — неожиданно громко и твердо произнес Кондратюк. — Такого быть не должно: яйца курей не учат.

По сути дела, Григорий Поликарпович повторил мысли Карпова. Но это ничего не меняло: во мнениях относительно молодости Сурова они не разошлись.

И тем не менее Павел Андреевич возмутился:

— Что значит — не буду! Прикажут — будешь. Мало ли кто кому не нравится. В свое время Мелешко Иван Васильевич с меня, как говорится, шкуру драл, когда был отделенным, а я у него в отделении пулеметчиком. Со временем роли поменялись. И что? Служим. Не разглагольствуем. Так что давай, Григорий Поликарпович, выдержку соблюдать.

— Не смогу я.

— А ты моги.

Произнеся последнее слово, Павел Андреевич, однако, не почувствовал себя правым. Легко сказать — моги. А сам в положении Кондратюка небось вряд ли нашел бы в себе силы превозмочь обиду.

— И вы не смогли бы, — услышал вдруг задумавшийся Павел Андреевич.

— Твоя правда, Поликарпович, не смог бы.

— Так что лучше не говорите!

— Но ведь и под моим началом тебе не мед. Вместе в училище поступали, вместе заканчивали, и учился ты лучше, чем я, и начинали одинаково — с замполитов застав. — Карпов приятно улыбнулся, вспомнив курсанта Гришу Кондратюка, бойкого, разбитного. Командир дивизиона тогда сказал о нем: «Парень — не промах, что ни выстрел — в десятку».

Утешить сейчас Григория Поликарповича полковник Карпов не мог. А тот, заметив улыбку и неверно истолковав ее, вспыхнул:

— Вы сами посмеиваетесь надо мной: дескать, сначала я тебя обскакал, а вот сейчас Суров.

Карпов замахал обеими руками:

— Да прекрати, Поликарпович. В горячке не такое примерещится. Все. Точка. Кончаем разговор.

Лазарев поднялся вслед за ушедшим Кондратюком, однако Карпов вернул его, протянул донесение Мелешко. Пока тот читал, повернулся к Тимофееву.

— На первой ведь две подряд самовольные отлучки, — лаконично доложил начальник политотдела. — Поеду разбираться.

Лазарев, не поверив, уточнил:

— У Мелешко?! В жизни бы не подумал. У кого угодно, только не у него. Отличный воспитатель. И рука твердая.

— Стало быть, не очень твердая, — парировал Тимофеев.

Карпов, казалось, оставил неприятное сообщение без внимания. Он сидел, пригнувшись к столу, будто под тяжестью груза, ни о чем не спрашивая, не уточняя, почему не он, а Тимофеев первым узнал о происшествии на семнадцатой, не стал выяснять обстоятельств, словно его это сейчас ве интересовало.

Резкая боль внизу живота справа возникла снова. Прошиб пот.

— Поезжайте и разберитесь на месте, — сказал после долгой паузы Карпов. — Во всех тонкостях разберитесь. Человек заставу гробит, лучшее подразделение. А мы либеральничаем. Списываем за счет старых заслуг. Настало время делать выводы. Пора! — Сказал, как отрубил. Выпрямился. — С отпуском повременю. Поеду недели через две. Ну, все свободны, товарищи.

Карпов отпустил заместителей, вызвал кадровика, майора Евстигнеева. Когда тот пришел, передал ему почту.

— На, радуйся: нового начальника штаба получаем.

— Кондратюка утвердили?

— Нет. Читай.

Майор Евстигнеев, опытный кадровик, прочитав приказ, лишь позволил себе заметить, что начальник отделения подготовки ведь еще не уволен, а на его место уже приезжает офицер. И отчеркнул ногтем следующий параграф о назначении капитана Ястребеня.

Карпов, скрыв удивление, быстро прочитал отчеркнутый Евстигнеевым параграф, молча выругал себя за невнимательность.

— Мелешко надо освобождать, — проговорил он, возвращая майору приказ. — Вернется Тимофеев с материалами, подготовишь документы на увольнение. В запас. По выслуге лет. По этому вопросу все. Ну, как там дети? Пишут? — спросил, отключившись от служебных вопросов.

— Третьего дня от Гриши пришла телеграмма: с днем рождения поздравил. Не забывает зятек.

— Извини, сват, запамятовал за бесконечными делами. Однако прими с опозданием. От всей души желаю тебе здоровья, семейного счастья, радостей, служебных успехов… — Отдав должное родственным отношениям — они были сватами, — Павел Андреевич попросил личное дело Сурова.

— Еще не прислали, — последовал короткий ответ.

5

Суров стоял в проходе вагона у окна, смотрел на пробегающие в тумане всхолмленные поля. Близилась конечная станция. С трудом верилось, что остался позади длинный, утомительный путь, что покончено с хождениями по отделам главка и округа, с представлениями начальству, что через считанные минуты они с Верой будут на месте. Их, конечно, встретят. На первых порах, как водится, поселят в гостинице, а потом…

— А потом поглядим, — сказал он вслух.

— Что ты сказал?

Суров посмотрел на жену. В пальто и меховой шапочке она стояла в дверях купе, с тоской глядела за окно, где в утреннем сумраке поплыли бурты угля, строения депо, матово блестели разбежавшиеся по сторонам рельсы.

— Говорю, утро вечера мудренее.

— Для меня же мудрее вечер. — Она не стала ничего объяснять, а он не стал спрашивать.

Постепенно из жиденькой пелены начал желтоглазо наплывать город. Показались склады, пристанционные здания.

— Интересно, нас встретят? — Вера прошла к окну и стала рядом с мужем. — Проспят, наверное.

— Встретят обязательно.

— Конечно же! Три генерала и ефрейтор.

— Не язви. По мне так пусть любой из штабных писарей придет.

Сказал и подумал, что в самом деле хорошо бы обойтись без церемоний. Прислали бы машину и писаря на подмогу: одному ведь сразу не вынести всех вещей из вагона, а Вера — не помощник.

Состав, лязгая и скрипя, лениво подтянулся к вокзалу и замер на первом пути. Стало слышно, как стучит дождь по крыше. Пассажиры устремились в тамбур, к выходу.

Суров решил переждать сутолоку, втайне надеясь, что, как только схлынет толпа, увидит своих, пограничников, наверное, кого-нибудь из старых знакомых — за несколько лет службы в этом отряде обзавелся как-никак друзьями, да и кое-кто из однокашников по военному училищу наверняка еще здесь. И еще подумал: а что, если сам Карпов прикатит, и тогда первое знакомство состоится не в кабинете, а прямо на вокзале, по-простецки, безо всякой официальщины. Окажись он, Суров, в положении Карпова, по всей вероятности, поступил бы именно так.

Встречающих не было.

Суровы остались вдвоем на опустевшей площади перед вокзалом. Сеялся мелкий дождь, мокли вещи — чемоданы, этюдник, кофр, рюкзак.

Суров был уязвлен, но не показывал виду. Стоял ссутулившись под дождем, засунув руки в карманы шинели. С набухающей влагой шапки за ворот стекали холодные струйки. На душе было неприятно. Появилось желание самостоятельно устроиться в гостинице, но для приличия решил выждать еще пару-тройку минут — на тот случай, если произошла непредвиденная задержка.

— А хочешь, я изображу трех генералов и ефрейтора, прибывших тебя встречать? Хочешь?

— В другой раз, Верочка.

— Нет, зачем откладывать? Тебе будет даже очень интересно. — Она хотела строевым шагом пройти вперед, к стоявшему поодаль мужу, но не посмотрела под ноги и угодила в лужу, обрызгав себя. Зябко съежилась, ойкнув от неожиданности, и сказала злым тоном:

— Хамство. Самое настоящее хамство, Суров. Ты ведь не какой-нибудь взводный. Ничего себе, хорошенькую встречу организовали начальнику штаба, первому заместителю командира! На твоем месте я бы это припомнила кому следует.

Суров молчал.

— Давай плюнем, Суров. Сами доберемся до гостиницы. Может, повезет.

— Попробуем, что же еще остается делать? Пойду схожу за такси.

В гостинице, конечно, мест не было.

Суров решил созвониться с дежурным по отряду и стал искать в записной книжке его телефон. Вера тем временем подошла к администраторше и стала о чем-то говорить с ней. Буквально через две-три минуты она подлетела к мужу, победно неся в вытянутой руке две карточки.

— Как это тебе удалось? — поразился он.

— Моя тайна, Чего не сделаешь для любимого человека.

— И все-таки?