От Сталина до Ельцина

Моё поколение руководителей жило в обстановке, когда приходилось отвечать головой за свои ошибки и промахи, если они наносили вред государству. Конечно, это жестокая цена.

А теперь? Ничто и никто им не грозит за бесчисленные провалы, а то и хозяйственные преступления, катастрофы, гибель шахтёров, аварии самолётов. Некому держать ответ, всё сходит с рук. В лучшем случае соглашаются: да, было! В одном из своих новогодних выступлений Президент России Б.Н. Ельцин, обращаясь к народу, всё же одну свою ошибку признал как, впрочем, вполне естественную. Он заверил, что все его расчёты по возрождению России верны, что рыночные механизмы монтируются в соответствии с этими расчётами и уже некоторые действуют; и лишь в одном он всё-таки допустил ошибку, а именно — дав (уже пресловуто известное) обещание лечь на рельсы (правда, эти «крылатые слова» он не повторил), если будут повышены цены на продукты питания и товары первой необходимости.

Но ошибка-то странная и, пожалуй, беспрецедентная в истории российской государственности. Ведь разница между расчётом Президента (обещанными ценами) и результатом — реальными ценами составила всего-навсего многократную величину.

Как же тут быть? Ведь народ не видит те неведомые механизмы рынка, возле которых суетятся и шустрят господа долларовые воротилы, а вот цены-то и только цены он видит хорошо, отчётливо. И никак народ не может взять в толк объяснение Президента насчёт естественности его ошибки, мол, все продиктовал рынок, а он для него, Президента, дело новое, не очень-то простое и приятное. Ельцин на рельсы не лёг. Но последствия сказанной им глупой фразы были поистине трагическими.

Вот что пишет об этом известный публицист Виктор Кожемяко: «В холодный осенний день 1992 года я приехал в Брест по горькому сообщению. Ветеран Великой Отечественной войны, защитник Брестской крепости Тимерян Зинатов специально прилетел из Усть-Кута Иркутской области, где он жил, лёг на рельсы, под поезд, оставив записку с проклятиями ельцинско-гайдаровскому правительству.

Это был, как я убедился, не просто импульсивный — это был продуманный шаг. Ельцин говорил неправду, обещав лечь на рельсы, если допустит ухудшение жизни народа. Старый солдат в знак протеста против издевательств над народом сделал это». («Советская Россия», 26 марта 1998 года).

Мера ответственности перед народом волнует меня с давних пор. Потому отвожу этой теме немало страниц книги.

Здравый смысл не по нраву сегодняшним «рыночникам без рынка». Привычка «чёрное» выдавать за «белое», а «белое» за «чёрное», кажется, крепко вошла в их кровь и проявляется весьма широко и многообразно.

Бросается в глаза, что маститые академики «зари» перестройки, авторитетно обучающие народ правильному пути к светлому рыночному будущему, как-то незаметно и бесславно сошли со сцены, спрятались в тень, когда явно обозначились признаки развала.

Сегодня же многие дела перешли в руки бывших «теневиков»-чернорыночников, людей хватких и жестоких, ибо они порождены уже свершившейся «криминальной революцией», взявшей под свой контроль более 50% национального капитала. Появились, опять перелицевавшись, и новые специалисты от экономики — монетаристы, проводники не самых лучших западных идей, революционеры реставрации.

Иногда их сравнивают с ... большевиками. Что ж, определённое сходство есть. Большевики ведь тоже брались за дела, в каких не были сведущи. Вспомним, к примеру, какое множество было «красных директоров». Но они, в отличие от нынешних деятелей, не имея никаких дипломов, всё-таки были сметливее их, хотя и обладали куда большей мерой власти. Их здравый смысл и убеждённость помогали им проводить политику консолидации всех сил и резервов нации для достижения поставленных ими, большевиками, целей, идти на компромисс с инакомыслящими, сотрудничать со «спецами», далёкими от сочувствия коммунистическим идеям, но верящими, что их зовут к себе люди деловые, заинтересованные в строительстве великой страны. В результате к началу индустриализации страна получила обученные толковыми специалистами кадры, способные мыслить и решать проблемы на уровне мирового прогресса.

Такова правда. А что же теперь? Разве наши «демократы», тоже плохо сведущие в делах, которыми они стали руководить. оказались людьми здравого практического смысла? Разве сумели они пойти на компромисс с опытными, не принимающими их идей кадрами? Напротив, похоже, что хотелось бы им ввести запреты на определённые профессии — на плановиков, разработчиков стратегических экономических программ по идеологическим мотивам. И вот бездумно разогнаны в высших органах управления кадры опытнейших хозяйственников, освободились от знающих своё дело, но идеологически неподходящих советников! И ... остались без опытных кадров.

Знать ложь и правду о Сталине...

Признаться, давно меня мучает вопрос: когда же произошёл первый толчок к развалу нашей державы?

Похоже, произошёл он в годы хрущёвской «оттепели». Хотя тогда во многом ещё объективно пытались разобраться в явлении культа личности Сталина. Такой культ, разумеется же, существовал, все мы об этом знали давно, но и не преувеличивали его значения и влияния на дела государства.

Новое время требовало критического и честного осмысления его истоков и последствий. Но вот вслед фактам подлинным, фактам по сути дела, начали пристёгивать и факты ложные или перетолковывать их в отрицательную сторону. Появились всевозможные домыслы, а потом и явная клевета в угоду мнению правящей верхушки. А потом пошло-поехало!..

Воображение рисует: если суммировать тираж всего, что написано и насочинено о «культе» со времен XX съезда до наших дней, то получится гора, едва ли ниже Кавказского хребта вместе с «холмиком» из писаний Волкогонова. А зачем всё это? Ярые, истеричные сторонники дальнейших «разоблачений» и ныне уверяют: они, дескать, стараются для того, чтобы тоталитаризм больше не воскрес. Но для меня лично совершенно очевидна вся их неискренность: им вместе с «культом» очень нужно было столкнуть в пропасть небытия всю страну.

Преследуя геополитические цели, в поте лица своего стараются очернить историю, потому что великая Россия им — поперёк горла. Особую ставку сделали они на тему репрессий. Пользуясь тем, что не публиковались подлинные архивные документы ГУЛАГа, они во много раз завысили численные данные о потерпевших, «доведя» количество репрессированных по политическим мотивам до совершенно абсурдных пределов — мнимых многих миллионов. Сегодня архивы открыты. И что же обнаружено?

В 1937 году по статье 58 в лагерях находилось 104 826 человек, или 12,8 процента от общего числа заключенных, в 1938 году -185 324 человека (18,6 процента). Это мало? Конечно же, много. И у меня нет сомнений, что большинство из этих заключенных — люди невиновные. Я это знаю по собственному опыту: не раз находился на волосок от ареста, но об этом рассказ впереди. Сотни тысяч людей были осуждены по статье 58 с клеймом «враг народа». Это — тёмное пятно нашей истории. Но всё-таки сотни тысяч, а не многие миллионы. К чему же такое преувеличение? Истинная правда в этом не нуждается. Правда, возведённая в квадрат, — уже не правда, а подлость. Вот и здесь, даже факты подлинной трагедии сфальсифицировали. А цель все та же: как можно гуще очернить сталинский период нашей истории.

Личность Сталина как человека и вождя до сих пор мало осмыслена, она будет привлекать к себе внимание всё новых и новых поколений, как и вся эпоха, связанная с его именем, — эпоха величайшего взлёта России.

Не в русском характере, не в правилах потомков православных помнить только зло, когда было и добро.

Как глубоко и правдиво сказано А.С. Пушкиным:

...Всех царей великих поминают За их труды, за славу, за добро, А за грехи, за тёмные деяния Спасителя смиренно умоляют!

Нам же старались навязать только память о «грехах» и «тёмных деяниях» Сталина. Но были и великие свершения, была державная слава, было сделано много доброго и полезного. И народ именно это помнит больше всего.

Я вижу свой долг в том, чтобы рассказать о Сталине объективно, показать, в чём заключалась его магическая сила вождя, умевшего владеть самыми драматическими ситуациями в стране и в мире, неотступно держать под личным контролем всё государственное руководство столько лет, в том числе и в годы, когда решалась судьба нашего Отечества. Его сила в том, что он умел сразу схватывать самую суть любого события или явления, судьбоносного для народа, искал истину путём сопоставления многих данных и мнений.

Сталин всегда был хорошо информирован и о сути, и о деталях каждого обсуждаемого в правительстве вопроса.

Многие поражались до мистической оторопи его осведомлённостью во всём. Он знал многих директоров крупных государственных предприятий и в лицо, и по имени-отчеству. Я иногда допускал мысль, что он мог иметь целую группу очень надёжных и толковых информаторов, глубоко законспирированных и действующих в любой точке, где вершились дела, в данный момент решающие для государства. Есть немало прямых и косвенных подтверждений тому в свидетельствах многих людей.

Но что же из этого следует? Что мы, ответственные руководители, находились у Сталина под «колпаком»? Если исходить из общих положений морали или, как мы сегодня говорим, общечеловеческих принципов, это обстоятельство может показаться ужасным, но, с точки зрения конкретно-исторической, оправданным.

Уверен, что для большинства народа такой недемократический контроль лучше, чем хаос бесконтрольной свободы и, как следствие, вседозволенность и произвол властей на местах. Да и речь я веду о честных и ответственных информаторах, чётко контролировавших достоверность сведений с мест.

Несколько страниц в книге я отвёл моим личным встречам и отношениям со Сталиным, подмеченным мною его привычкам, чертам характера.

Как выйти из экономической и духовной разрухи, из унизительного состояния, в котором оказалась наша ещё недавно такая великая держава?

Как и где искать выход? У наших сегодняшних заокеанских наставников? У кабинетных экономистов-перевертышей? У лидеров разных партий, занятых своей политической судьбой? Нет, эти люди могут вести лишь в ту сторону, где светит им, но не нам.

Нет, выход следует искать в нашем прошлом — героическом и трагическом, в самой сути нашего исторического пути. В мыслях и раздумьях великих русских людей, определивших наш духовный путь. В том, что сделано было нами, построившими великую державу. И каждый должен искать выход, раздумывая о самом себе, наедине со своей совестью и правдой.

Глава вторая

ДЕЛО МОЕЙ ЖИЗНИ

Когда оживала история

Нынешнее время удивляет своими неожиданностями, своим движением вспять, а то просто — в никуда. Самые худшие предположения о реставрации капитализма стали за последние три-четыре года, увы, горькой реальностью. Все это и заставляет заново переосмысливать и наше недавнее и уже давнее прошлое, хотя ясно понимаю, говоря словами Сальвадора Дали, что «бежать впереди Истории гораздо интереснее, чем описывать её». И всё же невольно ищу необходимые ответы, сверяя прошлое с тем, что происходит сейчас. Так ли мы жили? Что утверждали и делом своим, и жизнью?

Чувствую, что всё пережитое мною неотделимо от тернистого пути моего поколения, которое построило великую державу, подняло страну из руин двух страшных войн, отстояло её от самого жестокого за всю историю человечества нашествия. Тогда почему она так быстро, почти без борьбы была разрушена и растерзана на «суверенные куски»? И не прав ли был Сталин, когда после войны предупреждал, говорил об «обострении классовой борьбы»?

И встаёт самый главный вопрос: так кто же мы такие, откуда взялись и как выросли строители великого государства, ревнители той самой общенародной плановой экономики, принципы которой втайне перенимали ведущие капиталистические страны, той экономики, которая обеспечила могущество нашей страны?

Мы — фанатики, «фантасты», как когда-то назвал нас Уэллс? Исторические слепцы, уверовавшие в утопию?

Но если жили «по утопии», почему же более 70 лет жили, строили и добились феноменальных успехов в экономике, образовании, культуре?

Ведь творения нашего ума и рук вполне реальны и зримы в своём несомненном величии, и только сделанным нами держится ещё на плаву брошенный в криминальный хаос корабль нашей экономики. И это чудо, если уместно употребить это слово в таком контексте, — любая страна уже давно бы рухнула, раскромсанная на куски, без управления, без цели, без финансов.

Но невозможно сокрушить до конца построенные нами гигантские заводы, мощные электростанции, нефтегазовый комплекс, ракетно-ядерный щит державы. Как нельзя в историческое «одночасье» сделать общество с тысячами ученых, с миллионами инженеров и учителей обществом малограмотных «крутых» и босяков. Ведь это было общество почти единственное в мире с уже всеобщим средним образованием.

Так кто же мы?

Мы шли от станков и полей в рабфаки и рабочие академии, а наши отцы в это время учились в «ликбезах» и многочисленных кружках. Вся страна училась, а не переучивалась, как ныне. Мы знали — стране нужны специалисты, ученые, конструкторы, экономисты. И вот многие, ещё не достигнув тридцатилетнего возраста, пришли к управлению государством, стали во главе крупных производств. Но разве с ними можно сравнить так называемых нынешних «младореформаторов», «чикагских мальчиков»? Они пришли на политической волне — бывшие «завлабы» или средние журналисты, как Е. Гайдар, не знающие и никогда не работавшие в тех отраслях, которые они возглавили; для них Россия — «это страна», некое пространство для эксперимента.

Мы же были советскими патриотами, верящими во всеобщее интернациональное братство. Такова была идеология времени.

Начало своего жизненного пути я, как многие мои сверстники, считаю характерным и закономерным для всего поколения. Моя биография — в биографии моего поколения и потому не является исключительной.

Родился я 6 марта 1911 года в семье рабочего — кузнеца. Почти сорок лет проработал отец в кузнечных цехах, а в то время трудился в нефтяной компании «Братья Нобель», в Балахановском районе г. Баку. Вместе с моей матерью он приехал сюда из Белоруссии на заработки и обосновался здесь до конца своей жизни. Семья наша была большая, двенадцать детей, хотя помню лишь семерых. Ныне же остался лишь я один. Конечно, отцу с матерью трудно было прокормить такую ораву, выучить и «поставить на ноги». Вот почему уже с малых лет мы старались помочь родителям: на отцовские заработки прокормиться было нелегко.

Однако все мы дружно учились, и четверо из нас получили высшее образование, в том числе трое стали инженерами-нефтяниками.

В школе за партами сидели вместе и русские, и армяне, и азербайджанцы — одна семья, не знающая, что такое «национальный вопрос».

Хорошей школой для нас была общественная работа, многочисленные кружки по интересам, субботники. Один из них — по строительству набережной вдоль Бакинского бульвара, запомнился мне на всю жизнь. Я тогда был секретарём комсомольской ячейки нашего факультета и мне поручили руководить субботником. Весело и дружно спорилось дело, никто не отлынивал от работы: не боялся взяться за тяжёлую тачку с землёй или лопату.

Теперь, бывая в Баку, я с большим удовольствием прохожу по этому красивому, затенённому зеленью бульвару и вспоминаю свою юность и своих друзей...

Я немного забегаю вперёд, но вспомнился один, может быть со стороны и не очень значительный, эпизод из школьных лет, который, наверное, помог мне сохранить здоровье и годы жизни.

Я рано пристрастился к курению. И, как все мальчишки, собирал для этого окурки — «бычки».

Как-то в выходной я и мой товарищ набрали в парке почти шапку окурков и решили посоревноваться, кто из нас больше выкурит. Мы смешали махорку из окурков с морской травой, скрутили «сигары Петра I» и, спрятавшись в пустой мусорный ящик, старались «передымить» друг друга. Я так яростно вдыхал в себя табачный дым, что меня затошнило, голова закружилась, и я потерял сознание. Меня полумёртвым вытащили из ящика, и только через несколько часов и то с помощью врачей, я пришёл в сознание. После этого года три не мог переносить табачного дыма. И ныне, когда нахожусь в «сфере» табачных облаков, меня не тянет к курению. Я, наоборот, выступаю противником курения в компаниях курящих, особенно курящих женщин, и охотно привожу данные Минздрава, что курение сокращает жизнь курильщиков на 20-25 лет. Тот случай многому меня научил и выработал антиникотиновую стойкость на всю жизнь.

Вот улыбнулся этому воспоминанию и опять вспомнил свои детские годы, давний быт моей семьи. Как бы трудно и голодно нам ни приходилось, считалось, что «семья Байбака» жила неплохо. Да, в ту пору рабочие-нефтяники находились в лучших бытовых условиях, чем рабочие других отраслей. Раз в неделю у нашей семьи на столе было мясо. А это уже достаток, если учесть, что кроме отца и матери в семье было ещё семь едоков. Да и квартира наша считалась доброй по тем временам: комната и кухня. И домочадцы, конечно же, исходя из обстоятельств, делили свой ночлег на две половины — мужскую и женскую. Отец и трое сыновей спали на кухне, а четверо сестёр с матерью — в комнате. Ныне такой быт может показаться ужасным, но тогда он воспринимался как вполне нормальный, даже благополучный. Ведь рядом с нами жила семья молотобойца, тоже девять душ, но комната и кухня были меньше наших.

Рабочий Баку — колыбель отечественной нефтяной промышленности — воспитал меня и дал мне путёвку в жизнь. Надо ли говорить, что рос я в трудовой советской вере в прекрасное будущее моей страны, потому что мой город и окружающие его нефтяные промыслы — кладезь огромных богатств, которые обеспечат это будущее.

Мальцом носил я отцу обеды на завод. И здесь моё мальчишеское любопытство не знало никаких границ. Значит, так получилось в моей жизни, что я стал очевидцем главных событий развития в стране нефтяной отрасли почти с самого начала.

В нашей стране нефть добывать начинали ручным способом — с рытья колодцев. И только этим способом она добывалась многие годы, вплоть до конца прошлого (19-го) века.

Родина колодезного способа добычи нефти — Азербайджан, что подтверждается удивительной находкой в Балаханах — районе г. Баку. Здесь с 35-метровой глубины заброшенного колодца был поднят камень с надписью о том, что этот колодец сооружён мастером Мамед Hyp-оглы в 1594 году.

На смену допотопному, ручному способу добычи нефти приходили последовательно, один за другим, более совершенные, основанные в России методы. И всё же добыча нефти долгие годы оставалась делом очень трудоёмким и физически крайне тяжёлым. Основным ее способом являлось так называемое «тартание желонкой». Что такое желонка? Это почти обыкновенная труба, чаще всего диаметром 25 сантиметров, длиной 10 метров. Опускалась она в скважину лебёдками на канате и с помощью нехитрых механизмов поднималась с нефтью наверх. Можно представить, какова была производительность и экономичность этого способа. Довольно примитивной оставалась и техника бурения скважин.

И всё же темпы становления нефтяной промышленности в стране нашей для того времени нужно считать очень высокими. Будучи мальчишкой, я понимал, что жизнь нефтяников облегчается с появлением на нефтяных скважинах (1923-1924 годы) глубинных насосов и станков-качалок. Они быстро вытесняли устаревшую желонку.

Тогда же шла массовая замена ударного способа бурения более производительным — вращательным бурением с выносом на поверхность разрушенной породы глинистым раствором. Энергия пара и двигателей внутреннего сгорания быстро вытеснялась мощью энергии электрической. Это в те годы казалось настоящим чудом. И все мы восторженно радовались тому. К середине 1928 года практически все насосные скважины в Баку работали на электродвигателях — таким образом, добыча нефти полностью электрифицировалась.

Вот в какое время в 1928 году стал я, к великой радости моего отца, студентом Бакинского политехнического института, пожалуй, самого престижного вуза республики. Тогда это было самой заветной мечтой бакинских мальчишек, твёрдо усвоивших формулу индустриализации: «Нефть — это кровь индустрии», а значит, и самой жизни. Нефтяник — главный герой советского времени — такое осознание пришло ко мне настолько рано, что, кажется, с ним я и родился. С малых лет я слышал от старших многое об огромном значении «чёрного золота» (так называли нефть ещё в древности), о том, что российские нефтяники большие мастера в этом деле, одни из лучших в мире. Как же мне было не гордиться, что скоро и я им стану!

В первые же студенческие годы во мне ещё более утвердилась моя ставшая впоследствии непоколебимой вера в то, что я призван служить делу великому, что моей родине «природой и историей суждено» стать самой передовой страной в мире.

Нам, студентам, конечно же, преподаватели объясняли, что развитие нефтяного производства сдерживалось в России капиталистической системой и засильем иностранного капитала. И это утверждение не являлось беспочвенным, идеологическим положением.

Действительно, в России постоянно ощущался искусственно создаваемый нефтепромышленниками «нефтяной голод», несмотря на огромные запасы нефти. Оберегая монополию Кавказа в добыче «чёрного золота», они опасались, что открытие новых месторождений его в других местах страны сильно снизит цены на нефть и нефтепродукты, сведёт на нет искусственно нагнетаемый «нефтяной дефицит». Часто нефтяные монополии выступали открыто, тормозили развитие нефтедобычи в других регионах России. Так, фирма братьев Нобель каждый год выплачивала крестьянским общинам Урало-Волжского района огромные суммы денег, чтобы только они не сдавали в аренду свои земли для бурения скважин на нефть.

Не подлежит сомнению тот факт, что в нефтяной промышленности царской России господство монополий и иностранного капитала было особенно сильным. Перед Первой мировой войной три компании («Рашен дженерал ойл компани», «Шелл» и «Товарищество Нобель») владели 88 процентами всех акционерных капиталов отрасли и контролировали 60 процентов всей добычи нефти в России. Самыми крупными магнатами русской нефти стали Нобель и Ротшильд. И как итог — к 1917 году в руках иностранных фирм оказалось 75 процентов торговли нефтепродуктами в России.

Но, несмотря на всё, отечественные начала в развитии отрасли жили и действовали. Потенциал России как великой державы впечатлял и заставлял верить в её прекрасное будущее.

С юных лет я научился понимать, что благодаря развитию промыслов Бакинского района, на которые приходилась значительная доля всей отечественной добычи нефти, Россия вышла в начале XX века на первое место в мире по добыче «чёрного золота».

Великий русский ученый Дмитрий Иванович Менделеев глубоко интересовался проблемами нефти, изучал положение дел и проблемы бакинских промыслов. Он первым в мире стал разрабатывать вопросы нефтяной промышленности во взаимосвязи со всем хозяйством страны. Не здесь ли великая научная догадка о выгодах планомерного развития всего хозяйства страны?

Менделееву принадлежит и идея создания трубопроводного транспорта нефти и нефтепродуктов: он предложил и научно обосновал сооружение самого крупного в мире по тому времени продуктопровода Баку-Батуми диаметром 200 миллиметров, длиной 883 километра, который вместе с 60 насосными станциями и был построен в 1897-1907 годах.

Учился я увлечённо, стараясь не пропустить ни одной лекции, ни одного практического занятия, просиживая над книгами и конспектами дни и ночи. Я спешил как можно больше узнать, прочитать и стал чувствовать себя увереннее. И не я один, а все мы так жили и учились тогда.

Академическая программа была не столь обширной, как ныне, зато очень насыщена практикой на производственной базе. Часто сразу после лекций мы вместе с преподавателями отправлялись на промысел и там на месте могли конкретно изучать то, что нам говорилось на лекциях, увидеть своими глазами, пощупать руками детали.

В этом заключалась, безусловно, главная особенность вузовского обучения тех лет: мы знали, что нас, будущих инженеров, ждут на промыслах, и мы, ещё учась в институте, знали где, с кем и как будем работать.

Хотя в моих анкетах всегда значилось, что инженером Ленинского промысла я числюсь с 1 января 1932 года, на самом же деле уже с середины 1931 года я исполнял работу инженера на промысле. И только потом, получив диплом, был оформлен на службу официально. Вот так жизнь торопила нас, всё моё поколение, всю страну.

Моя студенческая юность совпала с годами начала первой пятилетки. Тогда в основном завершилось техническое перевооружение нефтяной промышленности — первой из всех отраслей Союза, когда десятки предприятий страны сумели изготовить новейшее по мировым стандартам оборудование для нефтепромыслов.

Газета «Бакинский рабочий» (где Сергей Есенин печатал свои стихи) писала в 1927 году: «Станки и бурильные инструменты, изготовляемые на советских заводах, не уступают по качеству заграничным. Сормовские станки, коломенский насос — любимцы каждого бурового мастера».

Динамика технического прогресса на бакинских промыслах просто ошеломляла воображение: только в 1928 году в «Азнефть» поступило с заводов России и Украины бурового оборудования на 4,1 миллиона рублей, а тогда это была немалая сумма. На следующий год сумма заказов на различное оборудование для Баку уже составила свыше 50 миллионов рублей. Огромные капиталовложения в крупное нефтяное машиностроение поступали и из самого Азербайджана, усиленными темпами строились здесь новые электростанции, а старые расширялись и переходили на прогрессивное оборудование.

На промыслах Баку не хватало рабочих кадров, не хватало высококвалифицированных специалистов, их готовили в вузах Москвы и Ленинграда. С такой всесторонней помощью бакинские нефтяники выполнили задание первой пятилетки за два с половиной года. Тогда же был превзойдён показатель добычи нефти 1901 года — самый высокий за весь период промышленной разработки бакинских месторождений.

Следом началось бурное освоение так называемой «подкирмановской нефтяной свиты» в Балаханах. Оно сулило огромные перспективы и ставило мой родной Ленинский промысел в число самых интенсивно развивающихся и ведущих.

В такое удивительное время всеобщего энтузиазма сбылась моя мечта — я стал инженером на этом промысле.

Нет, не всё, разумеется, шло гладко и хорошо. Новые, «подкирмановские» скважины преподнесли сюрприз — стали быстро обводняться. Причина была понятной: над нефтяным пластом находился мощный пласт, из которого под высоким давлением из-за ненадёжной цементировки обсадной колонны проникала в этот пласт не нефть, а вода. Всё вроде бы просто. Но что делать? Как и чем закупорить водяной пласт? Цементом под высоким давлением? Эта мысль пришла мне сначала как бредовая. Но вот стала она всё больше и больше обрастать реалиями, выстраиваться в технологическую систему.

Так дался мне первый, самый памятный и дорогой для меня успех в жизни, и проект, разработанный мной — молодым инженером, был принят и внедрён как новый метод закачки цемента в водяной пласт под высоким давлением. Он дал хорошие результаты, и с тех пор все наши нефтяники называют его «методом Байбакова».

Это окрылило меня, творчество увлекло. Вторая моя изобретательская разработка — метод беструбной эксплуатации нефтяных скважин, при котором вместо остродефицитных в те годы насосно-компрессорных труб использовались обсадные колонны для подъёма нефти на поверхность. Метод этот, конечно, не блистал совершенством, но сыграл своевременно свою роль: множество скважин, простаивавших из-за нехватки насосно-компрессорных труб, было пущено в работу, что помогало выполнять план.

Ни эти, ни другие разработки и рационализаторские предложения тогда не были официально зарегистрированы. Дело в том, что в те времена нам, специалистам промыслов Азербайджана, было запрещено получать вознаграждение за разработки и внедрение в производство новой техники и технологий. Запрет исходил от первого секретаря ЦК партии Азербайджана Багирова, который в выступлении на Пленуме в Баку обвинил нас, специалистов, в том, что вместо благодарности государству, давшему нам бесплатное образование, мы «обдираем» его, получая деньги за разработку технических новшеств. После такого обвинения мы стали отказываться по существу и от авторства вообще.

Многие предлагаемые нами новшества предварительно не были оформлены юридически. Но я считаю, подлинное авторство всегда должно иметь свой юридический паспорт. Иначе что же получилось? Иностранные нефтяные компании тщательно следили за всеми техническими новшествами у нас и часто оформляли их как свои собственные. Так «метод Байбакова» стал в США «методом Скотта», и все вроде бы законно, ибо американец — его юридический автор. А вообще получилось настоящее «скотство».

Теряли от этого не столько каждый из нас лично, сколько страна, её авторитет. Вот что значит самодурство высокопоставленного лица. И дело здесь не в премиях, а в моральном уроне для страны, идущей новым для мира путём. Лично я в те свои бакинские годы не чувствовал себя ни в чём ущемлённым или обделённым, душа была полна гордостью за то, что нужен коллективу, что товарищи верят мне, уважают и ценят моё мнение, мои предложения. Отношения с рабочими сложились добросердечные, а порой и братские: они видели во мне своего парня и гордились, что вот парень из их среды, вообще свой, стал инженером. Да и мне не могло прийти в голову, что есть какая-то разница между ними и мною. Почти все они — вчерашние крестьяне, бывшие батраки, люди малограмотные, а то и вовсе неграмотные. Были среди них и такие трудяги, что не имели никакой рабочей профессии. Считалось, что это не беда. На промысле всегда находилась незамысловатая работа, доступная для каждого. Освоил такую работу — приступи к более сложной. И вот, учась в деле, бывшие батраки становились буровыми мастерами. Так воплощался в жизнь знаменитый лозунг «Догнать и перегнать!».

На крутых поворотах

Жизнь моя была ясна и пряма. И всё-таки появилась в ней тревожная тень. Она вдруг надвинулась на меня зловещим словом «вредительство».

За «вредительство» в одночасье сняли с работы и отдали под суд управляющего трестом «Лениннефть» А.И. Крылова. Та же судьба постигла и многих других известных мне дельных руководителей. На их место приходили новые люди, но и они быстро попадали «под подозрение» при первых же неурядицах на производстве.

Верные друзья под большим секретом осторожно сообщили мне, что я, тогда уже заведующий промыслом, тоже «подозреваюсь». За что, почему? Факты, дескать, налицо — за то, что покрывал «вредителей». К несчастью, случились на промысле у меня две аварии: из-за негодности подъёмного оборудования в скважины упали насосно-компрессорные трубы. Неужели кто-то может подумать, что это произошло по злому, вредительскому умыслу? Выходит, что может. Не зря уже слушок такой пополз среди людей. Начальство подозрительно косится. Верное знамение времени — известно, чем в таком случае кончается. А если вдруг ещё раз произойдёт что-нибудь на производстве? Лучше исчезнуть из поля зрения, уехать куда-нибудь; забудут о тебе, и тучи сами собой рассеются.

Так говорили мне мои опытные друзья и посоветовали не брать очередной отсрочки от призыва в Красную Армию (её давали специалистам, не прошедшим в институте военной подготовки, но работающим на руководящих должностях). Подумав, я от отсрочки отказался. И вот в течение 1935-1936 годов проходил красноармейскую службу на Дальнем Востоке. Нелегко здесь пришлось нам, южанам, в 40-градусные морозы. Но годы эти я и поныне вспоминаю как один из лучших периодов своей жизни. Армия помогла физически закалиться, выработать выдержку и выносливость, которые потом очень пригодились.

Вспоминаю, как служил в особом, 184-м артиллерийском полку рядовым красноармейцем, затем в звании командира. Артиллерия полка базировалась на конной тяге, и мы, как заправские конюхи, ухаживали за лошадьми, старательно чистили скребницами спины им и бока, засыпали в кормушки сено и овёс, купали в местной речонке летом. На каждую пушку приходилось шесть лошадей. Лошади были терпеливые и доверчивые, и мы привязывались к ним всем сердцем, отчего тяжёлая наша служба — воинские учения, ночные дозоры, походы через тайгу в 30-40-градусные морозы — казалась нам легче.

Уже под конец службы, когда я был в офицерском звании, за мной закрепили строевого коня, которого звали Каштанкой. Конь был высокий и стройный, и я, выучившись верховой езде, любил погарцевать на нём, и что греха таить, покрасоваться, ибо и конь мой, как я заметил, любил показать себя, как говорится, и видом, и ходом. И до сих пор в моем домашнем кабинете висит на стене фотография, где я верхом на Каштанке. Вот какие тяжёлые годы прожил, много перевидал, а своего коня помню, как свою молодость.

А обстановка в дальневосточном приграничье была тревожная — впереди ожидали страну бои за Хасан. Словом, как поётся в песне: «На границе тучи ходят хмуро».

Вот тогда, в те напряжённые дни во время походов по тайге, полюбил я этот таёжный край с его соснами, птицами и зверями, впервые увиденными знаменитыми уссурийскими тиграми. Надо сказать, что нас в армии постоянно просвещали на этот счёт, чтобы мы, защитники страны, знали лучше свой край.

Опять время пролетело быстро. В январе 1937 года я вернулся в родной Баку, сразу же пришёл на промысел и стал работать заведующим промыслом, правда недолго: в августе того же года меня перевели на должность главного инженера треста «Лениннефть». Не прошло и года, как назначили управляющим этим трестом. Конечно, нужно помнить, что шёл 1937 год, с его арестами и перетасовкой кадров на крутых поворотах судьбы.

И вот внезапно новая перемена в моей жизни — я должен покинуть обжитые края, расстаться с родными, с коллективом, который стал для меня второй семьёй. Почему? С чего все началось? Судя по всему, с моего выступления в марте 1938 года на Всесоюзном совещании нефтяников, где речь шла о путях увеличения добычи нефти в стране и в том числе в её восточных районах. Это совещание возглавлял нарком топливной промышленности Л.М. Каганович, выступивший с большим докладом. Я, как управляющий трестом, рассказал об опыте работы своего коллектива, о борьбе с обводнением скважин, о внедрении новой техники, значительно увеличившей добычу нефти.

Честно и прямо, не кривя душой, сказал и о недостатках в работе, о недочётах, тормозящих развитие Ленинского треста. Я чувствовал, что зал слушает внимательно, понимающе и сочувственно.