От Сталина до Ельцина

Наверное, в душе моей всё-таки жило, таясь и смущаясь, всё то, что свойственно молодости, и прежде всего, конечно, желание нравиться девушкам. Ведь был же я ребячески счастлив, когда ещё в бытность управляющим «Лениннефтью» приобрёл первый в своей жизни костюм — настоящий, казавшийся в ту пору страшно дорогим! Но не знамением ли стал случай, из-за которого мне не пришлось пофорсить, покрасоваться в новом костюме? А дело было так.

В Балаханском театре шла пьеса К. Тренёва «Любовь Яровая», и мы с моим близким другом, главным инженером треста Гургеном Овнатановым собрались на спектакль. Приоделись, я — конечно, в новом костюме. Времени до спектакля было ещё много, и мы решили показаться на промыслах в «театральном» виде, тем более что одна из скважин нас беспокоила.

Уже на подходе к ней мы вдруг увидели, что через двадцативосьмиметровую вышку бьёт сильная струя нефти — фонтан. Раздумывать и переодеваться некогда. И мы в чём были, в том и полезли вместе с двумя рабочими перекрывать фонтан. О спектакле, разумеется, сразу забыли. «Плакал» мой костюм. Вконец был испорчен и костюм Гургена. Сбросив его дома, Гурген немедленно отправился в баню, а жена его, придя домой и увидев жуткую, залитую нефтью куртку мужа, решила, что он погиб, и упала в обморок...

С тех пор к дорогой одежде я относился как-то настороженно. Одним словом, щёголем не был.

Ну, а как складывались отношения с радостями жизни молодой? Например, с выпивкой? Признаюсь, всего один раз в те годы затащил меня в ресторан хваткий начальник хозуправления наркомата — отметить в дружеском кругу его день рождения. Пили сухое вино, и конечно, соблюдая меру. А наутро позвонил мне лично Берия (тогда первый заместитель Председателя Совнаркома) и без обиняков, запросто, «по-отечески» вкрадчиво спросил:

— Байбаков, где ты был вчера?

— Как где? Я был на работе.

— А после работы? — спросил уже не без ехидцы тот же «отеческий» голос.

— Был в «Национале» на дне рождения моего товарища.

— Что за бардак! Нам только и не хватало, чтобы наркомы и их замы шлялись вечерами по ресторанам!

— Но что особенного я себе позволил! — ответил я «отеческому» голосу.

— Чтобы этого больше не было! — зазвенели в трубке металлические нотки. — Такой порядок. Всё.

С тех пор я ни разу не бывал в ресторане. Не ходил, впрочем, в бытность моей работы с Кагановичем, ни в кино, ни в театр. Отдыхать доводилось только урывками, чтобы хоть чуть отдышаться, выспаться. Выходных и отпускных дней тоже не было. Все рабочие дни были расписаны буквально по минутам, и всё равно времени не хватало. День сливался с ночью.

В один из таких сумасшедших дней Каганович вдруг обратился к управляющему делами наркомата, показав рукой на меня, в своём обычном казённом тоне, без намёка на шутку или улыбку:

— Вот у нас молодой человек: ему уже стукнуло двадцать девять, а он до сих пор не женат.

— Лазарь Моисеевич, — решил я вставить своё слово. — Но вы же не даёте мне даже вечером отдохнуть.

— Ладно, — сказал Каганович, окинув меня цепким взглядом, и, обращаясь к управляющему делами, добавил:

— Байбаков чтобы в субботу вечером не работал.

А у меня на примете уже давно была одна симпатичная девушка. Встречались мы с ней второпях, мельком, я и сам не знал толком, всерьёз ли она нравится мне. Не было времени разобраться. Но в первый же свободный субботний вечер после полученного мной «благословения» Кагановича я встретился с ней, решив познакомиться с её родителями. Перед этим, согласно заведённому в наркомате порядку, я сообщил секретарю, куда ухожу, и назвал номер телефона той квартиры.

Вот я познакомился с родителями этой девушки, принят ими радушно, как долгожданный гость. Даже стол накрыт. Только стали мы усаживаться, как вдруг — телефонный звонок. Предполагаемая тёща, снявшая трубку, почти испуганно обратилась ко мне:

— Вас вызывают срочно, Николай Константинович. Звонил секретарь из наркомата:

— Товарищ Каганович просит, чтобы вы немедленно приехали. И начались дни такой запарки, что стало не до свиданий. Как-то незаметно эта девушка отошла на второй план, забылась. Некогда было сожалеть или горевать и даже вспоминать о несостоявшемся сватовстве.

Видно, так и оставаться мне холостяком, если бы не нашлась невеста совсем рядом, здесь же, под крышей наркомата. Всё было настолько обыкновенным, хотя и очень характерным для судеб таких, как я, что и ныне, на отдалении такого времени — более полувека, кажется и чрезвычайно удивительным...

Однажды в комнату отдыха, где я в то время обедал, вошла девушка — новый работник наркомата. Окончив инженерноэкономический институт, она работала референтом заместителя наркома по строительству. Принесла на подпись срочный документ. На вид ей было всего лет двадцать, аккуратная, строгая, но и очень миловидная, с умными живыми глазами. Чем-то она меня сразу тронула, и я тут же выяснил, что зовут её Клавой; и совершенно неожиданно для себя предложил первое, что пришло в голову — глупее, как говорится, не придумаешь:

— Садитесь, Клава, обедать со мной.

— Нет, нет, что Вы! — вся вспыхнула она.

— Ну, если не хотите обедать, — уже осмелев, сказал я, — тогда вечером приглашаю Вас в кино. Пойдёте, а?

Она согласилась. И мы стали встречаться.

Как-то узнав об этом, Каганович сказал управляющему делами, чтобы он достал мне два билета в театр. После спектакля — была не была! — я пригласил Клаву в ресторан, заказал кахетинского вина и, обязав себя быть решительным, сказал ей:

— Вот что, Клава. Нет у меня времени на ухаживания. Совсем нет. И если я тебе нравлюсь — то вот моя рука. А если нет — прогони меня сейчас же.

— Можно подумать? — тихо спросила она.

— Можно. Даю тебе полчаса подумать.

Не помню, что думал и чувствовал я, говоря так, но говорил не в шутку, а вполне серьёзно. Я знал, что такого удобного случая для того, чтобы объясниться с Клавой, может, долго не будет, и ещё я знал, кому даю такой срок на обдумывание, видел по её глазам, по всему её милому, доверчивому облику: Клава — свой, надёжный человек, она понимает, в каком сверхжёстком режиме времени я живу, у нас — общие мысли и заботы.

На другой день мы с Клавой расписались в ЗАГСе, а на следующее воскресенье к пяти часам вечера решили созвать на свадьбу родных и друзей.

Но воскресенье, как я уже говорил, ничем для меня не отличалось от будней: с утра я был в наркомате, уверенный, что к пяти часам вечера освобожусь. Однако во второй половине дня Каганович вызвал меня на совещание. Вот уже и пять часов. Гости, конечно же, собрались на даче нашего наркомата в Томилино, ждут-пождут меня, жениха. Как быть? Что предпринять? Надо ли говорить, что я сидел на том совещании, как на горящих углях! Но ведь обсуждали-то проблемы насущные, от решения которых зависело многое в работе, те, в которых я был кровно заинтересован, и без меня, моих ответов, моих проектов совещание во многом лишалось смысла. Никак не мог я уйти, отпроситься с совещания и по самой уважительной причине!

Вот пробило шесть часов, а совещание продолжается. Управляющий делами решился напомнить Кагановичу:

— Лазарь Моисеевич, Байбаков сегодня женится, у него сегодня свадьба. Надо бы его отпустить.

— Да? — рассеянно произнёс Каганович. — Хорошо. Мы это сделаем. — Он кивнул и тут же продолжил разговор о деле.

Совещание закончилось в семь часов, и только к восьми часам я добрался до дачи. Гости притомились, устали, но за стол без жениха не садились. Наконец свадебное застолье началось. Нас поздравили, подняли бокалы, крикнули «Горько!». Я выпил рюмку водки, и сразу же, чего со мной никогда не было ни прежде, ни потом, у меня вдруг зашумело в голове и всё поплыло перед глазами:

— Клава, мне плохо... Не могу... Пойду лягу...

— Коля, неудобно, свадьба у нас, Коля, гости! — испуганно шепнула она.

— Ну, что ты хочешь, чтобы меня пьяным в стельку видели?

В дальнейшей жизни, долгой и разной, столько раз приходилось мне бывать на свадьбах, кричать с рюмкой в руке «Горько!» своим друзьям и родным, а вот о своей свадьбе и вспомнить нечего. И вспоминается только разве как урок: многие годы, будучи уже и наркомом, избегал я лишней рюмки.

Зато с Клавдией Андреевной, моей дорогой женой и другом, мы прожили вместе сорок три года, как сорок три дня, душа в душу и сердце в сердце, в согласии и любви. Она родила мне дочку и сына. А в те молодые, незабвенные дни супружества нам, молодым, полным сил и надежд, будущее казалось ясным, без единого облачка. Но впереди была гроза войны.

Глава третья

ОТВЕЧАТЬ ГОЛОВОЙ

И всё-таки внезапность нападения

Со времен так называемой «оттепели» всемерно пропагандируется расхожее утверждение, что якобы советское руководство поверило Гитлеру и не допускало возможности войны с Германией, относилось безответственно к укреплению обороноспособности страны, мол, надеялось в случае начала военных действий победить врага конницей и тачанками — против танков.

Кампанейская направленность фальсификаторов истории очевидна: широким разоблачением культа личности заслонить и исказить всю правду сталинского периода нашей истории. А правда была в том, и я тому очевидец, что мы готовились к войне заранее, готовились серьёзно, планомерно, с большим напряжением сил.

И стратегический курс этой работы был выверен — курс на прочную и быструю индустриализацию, на создание индустриальной основы обороны. Так, до начала войны уже в серийном производстве находился у нас знаменитый Т-34 — впоследствии лучший танк Второй мировой войны.

Мы создали и совершенствовали грозное ракетное оружие — «катюши», не имеющее аналогов в мире.

Строительство новейших, на уровне мировых достижений, нефтеперегонных установок обеспечило в стране переработку всей добываемой нефти. Мы готовились к войне мировой!

Мы готовились к войне, ибо она была неизбежна.

И всё же нападение Германии на нас 22 июня 1941 года оказалось внезапным. Враг получил благодаря этому тактический простор и успех на первом, трагическом для нас этапе войны — армия, вопреки всему, отступала. Мы стремительно теряли города.

Но как совместить всё это, столь, казалось бы, несовместимое и неизбежное, то есть ожидаемое, с внезапным? Удовлетворительный, ясный ответ, по моему мнению, не найден и поныне.

То, что мы будем воевать с Германией, мы знали, но что это произойдёт так скоро, никто не предполагал. Сообщение ТАСС от 14 июня, за неделю до войны, не успокоило, а, наоборот, насторожило. Я думаю, что оно было попыткой Сталина остановить Гитлера, заставить задуматься, не рассчитывать на фактор внезапности — все войны в Европе «Третий рейх» начинал с внезапного нападения. Однако, мне думается, мы и сами себя успокоили, ибо считали глупостью начинать войну с Россией, уже воюя с Англией. Но Гитлер начал войну в том же месяце фактически день в день, что и Наполеон, что для Гитлера с его мистикой тоже было невероятным.

Утро 22 июня, выступление по радио Молотова, хмурое молчание людей у репродукторов на улицах заставило сжаться потрясённое сердце. «Как же так? — думал я. — Значит, Гитлер обхитрил нас?».

Я понимал, что вся наша дипломатия с рейхом была направлена на то, чтобы всеми мерами, в том числе и «дружеским» умиротворением Гитлера, максимально оттянуть, отодвинуть срок неизбежного столкновения, а главное — выгадать время, за которое мы успели бы достичь военно-экономического превосходства над военной машиной Германии. Исходя из темпов роста нашей индустрии, для этого было нужно так мало — два-три года мира.

Но ведь и гитлеровское руководство хорошо просчитывало нашу логику и стратегию, настороженно следило за всем происходящим у нас: и тайным, и явным. В этом нет никакого сомнения. Есть свидетельства, будто Гитлер как-то в частной беседе высказал, что якобы в июне 1941 года никто не желал мира так, как он, Гитлер. Звучит дико. Всё же я допускаю, что в определённом смысле фюрер высказался всерьёз — он несомненно знал: наша страна неизбежно встанет на его пути и для этого требуется ей совсем небольшой срок. Вот почему вопреки неблагоприятным для себя обстоятельствам, не столь уж и бредовым, последний шанс на победу давал ему только 1941 год.

Конечно, историческая ошибка Сталина в определении сроков войны очевидна. Но она, на мой взгляд, заключалась в том, что он не сумел проникнуть в логику Гитлера, авантюристскую и паническую одновременно. Несомненно, как в объективно-историческую истину, Сталин верил, что фашизму не одолеть СССР никогда, ни при каких обстоятельствах, что и подтвердилось в 1945 году. Этот стратегический вывод Сталина был верным, но он сделал тактическую ошибку, когда, запрещая всяческие меры по повышению состояния боевой готовности, приказывал: «Не отвечать на провокации немцев», очевидно, памятуя, что нападение германцев на Польшу началось с провокации.

Как я уже говорил, и мне верилось, что Гитлер на нас не нападёт в ближайшее время, что мы его дипломатически переиграем...

Но особенно неожиданными и непостижимыми стали сообщения о быстром продвижении фашистских армий вглубь нашей Родины, об огромных наших потерях в живой силе и технике. И только яростная, до полного изнеможения работа, не позволяющая ни на минуту расслабиться, спасала от отчаяния и чёрных мыслей. А было такой работы у меня хоть отбавляй, невпроворот. Надо было решать главное — как в резко меняющейся обстановке не только удержать отрасль на достигнутом уровне, но и в соответствии с новыми условиями придать ей ускорение, тем более, что уже в первые дни войны с наших нефтяных промыслов и предприятий добровольно и по мобилизации ушло на фронт большое количество работников.

Наркомату нужно было развернуть широкую работу по организованному набору добровольцев в нефтяную промышленность, разумеется, только тех, кого освободили от мобилизации. А кто именно это был? Подростки, женщины, пенсионеры — десятки тысяч. Наше счастье, что мы к тому времени обладали опытом самого ускоренного и массового обучения. Задача облегчалась тем, конечно, что к нам приходили на производство действительные добровольцы, движимые высоким чувством долга перед страной.

Новички нефтепромыслов и заводов были готовы к любой, даже физически неимоверно тяжёлой работе. Заменяя ушедших на фронт, шли в бригады по добыче нефти, бурению, подземному и капитальному ремонту скважин.

Они знали, в каких трудных условиях предстоит трудиться: по почину рабочих бакинских промыслов вся отрасль переводилась на 12-часовой рабочий график без выходных и отпусков до окончания войны.

Нефтяники нового призыва не роптали на сразу же свалившиеся на них тяготы. Их самоотверженность исходила из ясного сознания того, что от добытчиков горючего непосредственно зависит жизнь и смерть солдат на небывалой войне — войне моторов. Надо давать фронту горючее, ибо никакие моторы ему без этого не потребуются.

Эту простую истину на промыслах и в цехах разъяснять не требовалось. Люди объявляли свои вахты фронтовыми и часто несли их несколько суток подряд без отдыха.

В ходу ныне и такое утверждение, будто война явила расслоение в нашем обществе и морально-политическое, и социальное в народах СССР и, прежде всего — в русском и украинском. Опять ложь задним числом! Я сам воочию видел, как трудились у нас на промыслах и русские, и армяне, и азербайджанцы, и украинцы, жили вместе в бараках и пели песни и свои, и своих друзей. «Драчки народов», на каковую рассчитывал Гитлер, не произошло. Ведь и ныне кое-кто по гитлеровскому рецепту упорно организует рознь и вражду между народами теперь уже России.

Тыл Отечественной войны начал работать с первых же её дней в тесной связке фронт — тыл. Но производство требовалось срочно переналаживать, переводить на военные рельсы. Необходимо было вывозить с захваченных немцами территорий оборудование заводов и промыслов и на новом месте заново строить заводы. Понятно, что в полную силу тыл заработал позже, через два года — к 1943 году.

И здесь надо сказать доброе слово о наших женщинах. Они пришли к станкам и в шахты без какой-либо квалификации, по-женски физически слабые, хрупкие. Иные пришли на работу в первый раз.

Модные туфли сменились тяжёлыми кирзовыми сапогами, вместо кокетливых шляпок — увесистые ушанки.

Вот они, женщины наших лет, женщины тыла: в стёганых фуфайках, с грубыми обветренными руками, стоят, ссутулившись от усталости, у станков или у замёрзшей скважины. Быстро овладели они профессиями. И всё равно красота их не увяла, только огрубела, только взгляд стал твёрже. На смену прежней хрупкой красоте явилась красота иная — зрелая, с серьёзно очерченными от голода и холода чертами лица. Вместо мягкого романтического взгляда — суровый, волевой взгляд женщины-труженицы.

Они не только заменили мужчин, встали на их рабочие места, но и возглавили с истинно женским прилежанием работу цехов и промыслов. Сам за себя говорит тот факт, что пять крупных нефтепромыслов из восьми в тресте «Орджоникидзенефть» возглавили женщины: Антонина Бакулина, Медина Везирова, Сурга Гайбова, Сакина Кулиева, Анна Плешко, а в моём родном тресте «Лениннефть» стала руководить промыслом София Крючкина.

В трагическом 1941 году наша нефтяная промышленность не только устояла, но и сумела шагнуть вперёд. Как могло случиться такое чудо? Основной предпосылкой его стала, конечно же, небывалая трудовая активность и самоотверженность людей, но и в не меньшей мере накопленный нами ценнейший опыт планового управления хозяйством державы. Показала свою гибкость и жизнеспособность та самая «административно-командная система», которая вот уже столько лет предаётся «демократической» анафеме как принципиально порочная и негодная для всех времен и народов. Сложившаяся к началу войны советская система управления яростно шельмуется, как не способная ни на что.

Штабы нашей экономики той поры, наоборот, были способны к живому, самому непосредственному взаимодействию с «низами», чутко реагировали на предложения с мест — так, с тем расчётом, чтобы всё лучшее, что дали народная сметка и инициатива, не пропало и входило в практику немедленно и неукоснительно. Здесь система, конечно же, показала себя как самая что ни на есть командная — и слава богу, что так!

Помнится характерная черта такого взаимодействия, проявившаяся уже в первые месяцы войны. Трубные заводы тогда уже перешли на выпуск продукции прямого оборонного назначения. Возникла большая нехватка труб, необходимых для строительства нефтепромысловых объектов. Как быть? Вновь, но уже в обратном направлении, переналадить некоторые производственные мощности? На это нужно время, а строительство объекта не могло ждать. И тут сметливые бакинские нефтяники нашли выход из, казалось бы, тупикового положения. Они предложили, например, снарядить водолазные поиски возле острова Артём, обшарить дно — не на дне ли нужное? Предложение мы одобрили и обеспечили поиски всем необходимым. И в результате со дна Каспия было поднято много железного хлама, включая заброшенный трубопровод. Что в мирное время считалось негодным, теперь оказалось ценнейшим и спасительным. Поднятые со дна моря старые, заржавевшие трубы быстро отремонтировали и тут же с успехом пустили в дело.

Люди привыкли думать, что нет положений безвыходных, когда надо сделать «всё для фронта, всё для победы!». Росла волна рационализаторства и изобретательства.

А если говорить о трудовой дисциплине — она была жёсткой, как и требовала война. Беспрекословная, военная дисциплина. Любые задания на работе выполнялись как боевые. И мы, работники управления, полагались целиком на энтузиазм и железную дисциплину людей.

Требуется особо отметить, что это отнюдь не приводило к отрыву государственных заданий от реальной экономической основы. Ни в коем случае! Задания выверялись и просчитывались очень тщательно, прежде всего, исходя из задачи свести все узлы и связи к созданию единого оборонно-хозяйственного механизма страны.

Вот, например, почему в состав созданного при Наркомате нефтяной промышленности специального штаба, который поручили возглавить мне, уполномоченному Государственного Комитета Обороны (ГКО) по обеспечению фронта горючим, входили представители Наркомата обороны и Главнефтесбыта. Штаб собирался фактически каждый день и работал чётко и слаженно. Особое значение в штабе придавалось обмену оперативной информацией с мест — о возможностях и нуждах трудовых коллективов и особенно о потребностях фронтов, после чего принимались решения об обеспечении их горючим.

Из тех, кто никогда не боялся предложить штабу самые ответственные и крупные решения, мне больше всех запомнился Андрей Васильевич Хрулев — начальник Главного управления тыла Красной Армии. Ноша ответственности была на него взвалена небывалая и непомерная, и всё-таки он нёс её спокойно и мужественно. Являясь одновременно и уполномоченным ГКО, он отвечал за все виды снабжения фронтов, в том числе и топливное. Я очень рад, что в немыслимо тяжкую годину мне довелось работать с такими людьми, как он, — прямодушными и обязательными в каждом слове.

Могу твёрдо свидетельствовать, что даже в самые критические моменты войны наше государственное руководство не принимало поспешных, импульсивных решений, не теряло самообладания и способности видеть перспективу.

В июле 1941 года, когда военная обстановка была тяжелейшей, в Правительстве был рассмотрен вопрос о планировании оборонно-хозяйственных усилий страны.

Постановлением ГКО от 4 июля было поручено комиссии во главе с Председателем Госплана СССР Н.А. Вознесенским выработать военно-хозяйственный план использования ресурсов и развития предприятий, перебазируемых в восточные районы страны. А ещё раньше, всего лишь через неделю после начала войны, был принят «Мобилизационный план на III квартал 1941 года» — первый план военного времени. Он и положил начало новому планированию. В августе были приняты «Военно-хозяйственный план на IV квартал 1941 года» и план по Поволжью и восточным районам страны на 1942 год.

На протяжении всей войны ГКО наряду с годовыми планами развития хозяйства рассматривал и утверждал квартальные и даже месячные планы: война уплотнила время так, что месяц равнялся году, а день месяцу. В те планы были включены сотни конкретных задач, сотни фамилий лиц, непосредственно отвечающих за их выполнение. Таким образом, они не являлись ни фикцией, ни плодами благих пожеланий, а законом — неотвратимым и предельно жёстким, жизненно необходимым сражающейся стране. И они строго и беспрекословно исполнялись!

Так, нефтяники Баку, тогда главного нефтедобывающего района СССР, с честью выполнили все государственные задания 1941 года и дали в первый год войны фронту и Родине 23,5 миллиона тонн нефти — показатель небывалый за всю историю нефтяного Баку!

«Вы мне не оставляете выбора, товарищ Сталин»

Какими бы тяжёлыми ни были наши поражения в начале войны, мы устояли перед силой, до того небывалой на земле, отбросили фашистов от сердца нашей Родины. Помню своё тогдашнее чувство после битвы под Москвой — с души была снята тяжесть какой-то безысходности: словно в тёмном коридоре где-то в конце сверкнул свет. В те дни некогда было даже вдуматься в себя, осмотреться и почувствовать все цвета жизни: все силы съедали заботы о деле, бесчисленные поездки и заседания. А тут — словно передышка, полегчало на душе, как у многих наших людей.

Но наступление немцев летом 1942 года вновь поставило нас на черту между жизнью и смертью. В июле гитлеровские армии вышли к Нижнему Дону. Начался как бы второй вариант «блицкрига», цель которого была всем ясна. Газета «Правда» в те дни писала: «... В предгорьях Кавказа идут невиданные по своим масштабам и ожесточённости бои. Над Советской родиной нависла серьёзнейшая опасность. Враг захватил важные районы нашей страны. Он хочет лишить нас хлеба, нефти. Он поставил перед собой задачу — отрезать от нашей страны советский юг».

Этот «новый» план Гитлера по существу был не нов. Нашему командованию было известно, что за несколько дней до начала войны с нами, Геринг, имевший неограниченные полномочия в области «максимального использования обнаруженных запасов и экономических мощностей» для Германии, утвердил документ с кодовым названием «Зелёная папка». В нём, в частности, отмечалось: «... необходимо принять все меры к немедленному использованию оккупированных областей в интересах Германии. Получать для Германии как можно больше продовольствия и нефти — такова экономическая цель кампании».

Проблема горючего являлась для Германии действительно важнейшей. К началу войны немцы производили лишь около 8-9 миллионов тонн бензина и дизельного топлива, в основном из угля, методом гидрогенизации его под высоким давлением. Своей нефти они практически не имели, в какой-то мере потребность в горючем восполнялась нефтью из союзной ей Румынии, но и её не хватало. Вот почему нацисты возлагали большие надежды на захват кавказских нефтепромыслов.

Ещё 3 июля 1941 года начальник генштаба сухопутных войск Гальдер записал в своём дневнике выступление Гитлера перед генералитетом вермахта: «Пришло время заглянуть вперёд. Речь идёт об открывшейся возможности завладеть Донбассом и Кавказским нефтяным районом. Для операции на Кавказе потребуются крупные силы, но за нефть следует заплатить любую цену. Тем более что захват Кавказа позволяет оккупировать Иран, оседлать перевалы на ирано-иракской границе».

Итак, гитлеровцы начинали беспрецедентную в истории войн кампанию, имеющую планетарные военно-экономические цели. Ставка была велика. 1 июля 1942 года на совещании штабов группы армий «Юг» Гитлер снова заявил: «Если я не получу нефть Майкопа и Грозного, я должен покончить с этой войной». При всей истеричности этого выкрика виден в нём глубокий страх, рождённый чувством реальности.

В один из тех жарких июльских дней меня вызвал в Кремль Сталин. Неторопливо пожал мне руку, взглянул на меня спокойно и просто негромким, вполне будничным голосом проговорил:

— Товарищ Байбаков, Гитлер рвётся на Кавказ. Он объявил, что если не захватит нефть Кавказа, то проиграет войну. Нужно сделать всё, чтобы ни одна капля нефти не досталась немцам.

И чуть-чуть ужесточив голос, Сталин добавил:

— Имейте в виду, если Вы оставите немцам хоть одну тонну нефти, мы Вас расстреляем.

Я до сих пор помню этот голос, хоть и спокойный, но требовательный, спрашивающий, его глуховатый тембр, твёрдый кавказский акцент.

Сталин не спеша прошёлся туда-сюда вдоль стола и после некоторой паузы снова добавил:

— Но если Вы уничтожите промыслы преждевременно, а немец их так и не захватит, и мы останемся без горючего, мы Вас тоже расстреляем.