Все еще мертв. Фальшивые намерения

– Вы правы, полиция нам не поможет. По крайней мере, до сих пор они ни черта не сделали. Ни в Ирландии, ни в Индии. Я вам скажу, что намерен делать. Я пойду на дорогу и буду ходить по обе стороны от охотничьего домика, пока что-нибудь не найду. Если они притащили туда тело, то наверняка остались какие-нибудь следы. Вот что я буду делать. Только не говорите о моих подозрениях Дональду: пусть сначала поправится. Он будет нервничать, а нам это совсем ни к чему.

Глава 9. Ужин с доктором Парвисом

Трудно найти более разных гостей, чем те, кого вы приглашаете на чай, и те, кто приходит к вам на ужин. Беседа за вечерней трапезой протекала в другом тоне. Если майор раздраженно выкладывал все, что было у него на уме, и любое возражение только укрепляло его в собственном мнении, то доктор Парвис тщательно продумывал каждый свой ответ, даже если речь шла о самых обыденных вещах. К тому же он обладал редким свойством воспитанных людей с интересом слушать то, что говорят ему другие. Беседа неизбежно затронула тему, которая так волновала кузена Генри: о тайном возмущении, якобы растущем среди обитателей поместья.

– Скажите, Парвис, – обратился к доктору Винсент Хемертон, – по-вашему, для подозрений Генри Ривера есть какие-то основания? Вы всю жизнь работаете с этими людьми и лучше, чем кто-либо другой, знаете их настроения. Мы считаем, что майор хватил через край. Вопрос лишь в том, являются ли его предположения преувеличением или чистой выдумкой?

– Я всегда говорил, что бесполезно спорить с человеком, который пытается наспех обобщить сложные проблемы, – ответил доктор. – Конечно, недовольные всегда найдутся. Младший плотник хочет быть старшим, старший – главным, и так далее. Они часто ворчат за кружкой пива, и тем, кто их слушает, может показаться, будто за этим скрывается что-то серьезное. Но то, что утверждает майор – полная чепуха. Взять хоть этого Макуильяма, которого он выставляет чуть ли не главарем заговора. Макуильям, прошу заметить, получает неплохое жалованье и к тому же пытается одурачить вас, растягивая на год ту работу, какую можно сделать за полгода. У него прекрасное положение – лучшее, на какое могут рассчитывать люди вроде него. К тому же он горец, а горцы, хоть и гордый народ, свято чтут феодальный кодекс. В общем, как ни крути, Макуильям не станет вредить исподтишка. Он человек совсем другого склада.

– Значит, вы не придаете никакого значения анонимному письму? – спросил Бридон.

– Никакого, мистер Бридон. Полагаю, и вы тоже. Не спорю, где-нибудь в Бэнтри найдется немало безработных шахтеров, которые терпеть не могут всех богачей и особенно помещиков. И среди них, наверняка, есть люди, скажем так, не вполне адекватные, от кого лучше держаться подальше. А наша система образования, которой мы все так гордимся, обучает каждого из них письму, не научив при этом думать. Между тем, мистер Бридон, у сумасшедших часто наблюдается невероятная страсть к писанию: они не могут спокойно видеть клочка бумаги без того, чтобы что-нибудь на нем не накарябать. А поскольку друзей у них мало, они обычно пишут тем, чье имя встретили в газетах; и, разумеется, поливают их грязью, потому что это первая и самая естественная вещь, которая приходит им в голову. Для того чтобы работать врачом в Блэруинни, нужно в первую очередь быть психиатром.

– Но и среди горцев тоже есть немало сумасшедших, верно? – произнесла Мэри.

– Разумеется, это прямой результат близкородственных браков. Подобное часто случается в изолированной местности, миссис Хемертон. Но Макуильям, если вы имеете в виду его, человек столь же здравомыслящий, как вы и я. Все эти рассказы про его паранормальные способности исходят от соседей. Сам он никогда не говорил ничего подобного и не проявлял таких наклонностей, насколько мне известно. По правде говоря, теперь, когда Макуильяма окружила толпа столичных репортеров и глупых женушек, которые кудахчут вокруг него как наседки, было бы вполне извинительно, если бы он и сам начал в это верить. Но ничуть не бывало, Макуильям так же благоразумен и практичен, как и прежде.

– Да, он мне тоже понравился, когда мы виделись сегодня утром, – заметил Бридон. – Но признайте, доктор, все-таки трудно объективно судить о деле на основании неподтвержденных показаний одного-единственного свидетеля, особенно в Лондоне, где его никто не знает.

– А что, у вас в Лондоне верят в ясновидение? – усмехнулся доктор Парвис.

– Какое это теперь имеет значение? – заметила Мэри Хемертон, и в ее голосе прозвучали раздраженные нотки. – По-моему, мы все страдаем чрезмерным любопытством. В конце концов, в жизни полно вещей, о которых мы никогда не узнаем. Лучше оставить все как есть.

– Как же можно обойтись без любопытства? – возразил доктор. – Это характерная черта человеческой натуры. Отнимите у нас любопытство, и мир окажется во власти белых муравьев.

– Люди всегда проявляют любознательность, если речь заходит о деньгах, – добавил ее муж. – Но я бы не хотел продолжать данную тему, чтобы не нервировать мистера Бридона. Что касается вас, доктор, я никогда не понимал, почему вам так трудно поверить в ясновидение. Ведь это лишь вопрос времени, разве нет? Вы читали книгу «Эксперимент со временем»?

– Я не силен в физике, – вставил Бридон, – но даже если вы не верите в ясновидение, доктор, то, по крайней мере, должны допускать галлюцинации. Если бы я проводил эксперимент со временем, то в первую очередь хотел бы убедиться, что во вторник брат миссис Хемертон был все еще жив. Мне кажется невероятным, что Колин мог бродить так долго и не оставить никаких следов. Должен же найтись хоть кто-то, кто его видел и может удостоверить его личность. Надо только отыскать эти следы.

– Вы приехали с Юга, мистер Бридон, – заметила Мэри, – и вряд ли представляете, насколько безлюдны наши места, особенно если отойти на пару миль в сторону холмов. Колин всегда любил уединение и часто бродил по холмам в одиночестве. Вероятно, после возвращения из круиза у него началось умственное расстройство – переживания из-за той аварии, – и он машинально отправился в знакомые ему места, стараясь держаться подальше от людей.

– А в итоге оказался на большом шоссе? Это требует объяснения.

– Может, на время его разум прояснился, и он вспомнил путь домой. Или двинулся туда по наитию, как поступают животные. Доктор Парвис, вы говорили, что интересуетесь подобным. Как по-вашему, могло такое быть?

– Я бы не сказал, что это самое правдоподобное объяснение того, почему Колин так неожиданно исчез, а потом вернулся, чтобы умереть от переохлаждения. Сомневаюсь, миссис Хемертон, чтобы он смог протянуть целых четыре дня, с субботы по среду, без еды и без посторонней помощи. У вашего брата, знаете ли, было неважное здоровье. Меня бы не удивило, если бы его нашли мертвым в понедельник, но в среду… Тут я, скорее, согласен с мистером Бридоном: не представляю, как он мог прожить столько времени, не имея пищи и места для ночлега.

– О, вы безнадежны! – рассмеялась Мэри. – Всем известно, что если уж доктор Парвис составил какое-то мнение, то не изменит его. А он верит в Макуильяма, только Макуильяма и ни в кого, кроме Макуильяма! Ладно, джентльмены, позвольте вас временно покинуть: хочу сходить наверх и посмотреть, как там папа. Но потом я вернусь, не то вы никогда не закончите свою шахматную партию.

Пожалуй, на свете есть мало занятий, которые так же увлекательны в первые минуты и так же скучны в оставшееся время, чем наблюдение за игрой в шахматы. Игроки на ваших глазах превращаются в застывшие фигуры. Они почти не меняют позы, лишь изредка выпрямляя спину или наклоняя голову. Кажется, будто душа покинула их тело. Даже взгляд застыл, прикованный к игрушечным фигуркам на доске. Все их действия, подчиненные умственной работе, перестают быть похожими на действия людей и больше напоминают механические жесты автомата или поведение двух марсиан, состоящих только из щупалец и мозга и лишенных эмоций. В этой схватке интеллектов их волнует только чистое искусство – потому что где вы видели шахматистов, играющих за деньги? – и они излучают мыслительные волны, заставляя вас буквально слышать, как работает их разум, пощелкивая, словно счетчик у таксиста. И хотя внешне соперники выглядят одинаково, их подлинная суть проявляется в манере игры, поскольку даже в шахматах люди ведут себя по-разному. Винсент Хемертон предпочитал открытый и раскрепощенный стиль. Он хмурился, бормоча себе под нос: «Нет, так не пойдет», – и его рука подолгу застывала над фигурой, после чего он снова погружался в размышления. Когда ход переходил к оппоненту, Хемертон постоянно переводил взгляд с доски на его лицо и опять с лица на доску, точно пытаясь прочитать мысли своего противника. Доктор, наоборот, сидел с бесстрастным видом, однако ходил всегда быстро и решительно, передвигая фигуры так стремительно и легко, будто их перемещение не являлось следствием долгих и тщательно взвешенных решений. Ожидая хода партнера, он спокойно смотрел перед собой в пространство, словно ему было проще иметь дело с воображаемой доской, а не с реальной, стоявшей перед ним на столике.

Бридон и хозяйка дома следили за партией, пока им не наскучило. Затем они пересели поближе к камину и стали негромко беседовать, как гости на свадебной церемонии. Когда она заговорила о планах на завтрашний день, он собрался с духом и заявил, что, к его большому сожалению, завтра ему придется покинуть их гостеприимный дом, как он и предупреждал ее в письме. «Разве вы больше не будете проводить расследование?» – удивилась Мэри. Бридон напрягся еще больше и объяснил, что отправится не дальше, чем в Блэруинни. Про Анджелу детектив упоминать не стал: если бы он использовал жену в качестве предлога, это выглядело бы так, словно он напрашивается на второе приглашение. В порыве гостеприимства миссис Хемертон, чего доброго, предложила бы ему перебраться к ним со всей семьей, включая няню и прислугу. Бридон привел аргумент, который был чистой правдой, что ему будет удобнее вести дела из отеля «Блэруинни». Он хочет иметь возможность выходить и возвращаться в любое время. Очевидно, ему придется допрашивать множество людей – носильщиков, парикмахеров, портье, – а некоторых и приглашать к себе. Ему постоянно будут звонить и, вероятно, он устроит пару-тройку ночных экспедиций. Иначе говоря, он должен быть полностью свободен. Бридону стоило большого труда убедить Мэри Хемертон, что эта свобода подразумевает, в том числе, и отсутствие опеки со стороны такой радушной хозяйки, как она. Компромисс был достигнут после того, как Бридон поклялся, что станет считать Дорн-хаус своим родным домом, не постесняется без приглашения являться на любую трапезу и готов требовать любой помощи и допрашивать сколь угодно долго всю домашнюю прислугу и прочих жителей поместья. Может, он как-нибудь пригласит к ним на обед миссис Бридон? Они будут счастливы с ней познакомиться.

– Мистер Бридон, – произнесла Мэри, – раз вы решили уехать, предлагаю вам кое-что сделать, пока вы еще здесь, разумеется, если захотите. Вам не кажется, что следует осмотреть комнату Колина? Мы оставили там все как было: бумаги и прочее. Может, вам удастся найти какие-нибудь письма или документы, которые помогут выяснить, что с ним произошло.

Бридон охотно принял предложение. Они потихоньку вышли из комнаты, не тревожа увлеченных игроков.

– Подождите минутку, – сказала Мэри, когда они уже находились в коридоре, – я должна взять ключ.

Они с Бридоном поднялись наверх, где Мэри открыла одну из ничем не примечательных дверей. Бридон заметил, что прежде чем отпереть дверь, миссис Хемертон подула на ключ, словно сдувая с него пыль. Где его хранили? И как на нем могло скопиться столько пыли, если после отъезда Колина прошло не более месяца?

В комнате было холодно, и Мэри поспешила удалиться, сославшись на легкость своего наряда. Бридон заверил ее, что без труда найдет обратный путь. Рачительные хозяева застелили мебель газетами и натянули чехлы, поэтому детективу пришлось потрудиться, чтобы обнаружить книжный шкаф и письменный стол – единственные предметы интерьера, которые могли представлять какой-то интерес. Сначала он посмотрел на шкаф, попытавшись составить мысленный портрет человека по тем книгам, какими тот себя окружал. Но такие умозаключения не особенно надежны, особенно если речь идет о молодых людях. Они читают то, что попадет им под руку, под влиянием момента или по воле случая. В их выборе нет системы, а значит, отсутствует полезная информация. Университетские учебники Колина чередовались с детективами, оксфордскими словарями, подарочными альбомами на Рождество, современными романами и даже поэтическими сборниками, словно временами хозяина комнаты охватывала страсть к самообразованию. Не было недостатка и в тех скучных и ничем непривлекательных изданиях, которые заставляют гостя недоуменно хмурить брови: «А это-то ему зачем понадобилось?» Трудно составить представление о молодом человеке по такой, например, библиотечке: «Алгебра» Холла и Найта, «Statuta et decreta, Universitatis Oxoniensis»[3], «Письма Плиния» (избранное), «Месть косолапого», «Арабские ночи» Дюлака, «Улица ангела», «Колеса», «Трое в лодке, не считая собаки», «Как выращивать кроликов», проповеди Уолшэма Хау на тему конфирмации, «Тайны Вселенной». Только одна книга привлекла внимание Бридона, поскольку лежала на столе, и Колин, очевидно, читал ее перед отъездом. Это были стихи Стивенсона. На полях он увидел пометки, сделанные карандашом: строки, которые понравились больше всего или вызвали желание закрепить их в памяти. Сам карандаш лежал между двух страниц, раскрытых на небольшой поэме, написанной в духе «Скитальца Уилли». Она вполне подходила человеку, уезжавшему из родных мест:

И теперь средь вересков ветхою руиной Он стоит, заброшенный, обомшелый дом. Позаброшен дом наш, пуст он и покинут Смелыми и верными, выросшими в нем.

Эти строки словно намекали на упадок, который грозил Дорну при нынешних владельцах. Само поместье вполне могло послужить образцом для другой строки: «Над болотом светит в доме теплый огонек». А в последнем четверостишии звучали воистину трагические нотки:

Сияет солнце так же, как сияло в детстве, Волшебно ярок сад, приветлив милый дом. Струится щебет птиц, и дверь открыта настежь… Вот только не бывать мне больше в доме том.

Были, впрочем, и другие строчки, не отмеченные карандашом, но не менее знаменательные:

Я помню старый дом, что подлинно был домом, Где много добрых лиц и детской беготни…

Может, что-то в душе Колина откликалось на эти чувства?

Конечно, все это были довольно банальные заметки, однако они давали представление о впечатлениях молодого шотландца, который втайне от всех хранил любовь к болотным пустошам и вересковым чащам.

Хоть перед смертью повидать тот дивный уголок, Услышать эхо меж холмов, куда так путь далек… –

восклицает напоследок странник. И потом:

Стих для могильного камня готов: “Здесь он обрел покой. Охотник, спустился с зеленых холмов, Моряк, вернулся домой”.

Бридон неторопливо полистал книгу, насвистывая себе под нос, потом посмотрел письма, но не обнаружил ничего примечательного. Одно из них, совершенно пустое и незначительное, он прихватил с собой: на нем был адрес оксфордского друга, который ехал с Колином в машине в день аварии. Вероятно, позднее ему придется связаться с ним. После этого Бридону осталось только вернуть на место чехлы, выключить свет и пуститься в обратный путь в поисках библиотеки.

Глава 10. Без разума и тела

На следующее утро у Бридона опять состоялся разговор с Дональдом Ривером, на сей раз короткий. Старый помещик сообщил, что ему стало лучше. Действительно, он выглядел неплохо, но вид у него был немного обескураженный, словно он боялся, что быстрый отъезд Бридона – свидетельство его неблагоприятного решения по поводу страховки. Однако о деньгах не было сказано ни слова. Землевладелец расспросил, какие действия детектив намерен предпринять в Блэруинни. Когда Бридон стал расхваливать Парвиса как «замечательного доктора», мистер Ривер, как прежде его дочь, начал жаловаться на его редкое упрямство:

– Не обращайте особого внимания на то, что говорит Парвис. Он большой ученый, но претендует на безгрешность. Не помню, чтобы он когда-нибудь признался, что хоть в чем-то был не прав.

На этом беседа закончилась, и мистер Ривер, хотя и несколько ворчливым тоном, повторил все предложения Мэри насчет их дальнейшего гостеприимства.

Позднее в разговоре с миссис Хемертон Бридон высказал мысль, которая пришла ему в голову при виде пометок в книге Стивенсона:

– Наверное, вы были правы насчет брата: я имею в вашу идею, что после приезда он мог отправиться на холмы, пораженный некой умственной болезнью. Понятно, что мы не можем тщательно прочесать все окрестности. Однако, помнится, вчера майор говорил о каком-то уединенном месте…

– Чертовой впадине?

– Вот-вот. Он заявил, что именно в такое место увез бы человека, если бы хотел похитить его и изолировать от всех. Не могла ли такая же мысль прийти в голову вашему брату, если он… решил умереть среди родных холмов?

– Хорошая мысль, – помолчав, ответила Мэри. – Пожалуй, он мог отправиться туда. В детстве мы с ним часто устраивали там пикники, хотя дома нас за это ругали, ведь это опасное место для детей. Послушайте, мистер Бридон, почему бы вам не остаться на второй завтрак? Тогда мы могли бы сегодня же съездить туда на машине. Чертова впадина милях в пяти отсюда, и потом еще пару миль пешком, если вы не против прогуляться по крутым тропинкам.

Но Бридон не стал отклоняться от намеченного плана.

– Вы очень любезны, миссис Хемертон, однако сейчас не самое подходящее время. Сначала мне нужно проделать рутинную работу, разослать запросы и так далее, а завтра я съезжу на Чертову впадину. Не могли бы вы показать мне ее на карте? Не хочу привлекать к себе лишнего внимания, спрашивая про дорогу у местных жителей.

В Блэруинни детектива подбросил Винсент Хемертон, который в тот же день уезжал в Лондон. Жена Бридона, Анджела, не относилась к тем супругам, которые любят, когда мужья участливо расспрашивают их, как они себя чувствуют и как дела в семье. Ей не хотелось, чтобы Майлз уверял ее, будто она прекрасно выглядит, или жаловался, как сильно он скучал в ее отсутствие. Все это было кстати, потому что Бридон, со своей стороны, не делал ничего подобного. Не успев побыть вместе и пяти минут, они уже углубились в обсуждение проблемы, с которой требовалось разобраться. Анджела, как всегда, была увлечена ее сложностью, а Майлз радовался, что нашел наконец собеседника, от которого нечего скрывать. Правда, в этом случае он решил не сообщать жене о своих подозрениях.

– Мне бы хотелось, чтобы ты составила собственную картину, – объяснил он. – Если я начну посвящать тебя в свои версии, это может сбить тебя с толку. Буду рассказывать обо всем, что мне известно, что хочу делать и о чем хочу узнать, но ни слова о том, к каким выводам я пришел. Хотя бы потому, что пока у меня почти нет версий и они все такие слабые, что ты поднимешь меня на смех. И потом, как я уже сказал, это позволит тебе составить собственное мнение. Итак, слушай.

Бридон подробно рассказал жене о своей поездке в Дорн и том, какое впечатление на него произвели поместье и его обитатели.

– Знаешь, Майлз, – задумчиво протянула Анджела, – если твой майор не прав насчет местных якобинцев – а здесь, в отеле, я не вижу ничего похожего, – вряд ли речь идет об убийстве. По правде говоря, я часто за тебя беспокоюсь, представляя, что может случиться, если ты встретишься с каким-нибудь опасным преступником, и тот вдруг на тебя накинется. Но в данном случае я не вижу признаков убийства. Я бы с удовольствием сказала тебе, что какие-то бандиты с большой дороги убивают несчастных путников. Но, если не ошибаюсь, речь идет скорее о манипуляциях с мертвыми людьми, а не об убийстве живых.

– Ты считаешь, что если доктор констатировал смерть от переохлаждения, какое бы то ни было насилие исключено. Честно говоря, я сам не верю в версию Генри Ривера, который думает, будто самый удобный способ убить человека – наставить на него дуло револьвера и держать подальше от теплого пальто, пока он не замерзнет. И все-таки я был бы не прочь встретиться с доктором Парвисом и спросить – мне не хотелось делать это при всех за ужином, – действительно ли тот так уверен в своем вердикте. Может, это не столько попытка установить истинную причину смерти, сколько декларация того, что ты не можешь допустить никакой другой? Я читал, что существуют способы убить человека, не оставляя на нем видимых следов, например, нанести ему сильный удар в живот или в сердце. Надо обсудить это с доктором Парвисом.

– Раз уж ты заговорил о своих подозрениях, можно узнать, почему ты так зациклен на мысли об убийстве? Просто любишь сенсации или существуют другие причины?

– Колин Ривер выехал из Дорна, имея в чемоданах одежду, бритву и множество других вещей. На нем было пальто, в бумажнике лежали деньги, а в кармане – паспорт. Не забывай, что потеря паспорта – жуткий кошмар, потому что нужно сто лет, чтобы его восстановить. Когда Колина Ривера нашли у дороги, ничего из этого с ним не было. Конечно, можно придумать много разных объяснений, почему он их потерял: например, сошел с ума – по версии его сестры – решил вести жизнь на природе и прочее. Но если человек теряет багаж, то теряет его в определенном месте. Как правило, это происходит на железной дороге, где предусмотрены особые меры для страховки рассеянных пассажиров. Разумеется, порой вещи исчезают самым странным образом и на весьма продолжительное время, их отсылают в самые невероятные места, скажем, в Киндсбридж или Форт-Уильям. Но история о Колине была в газетах, и я не могу представить, что какой-нибудь носильщик, увидев на бирке фамилию «Ривер», не заявил бы куда следует.

– Багаж иногда крадут.

– Верно, но не весь же сразу? Ради кошелька можно украсть дамскую сумочку или мужское пальто, хотя это довольно глупо. Однако, обыскав одежду, вор сразу избавится от нее. Да и стянуть пальто вместе с двумя чемоданами, тростью и дорожным пледом – это надо ухитриться. Нет, вряд ли вещи были потеряны, и я не верю в то, что их украли. Наверное, Колин сам их где-то оставил, в таком случае, я намерен разыскать вещи. Похоже, их исчезновение – часть общей загадки. А если так, возникает вопрос – зачем кому-то понадобилось избавиться от них?

– Если кто-то не стал церемониться с мертвым телом, почему не предположить, что он проделал такой же фокус с его клюшками для гольфа?

– А какой мотив? Действительно ли Колин был найден у дороги мертвым в понедельник? Макуильям утверждает, что да, но он не видел его вещей, и другие тоже, хотя прочесали все вокруг. Предположим, у кого-то была причина обнаружить тело Колина именно в этот день и оставить его в определенном месте, так сказать, на всеобщее обозрение. Разве он не позаботился бы о том, чтобы положить рядом хотя бы трость, намекая на раннюю прогулку? Или сунуть в карман зубную щетку, будто Колин отправился в поход? А деньги? Никто не путешествует без денег, даже если у него отшибло память. Если бы этот человек решил предъявить тело не в понедельник, а в среду, соображения были бы те же самые. Но инстинкт убийцы – о, это совсем другое дело!

– Знаешь, если бы я решила убить тебя, то не стала бы особенно беспокоиться об инсценировке. Если бы я убила тебя в машине, то оставила бы в салоне зонтик, чтобы все подумали, будто ты его забыл, это как раз в твоем духе. А если бы я убила тебя в поезде, то сдала бы багаж в камеру хранения и взяла бы квитанцию. А если…

– Уверен, что ты совершила бы много всяких милых ошибок, но в данный момент меня интересует иное. Я говорю о нормальном преступнике и абсолютно уверен, что ключом к пониманию его поступков должен быть страх. «Что, черт возьми, мне делать с вещами мертвеца?» – спрашивает он себя. «Улики, улики!» – подсказывает его внутренний голос, и в приступе паники он бросается их уничтожать: швыряет с моста в реку, сжигает на заднем дворе или совершает еще какую-нибудь глупость, которая в конце концов приводит его за решетку. В общем, моя задача – не только выяснить, как у дороги появился труп, но и почему он вообще стал трупом.

– А других аргументов нет? Не думаю, что полиция клюнет на такой крючок. То, о чем ты говоришь, больше смахивает на совпадение. Я знаю, ты их обожаешь.

– Ничего подобного. Если в данном деле и есть нечто похожее на совпадение, то лишь на первый взгляд. В феврале нетрудно умереть от переохлаждения, если спишь на улице. Кроме того, в этом месяце люди часто болеют пневмонией. Уверен, именно поэтому «Бесподобная» любит, чтобы взносы платили до первого января, они получают недурной доход за счет клиентов, которые умирают от пневмонии раньше, чем успевают оплатить страховку. Единственное совпадение, как я уже говорил, заключается в том, что труп был найден дважды в одно и то же время. Только вряд ли это привлечет внимание полиции. Больше всего меня настораживает в официальной версии странное предположение, будто Колин Ривер потерял память. По-моему, это чепуха.

– Да, но подобное случается сплошь и рядом. В стране часто находят людей, которые бродят по улицам и не знают, как туда попали. А у этого молодого человека, если верить доктору, всегда было плохо со здоровьем. От пьянства оно явно не улучшилось, да и дома все смотрели на него как на «хромую утку». После той аварии Колин сам стал считать себя изгоем, которого ненавидят даже в Дорне. В конце концов, все это вполне могло подействовать ему на голову.

– В первое время – да, но не «в конце концов». Меня бы не удивило, если бы он тронулся умом сразу после инцидента или вскоре после этого: начал бы чудить на круизном лайнере, выкладывая из акульих плавников силуэт автомобиля. Все это можно было бы объяснить. Однако нам подсовывают нечто иное. Хотят внушить, что после катастрофы Колин Ривер на время впал в истерическое состояние и вбил себе в голову, что должен вступить в Иностранный легион и тому подобные глупости. Вскоре его отговорили, успокоили и убедили отправиться в морской круиз, как переутомившегося школьника. Что происходит дальше? Судя по его письму, ему все это понравилось, он вошел во вкус и стал получать удовольствие от жизни. Потом приходят новости о болезни отца. Заметь, не о том, что он при смерти, а всего лишь сообщение о затянувшейся простуде, которая может быть опасной. Тут нет ничего такого, от чего Колин мог потерять голову, но даже если бы это случилось, почему он не проявил свое безумие сразу? Почему в буквальном смысле не сиганул за борт, когда они находились в море? Такое порой случается. Вместо этого Колин Ривер решил вернуться домой – поступок разумного человека, а не психопата. По дороге он, очевидно, вел себя нормально, иначе его поведение обратило бы на себя внимание и кто-нибудь связался бы с родственниками. Итак, Колин благоразумно отправляется домой – и тут вдруг, ни с того и ни с сего, прямо в поезде теряет разум и память. Выбрасывает в реку два чемодана, пальто, трость, деньги и паспорт, прибывает на какую-то из соседних станций абсолютно незамеченным, несмотря на свое странное поведение и на то, что он не кто-нибудь, а Колин Ривер, и начинает бродяжничать по округе. Как по-твоему, это звучит правдоподобно?

– Ну… если все подать в таком виде, то, наверное, нет. Слишком натянуто. А может, он просто ударился в запой? Это вполне вероятно, хотя семье вряд ли понравится такая версия.

– Дорогая, тебе когда-нибудь приходилось пьянствовать в Шотландии без денег в кармане? А если приходилось, то удалось ли тебе при этом остаться незамеченной? Когда я говорю «без денег», то не имею в виду, что у Колина не нашлось бы пары шиллингов, чтобы заплатить за выпивку. Вопрос в том, что у него не было денег на взятку полицейскому. Первое, что должны были подумать полицейские, когда к ним явились родственники, – то, что он напился и его ограбили. Они должны были прочесать все городские пабы и притоны, а заодно и несколько ломбардов. Между тем, когда нашли Колина Ривера, на руке у него были отличные часы, наверняка очень дорогие. Допустим, в каком-нибудь темном переулке на него набросилась кучка забулдыг, но как он потом оказался на дороге недалеко от дома? Если бандиты знали, кто он, то какая наглость с их стороны! А если не знали, то какое совпадение! Нет, в этом явно есть какой-то умысел, хотя, должен признать, чертовски сложный. То, что произошло, результат действия чьей-то сильной воли, а не поступков пьяницы или лунатика.

– Хорошо, пусть это убийство. Раз уж ты не хочешь говорить о подозрениях, я сделаю это сама. Предположим, кто-то должен был получить большую выгоду от страховки Колина, благодаря завещанию Дональда Ривера. Он убивает Колина, но обнаруживает, что сделал это преждевременно: смерть не покрывается страховкой из-за невыплаченных взносов. Поэтому сначала он должен убедиться, что страхование оплачено, и лишь потом положить тело. Ах, я забыла про понедельник. Ну, хорошо, значит, сначала он подложил труп в понедельник утром, думая, что с премией все в порядке, а потом вдруг оказалось, что взноса не было, и он спрятал тело на пару дней, пока Дональд Ривер не выслал чек. По-моему…

– Ключевое слово тут – «вдруг», кстати, спасибо, что его озвучила. Согласись, преступник вряд ли мог узнать про проблемы со страховкой в тот короткий промежуток, когда Макуильям бегал к дому. На все ушло не более двадцати минут. Получается, что он услышал про неоплаченный взнос в течение той ночи, то есть в ночь на двенадцатое февраля. В таком случае, каким же ему надо быть идиотом, чтобы дождаться, пока тело найдет Макуильям, вместо того, чтобы увезти его под покровом темноты? Нет, тут что-то не клеится.

– Согласна. Так или иначе, тебе предстоит провести долгий день в поисках преступника, а это, насколько я знаю твои методы, означает ходьбу по барам. Так почему бы нам пока не подкрепиться хорошим ланчем? Ты не представляешь, Майлз, как мне хочется показать тебе местных дам! Честное слово, ты не пожалеешь! Я мечтала обсудить их с тобой вчера вечером, а тебя рядом не было. Сногсшибательные старушки!

Глава 11. Чертова впадина

Отель «Блэруинни» – так же, как многие церкви у шотландцев именуются не в честь святых, а по районам и кварталам, где они построены, так и в названиях их гостиниц часто фигурируют не львы, драконы и прочие геральдические звери, а сам город, – был задуман как водолечебный курорт, но со временем стал обычным местом отдыха для гостей из Глазго, которые любили проводить здесь выходные, сидя на веранде в шезлонгах и рассматривая окрестности. Не стану описывать его подробное устройство, поскольку он вполне соответствовал своему типу, и этот тип всем хорошо известен. Достаточно сказать, что он нес на себе отпечаток тяжеловесного комфорта и апеллировал не столько к воображению, сколько к солидности и порядку. Ни его архитектура, овеянная духом шотландской старины, ни интерьеры, выполненные в том же стиле, не располагали к богемной жизни. Неизвестный остроумец, который, перефразируя Аристотеля, однажды сказал, что мораль – это золотая середина между двумя крайностями: аморальностью и балморальностью[4], мог бы указать на отель «Блэруинни» как на квинтэссенцию последней. Конечно, в наше развращенное время и тут находились юнцы, которые в файф-о-клок подкатывали к подъезду на спортивных машинах и заказывали крепкие коктейли, но они никогда не останавливались в номерах. Сама местная атмосфера исключала подобное. Однако нельзя сказать, чтобы здесь царило полное уныние, как в большинстве водолечебниц. Отель не только имел лицензию на продажу алкоголя, но и мог похвастаться сомнительной пристройкой, выходившей в соседний переулок, где усталый прохожий всегда мог промочить горло и утолить жажду в знойный день. Излишне говорить, что два этих заведения, бар и гостиница, работали в строгой изоляции друг от друга.

Несмотря на то, что часть клиентуры приезжала в «Блэруинни» скорее за отдыхом, чем за лечением, слово «водолечебница» гордо красовалось на его фасаде, и когда доктор Парвис появлялся здесь со своим черным саквояжем, это воспринималось не как недостаток, а как реклама. Здоровье постояльцев буквально начинало бить ключом от одной мысли, что, если что-то пойдет не так, ими будет заниматься не кто-нибудь, а сам доктор Парвис. Впрочем, сам доктор относился к своим визитом настолько серьезно, насколько этого хотелось управляющим. Он был твердо убежден, что любой человек, приехавший лечиться в «Блэруинни», является malade imaginaire[5], и старался посещать отельных пациентов в самом конце своего утреннего обхода. Вот почему Майлз Бридон, который провел предыдущий день в бесполезных телефонных разговорах, а ночь – в столь же бесплодных размышлениях, столкнулся с ним у дверей только в половине двенадцатого, когда уже собирался отправиться вместе с женой на Чертову впадину.

– Здравствуйте, доктор, – сказал он. – Никогда не догадаетесь, куда мы едем.

Когда доктор Парвис узнал про его план, на его лице появилась смесь удивления и насмешки. Бридон поспешил объяснить, что не верит в версию майора про большевистский заговор, однако допускает, что Колин по каким-то своим соображением уединился в этом месте, где могли остаться следы его пребывания. Лицо доктора стало вдруг серьезным.

– Знаете, мистер Бридон, прогулка на Чертову впадину в такое время года может быть опасна, особенно для людей, незнакомых с местностью. Из-за морозов склоны становятся скользкими, надо хорошо знать дорогу. К сожалению, в ближайшие полчаса я должен осмотреть одну старушку, которая живет наверху. Она здорова как мул, но воображает, будто у нее что-то серьезное. Если вы согласны немного подождать и не боитесь опоздать на ланч, то я готов составить вам компанию.

Бридон принял его предложение с энтузиазмом, не потому, что сомневался в своем альпинистском мастерстве, а просто хотел продолжить знакомство с доктором. Был уже полдень, когда Анджела села за руль, и они тронулись в путь, сначала по центральной магистрали, а затем по узким проселочным дорогам, где две встречные машины не могли разъехаться, не свернув на обочину. Низкие ограды из камней тянулись в разные стороны по унылым холмам, чередовавшимся с болотной пустошью; кое-где торчали одинокие дома, черневшие печными трубами; над горными ручьями висели хрупкие мосты, которые, казалось, может унести следующее же половодье. Но даже здесь попадалось множество пересекающихся дорог, и на каждом перекрестке приходилось сверяться с картой. Дело осложнялось тем, что шотландцы не любят признавать малонаселенность своих земель и указывают на дорожных знаках название любой фермы, расположенной в радиусе нескольких миль. В конце концов, свернув в какие-то ржавые ворота, болтавшиеся на одной петле, они съехали с последней дороги и медленно поползли по земляной колее, плавно поднимавшейся в гору. Ветки сухого дрока скребли о бока автомобиля, колеса с хлюпающим звуком выдавливали жижу из заболоченного торфа. Лохматые овцы, давно отвыкшие от вторжений автомобилистов, испуганно разбегались во все стороны.

Но даже в Шотландии существуют места, где нельзя проехать на машине. Когда они двинулись вперед пешком, им показалось, будто дальше тянется бесконечная равнина, но не прошло и десяти минут, как эта иллюзия рассеялась. Постепенный подъем в гору вдруг закончился крутым обрывом, и они остановились в двух шагах от широкой впадины, в глубине которой неожиданно открылся лилипутский мир – с крошечными машинами, узкими ленточками дорог, карликовыми церквушками и миниатюрными фермами.

Путешественникам пришлось вытянуть шеи, чтобы заглянуть через край и увидеть чуть ниже ровную площадку примерно пять футов шириной, а перед ней – темный вход в пещеру. Спуск казался не таким уж трудным, но голова невольно кружилась при мысли, что может произойти, если сделать один неверный шаг.

– Я пойду первым, – предложил доктор Парвис. – Так мне будет удобнее указывать вам путь, да и руку протяну в случае чего. Ничего не делайте, пока я вам не скажу.

По тому, как ловко доктор начал спускаться вниз, было видно, что он опытный скалолаз. Уже через две минуты Парвис стоял перед пещерой, нахмурив брови и удивленно глядя в ее проем.

– Кажется, вы попали в точку! – крикнул он снизу. – По крайней мере, здесь точно кто-то был. Спускайтесь по моим следам и держитесь не за камни, а за стебли дрока, камни скользкие, а ветки вас удержат.

Бридон вызвался идти вперед и взял с Анджелы обещание, что она не ступит на тропу, пока не убедится, что он благополучно добрался вниз. Несколько минут она следила, как муж спускается к площадке, где возвышалась темная фигура доктора. Сама она проделала спуск легко и быстро, думая не столько об опасности, сколько об ожидавших их открытиях.

– Вот видите! – Доктор Парвис указал на пару белых спичек, лежавших на песке площадки, чистых и свежих, словно их уронили только вчера. – Кстати, нам самим понадобятся спички, – добавил он. – Жаль, я не захватил фонарик, он бы пригодился.

Доктор чиркнул спичкой и поднес ее к проему, прикрыв рукой от ветра.

– Смотрите! – воскликнул он. – Нам даже не нужно заходить внутрь. Что вы скажете об этом?

На ровной поверхности скалы в том месте, где ее поверхность была отполирована каплями струившегося сверху родника, виднелась вырезанная кем-то надпись. Разумеется, надписей вообще было много: летом на Чертовой впадине частенько устраивались пикники, и посетители любили оставлять тут свои автографы. На одном куске стены красовались два переплетенных сердечка, на другом – «Дж. Элфинстон из Глазго». Но эта надпись сразу бросалась в глаза, потому что была свежей, кроме того, она выделялась своей длиной – писавший даже очистил от мха кусок скалы, чтобы хватило места. Они прочитали:

«К.Р. XIII.II (дальше следовал текущий год). ЗДЕСЬ ОН ОБРЕЛ ПОКОЙ». Было похоже, что в конце оставили свободное пространство, чтобы закончить цитату. Все слова состояли из заглавных букв, а цифры были римскими, кроме года, написанного в арабском стиле. Самое интересное – по крайней мере, для тех, кто сейчас рассматривал скалу, – заключалось в том что в числе «XIII» последняя «I» была перечеркнута бледной, но хорошо видимой чертой.

– Ух ты, – прошептала Анджела.

Ее муж наклонился ближе, внимательно разглядывая надпись и царапину на скале. Несомненно, это была не просто трещина или какой-то изъян камня, существовавший здесь всегда. Бридон мог даже различить – или ему просто мерещилось? – что поперечная черта на «I» появилась позднее, чем сама цифра: кажется, она слегка поцарапала ее края.

– Доктор, – произнес он, – взгляните на это. Как по-вашему, черта, перечеркивающая цифру «I», сделана той же рукой, что и сама цифра?

Доктор Парвис, сохранявший невозмутимость, ответил с присущей ему рассудительностью.

– Про руку не скажу, а вот проведена она другим инструментом. Видите, здесь линия гораздо толще? Судя по всему, сама надпись была сделана острым краем камня: вокруг полно подходящих обломков.

– А почему не ножом?

– Нож режет гораздо тоньше, конечно, если им не выдалбливать дерево. Нет, скорее можно предположить тупой металл, например, браслет от ручных часов или нечто подобное. Но камень – самый правдоподобный вариант. Правда, если писавший обнаружил, что ошибся с датой и захотел исправить число тринадцать, старого инструмента уже могло не оказаться под рукой или ему не хотелось использовать тот же самый. Он взял другой, с более широким и мягким наконечником. А может, его рука просто ослабела, и он не сумел вывести черту так же четко, как цифру.

– Вы думаете, это сделал один и тот же человек?

– Простите, мистер Бридон, но детектив здесь вы, а не я. Я лишь врач, привыкший иметь дело с плотью и кровью, а не с наскальными рисунками вроде этих. Могу только заметить, что зимой тут пустынно, и люди отнюдь не спешат выстраиваться в очередь, чтобы полюбоваться Чертовой впадиной при плохой погоде. Давайте посчитаем: сегодня четверг, значит, надпись вырезали всего десять дней назад. Или одиннадцать, если считать, что число тринадцать написали по ошибке.

– Мы так и не войдем в пещеру? – поинтересовалась Анджела тоном обиженной девочки, которой отказали в лакомстве.

Доктор вежливо отступил в сторону: