Помоги проекту - поделись книгой:
Александр Серафимович
Черный треух
ОБ АЛЕКСАНДРЕ СЕРАФИМОВИЧЕ, ПИСАТЕЛЕ И ЧЕЛОВЕКЕ
«Мохнатые сизые тучи, словно разбитая стая испуганных птиц, низко несутся над морем. Пронзительный, резкий ветер с океана то сбивает их в темную сплошную массу, то, словно играя, разрывает и мечет, громоздя в причудливые очертания…»
Серафимович читал свой рассказ ровно, не повышая голоса, но внутренне был взволнован: как примут, что подумают слушатели. Рассказ он писал тайком от товарищей. В его основу положил подлинное происшествие, о котором говорил весь городок.
Городок был маленький, одна улочка, один переулочек. Он стоял на берегу громадной сердитой северной реки Мезени и тоже назывался Мезень. За рекой тянулись леса и топи до самого Архангельска, а с другой стороны до Ледовитого океана — тундра.
Природа суровая. Морозные зимы, длинные, нескончаемые ночи. Туда, в этот глухой край, ссылало царское правительство революционеров. Студент Петербургского университета Серафимович был сослан в Мезень в 1887 году за то, что написал прокламацию, призывавшую к борьбе с царизмом.
В далекой северной ссылке Серафимович создал свое первое литературное произведение — рассказ «На льдине». Вдохновили его рассказы поморов об их опасном и трудном промысле.
Поморы жили охотой и рыбной ловлей. Случалось, погибали в единоборстве с суровой природой, случалось — возвращались домой с пустыми руками. Но даже если помору сопутствовала удача, все равно ему приходилось большую часть добычи отдавать кулаку за то, что брал у него снасть и оружие.
Глубоким сочувствием к простому человеку был исполнен рассказ Серафимовича. Автор восхищался своим героем помором Сорокой, выносливым и мужественным, бросившим вызов могучей стихии. Судьба Сороки драматична — его уносит на льдине в безбрежный океан. А ведь еще можно было спастись. Нужно было только бросить шкуры, и тогда налегке удалось бы достичь берега. Но разве мог забыть Сорока о том, что дома ничего нет, что надо накормить голодных детей…
Целый год работал Серафимович над рассказом. Много раз переписывал его, подбирал наиболее точные эпитеты и сравнения. И вот рассказ закончен. Теперь надо его прочитать товарищам по ссылке. Позднее Серафимович рассказывал: «Я решил пойти посоветоваться. Постучал в дверь и думаю: «Зачем я это сделал?» Вошел я — они сидят за столом и пьют чай.
Они на меня: «Что ты там сидишь, садись и пей чай, а то остынет». Посидел я и говорю: «Товарищи, я хотел вам почитать свой рассказ». В это время все зашумели: «Что? рассказ написал?» А я думаю, какую я сделал глупость. Развернул я свою рукопись, руки у меня дрожат, рукопись дрожит, закрылся я, чтобы не было видно их лиц, и начал читать. Читаю, читаю и не узнаю своего голоса… А они все молчат. «Ну, думаю, пропал». Пот с меня падает в чай, кончил читать — они все молчат. Да вдруг как закричат: «Ай да Серафимович». Так в ту ночь зимою я сделался писателем».
Александр Серафимович Серафимович (Попов) родился 19 января 1863 года в станице Нижне-Курмоярской, на Дону, в казачьей семье. Казачество являлось одним из оплотов самодержавия. Быть бы и Серафимовичу верным защитником царского престола. Но жизнь его сложилась иначе: он стал певцом бедных и обездоленных, он пришел к коммунистам.
Его родители принадлежали к офицерской среде. Из чистых, светлых барских комнат мальчик бегал в казармы. Там люди были проще и добрее. Он подружился с денщиком отца Нефедом и слушал его долгие интересные рассказы о солдатской службе, о боевых походах.
Однажды он увидел: наказывали розгами казака, который затосковал на чужбине по родному краю и бежал. В слезах мальчик бросился к матери с вопросом: «Почему так жизнь устроена?» Он нашел на этот вопрос ответ, когда вырос: «Когда я прочитал, что царей свергали с престола, рубили им головы, убивали, я вдруг почувствовал, что царь — не последнее звено в цепи, той цепи, один конец которой порол руками казаков окровавленного беглеца, так тосковавшего по дому, по работе, по пашне. И хотя я не имел понятия о классах, но почва была взрыхлена и ждала только семени».
Школьные годы будущего писателя прошли в станице Усть-Медведицкой (ныне город Серафимович). Гимназия с ее зубрежкой и карцером, с нудным молитвенным пением, с покровительством сынкам кулаков и мелкими придирками к детям из бедных семей была не по душе Серафимовичу. Особенно враждебно относился он к урокам закона божьего. Поп елейным голосом призывал к смирению, но Александр вспоминал казака, которого били розгами. Нет, думал он, смирением ничего не достигнешь…
Из гимназической церкви, посещение которой было для учащихся обязательным, иногда удавалось сбежать. Александр и его товарищи веселой компанией отправлялись на берег Дона. Купались, ловили рыбу. Белой стеной стояли над рекой меловые холмы. Сквозь камыши блестели озера, и смотрели в воду вековые дубы. С юных лет полюбил Серафимович прекрасные степные просторы. Не раз возвращался он к их описанию в своих книгах.
Серафимович рано пристрастился к книгам. Запоем читал он русских классиков. Особенно сильное впечатление на него произвели работы революционеров-демократов: Чернышевского, Добролюбова, Писарева. Книги пробуждали в юноше порывы к знанию, к полезной деятельности, веру в другую, лучшую жизнь.
В 1876 году умер отец Александра, и начались годы «незамирающей бедности». Пенсия, назначенная семье, была нищенской. Спесивая среда офицерства отвернулась от одинокой вдовы. В доме теперь стала бывать казачья беднота. Александр, чтобы помочь матери свести концы с концами, бегает по грошовым урокам.
Но вот гимназия окончена. Серафимович едет в Петербург и поступает в 1883 году на физико-математический факультет университета.
80-е годы — время жестоких полицейских репрессий. После убийства революционерами-террористами, членами общества «Народная воля», Александра II начался поход против просвещения и против демократической печати. Но в эти же годы в стране происходят первые массовые выступления рабочих, организуются первые в России марксистские кружки и группы. Лучшие умы России тянутся к марксизму. Серафимович в университете входит в кружок, занимающийся политической экономией. Он знакомится с трудами Маркса, изучает «Капитал» и приходит к пониманию законов общественной жизни.
В очерке «Как мы читали Карла Маркса», написанном много лет спустя, в 1918 году, Серафимович рассказывает о том, что поначалу читать «Капитал» было трудно. Но дальше, когда первые трудности остались позади, книга стала читаться как увлекательнейший роман, перед слушателями кружка открылись законы истории, стало ясно, что коммунизм — неизбежная грядущая стадия общественного развития, наступление которой подготовляется всей историей человечества и внутренними законами самого капитализма. «И среди мрака царского и буржуазного владычества для нас загорелся вдали ослепительно яркий огонь надвигающегося, и кругом посветлело: явился смысл жить, работать, бороться».
Среди близких друзей Серафимовича в университете — революционер Александр Ульянов, брат Владимира Ильича Ленина. Когда Ульянов был арестован, Серафимович написал воззвание к молодежи, призывая к борьбе против самодержавия. Арестовали и его и по обвинению в политической неблагонадежности сослали в Мезень. Завершить образование будущему писателю не удалось. Судьба готовила ему иные университеты — тюрьму, ссылку, полицейский надзор.
В Мезени его окружали деятельные, стойкие люди — ссыльные революционеры. С одним из них, организатором знаменитой стачки орехово-зуевских рабочих Петром Моисеенко, Серафимович особенно подружился. Вместе они организовали столярную мастерскую, чтобы наладить связь с местным населением, с поморами.
Поморы были неграмотными и нищими. С амвона поп постоянно внушал им, что вся беда от политики, что они ни в каком случае не должны иметь дело с «политическими». Но постепенно поморы начали доверять ссыльным революционерам, стали прислушиваться к их горячим речам о социальной несправедливости, о лучшем будущем России. Столярная мастерская сделалась местом революционных собраний. А полицейские только удивлялись, почему это поморы один за другим — кто со столом, кто со скамейкой — повадились ходить в столярную мастерскую…
Там-то, в Мезени, и принялся Серафимович за свой первый рассказ «На льдине». Он закончил его в Пинеге, другом маленьком городке под Архангельском, куда его вскоре перевели. Рассказ был напечатан в газете «Русские ведомости», и о молодом писателе с похвалой отозвался В. Г. Короленко.
С тех пор литературный труд стал для Серафимовича делом жизни. Он писал о народном горе, о «постылой жизни» простых людей, рабочих разных профессий, замученных бедностью, непосильным трудом и бесправием. Вот стрелочник Иван Герасимович (рассказ «Стрелочник»). Всю жизнь проработал он на железной дороге, все силы отдал ей. Об одном только думал: как бы успеть все сделать, как бы о чем не забыть. Но произошел несчастный случай — его задавило на стрелке. Горько плачет вдова перед начальником станции: «Нельзя ли от железной дороги чего-нибудь, помощи какой?»
И начальник станции, словно откупаясь за все двадцать два года, отданных Иваном железной дороге, протягивает ей трехрублевую бумажку. Три рубля… — жизнь простого человека не стоит дороже. Никому нет дела, как дальше будет искать средства к существованию осиротевшая семья.
Во многих произведениях Серафимовича герои — дети. Смелость, находчивость, мужество — эти черты писатель находил у детей рабочих и крестьян. Их жизнь была нелегкой. Рано они узнавали нужду, приучались терпеть обиды. Серафимович не рассказывает, как дальше сложилась судьба его юных героев. Но у читателей не возникает сомнений: все они — и озорной Мишка («Мишка-упырь»), и рано повзрослевший Пахомка («Степь и море»), и многие другие связали свою судьбу с Октябрем, с советской властью. На любом фронте гражданской войны, на каждой социалистической стройке можно было найти таких, как они, — выросших Пахомок и Мишек.
Серафимович глубоко сочувствует своим героям, однако не прикрашивает их. Мальчуган из рассказа «Лесная жизнь», оказавшись ночью совершенно один на озере, сначала испугался, струсил. Но свой страх он сумел преодолеть. Стойкость, упорство — такие человеческие качества воспевает писатель. Герой рассказа хорошо знает природу, и это помогает ему выйти победителем в схватке с нею. Он умеет сам сколотить плот, расставить силки для птиц, развести костер. Он зорок и наблюдателен. Вот что-то пушисто-красное едва мелькнуло между кустарниками, а он уже успел разглядеть, что это лисица…
Нисколько не идеализирует Серафимович мальчишку из рассказа «Мишка-упырь». Мишка крадет овес, насмешничает над старшими, самовольно бежит из дома. Но все это он делает не оттого, что испорчен, а оттого, что в нем бьет через край энергия, которую ему некуда разумно применить. Мишка не может учиться — в царской России это было привилегией богатых. Он постоянно страдает от голода и с раздражением смотрит через окно, как в ресторане объедаются бородатые купцы. Мишка еще не умеет разобраться, кто его враг и кто друг, но почти все его дерзкие выходки направлены против мира толстых: против Козла — злобного хозяина бакалейной лавки, против разодетых буржуа в ресторане и в вагоне трамвая.
А как он чувствует прелесть природы, как радуется солнцу, траве, реке! Он живой, веселый и непосредственный. Не теряется он в любой обстановке: в городе и в деревне, в поезде и на челноке, в конюшне и на колокольне. Мишка — хороший товарищ. Когда его спутнику угрожает наказание, он берет вину на себя, выгораживает его.
Правдиво показаны отношения Мишки с отцом. Он любит своего отца, радуется редким счастливым вечерам, когда отец возвращается после работы с получкой и распевает с детьми песни. В то же время Мишка побаивается отца, особенно когда набедокурит. После самовольного побега из дома, продолжавшегося целых три дня, он со страхом ожидает порки. Все же Мишка тоскует о родной семье, с большим теплом думает о ней. И когда возвращается, отец и мать задушевно, дружески встречают его.
Серафимович посвятил этот рассказ своим сыновьям Толке и Игрушке — Анатолию и Игорю. Они и были первыми читателями рассказа, когда летом 1908 года отдыхали с отцом в станице Мелиховской на Дону. «Бегут мимо пароходы, парусные лодки. Я живу в мезонине, гляжу на зеленый луговой простор, на синюю гладь старого Дона и пишу», — сообщал писатель одному из своих друзей о работе над «Мишкой-упырем».
Рассказ «Черный треух» написан Серафимовичем в 1914 году, когда Россия вступила в захватническую и несправедливую империалистическую войну. Герой Серафимовича — десятилетний ребенок, которому приходится добывать себе пропитание на улице. Сын солдата вынужден вести жизнь беспризорника. Он рано повзрослел, расстался с детством. Он рано научился уважать труд, узнал, как нелегко дается каждая трудовая копейка.
С судьбой мальчугана из рассказа «Черный треух» сходна судьба Пахомки, героя рассказа «Степь и море». У него тоже отца призвали в армию, ему тоже пришлось рано начать зарабатывать на хлеб. Но Пахомка во всем стремится подражать своему отцу. Он унаследовал от него настойчивость в борьбе, силу воли. И все-таки как трудно мальчонке, когда он единственный мужчина в доме! Вот ночью в море его застигает буря. Раньше он спокойно чувствовал себя в лодке, потому что на корме сидел сильный и смелый человек — его отец. А теперь, без отца, Пахомка испугался бури, стал звать на помощь…
Тяжелое, трудное детство у героев Серафимовича. И дети и взрослые одинаково страдают. Но рассказы писателя не только проникнуты сочувствием к жертвам капитализма. Художник создал и образы борцов за свободу, за счастье народа. Создать эти образы ему оказалось под силу, потому что большевистская партия научила его правильно разбираться в людях, в окружающей действительности.
Сильное влияние оказал на Серафимовича Горький. Еще в 1901 году Алексей Максимович проявил интерес к творчеству Серафимовича. В этот период Горький организовывал передовое издательство «Знание». Все честные писатели-демократы постепенно сплотились вокруг него. Горький запрашивал: «Нельзя ли привлечь Серафимовича?» В 1903 году, советуя «строго выбирать» участников первого сборника «Знание», Алексей Максимович один из рассказов Серафимовича включил в него. В годы первой русской революции оба писателя поддерживали постоянную связь.
В произведениях Серафимовича 1905–1907 годов во весь голос звучит революционный протест. Серафимович был свидетелем декабрьского восстания московского пролетариата, боев на Красной Пресне. Он много писал, и перо в его руках было оружием, а сам он был не только писателем, но и бойцом. Об отваге и мужестве московских рабочих, по выражению Ленина, «штурмующих небо», рассказывали его очерки «На Пресне», «Похоронный марш», «Мертвые на улицах». Рабочие писали Серафимовичу: «Твои незабываемые рассказы о первой революции вдохновляли борцов на продолжение борьбы».
К числу таких произведений относится и рассказ «Оцененная голова», созданный писателем вскоре после поражения декабрьского вооруженного восстания 1905 года. Революционера Богуна, героя рассказа, преследует полиция. Три рубля — цена жизни простого рабочего, но за поимку Богуна объявлена награда — три тысячи рублей. На подавление революции власти не жалели денег.
Отважный революционер продолжает подпольную деятельность. Только одна слабость у Богуна: он настолько любит свою дочурку, что забывает об осторожности. Эту слабость используют враги. Они ловят героя.
Рассказ воспевал смелого революционера и в то же время учил: любая слабость, любая неосторожность солдата армии революции может привести его к гибели. Все же моральная победа остается за Богуном. Насколько он благороднее, чище своих преследователей! Они гоняются за ним, чтобы получить деньги. А он бескорыстно, самоотверженно сражается за народ, за свободу.
В тяжелые годы реакции Серафимович сохраняет верность революционному знамени. В 1907–1910 годах он создает роман «Город в степи» — широкое полотно русской жизни на рубеже двух столетий. «Революция 1905 года разгромлена — да здравствует революция!» — так определяла идейный смысл романа газета «Правда».
А когда наступил Великий Октябрь, Серафимович восторженно приветствовал его. В 1918 году писатель вступает в Коммунистическую партию. В качестве корреспондента центральных газет он ездит по фронтам гражданской войны. За советскую власть воюют и оба его сына.
Каждая корреспонденция Серафимовича — не только сообщение о том, как обстоят дела на фронте и в тылу, но и совет, что нужно сделать: как помочь семьям фронтовиков, как организовать рабочую печать, как бороться с саботажниками. Писатель посещает заводы и фабрики, стройки, он рассказывает, как вдохновенно и радостно трудятся советские люди. Он ведет большую литературно-организаторскую работу: возглавляет журнал «Творчество», заведует литературным отделом Народного Комиссариата просвещения.
Серафимович был учителем и наставником многих молодых литераторов. У него в доме впервые читал главы из романа «Мятеж» Фурманов, рассказывал о своих творческих планах тогда еще начинающий писатель Михаил Шолохов. В своей работе Серафимович руководствовался указаниями В. И. Ленина. В беседе с Серафимовичем Ленин подчеркивал, что «необходимо привлечь в литературу рабочих. На это надо направить все усилия. Каждому маленькому рассказу рабочего надо сердечно радоваться».
21 февраля 1920 года Серафимович побывал в гостях у Ленина. Эта встреча оставила в душе писателя неизгладимый след. В очерке «В гостях у Ленина» Серафимович с большой любовью рисует портрет Ильича — гостеприимного хозяина, доброго, радушного человека, внимательного собеседника. Ярко и многогранно раскрывается в очерке образ вождя рабочего класса, создателя Коммунистической партии.
А когда Серафимович потерял на фронте сына Анатолия, Владимир Ильич обратился к нему с письмом, полным глубокого участия. Задушевными, теплыми словами он утешал писателя в его тяжелом горе. Ленин в этом письме высоко оценил работу Серафимовича — корреспондента, очеркиста, автора рассказов из эпохи гражданской войны.
События гражданской войны вдохновили Серафимовича и на создание лучшего его произведения — романа «Железный поток» (1921–1924 годы). С большим мастерством автор повествует о героическом походе Таманской армии через занятую контрреволюционерами Кубань. Он ярко изображает простых людей, борющихся за социалистический строй, создает образ замечательного командира, неразрывно связанного с народом, большевика. «Железный поток» — восторженный гимн революции. Эту книгу и сегодня читают во всем мире, по ней учатся жить и бороться.
В небольшом рассказе «Две смерти», написанном в 1926 году, Серафимович также описывает эпоху Октября. Его героиня — отважная девушка, взявшаяся выведать военные планы белых. Она связала свою жизнь с судьбой рабочих, которые «рвутся из страшной доли». Девушка гибнет, выполняя свой революционный долг.
В конце 20-х и в 30-е годы Серафимович продолжает напряженную литературную работу. Он редактирует журнал «Октябрь», знакомится со стройками пятилеток, выступает в рабочих клубах, дворцах культуры. В многочисленных рассказах, в незаконченном романе «Колхозные поля» писатель создает картину социалистического переустройства жизни, показывает духовный рост советского человека.
Но вот началась Великая Отечественная война. Восьмидесятилетний Серафимович отправился на фронт. С прямо-таки юношеской энергией включился он в народную борьбу: вел беседы с бойцами на привале, рассказывал по радио и в печати о том, как отважно сражаются с врагом советские люди. Как-то в момент боевых действий на Орловско-Курской дуге писателю непременно нужно было добраться на передовую. Машиной проехать было невозможно, и он потребовал себе боевого коня.
Простой, не терпевший лжи и фальши Серафимович обладал удивительной внутренней силой. Выбрав себе в молодости нелегкую жизнь писателя-революционера, он ни разу не свернул с дороги. А в день своего восьмидесятипятилетия Серафимович выступил с обращением к молодежи. Глубоко и проникновенно говорил старый писатель о коммунизме, о светлом будущем, открывающемся перед советским народом. Это было его последнее выступление. Серафимович умер 19 января 1949 года.
Жизнь Серафимовича — замечательный образец служения художника делу народа, делу партии. Его книги и сегодня участвуют в борьбе. Они сражаются всюду, где идет бой за свободу, за справедливость. И никогда не забудут советские люди Серафимовича — писателя, гражданина, большевика.
НА ЛЬДИНЕ
I
Мохнатые сизые тучи, словно разбитая стая испуганных птиц, низко несутся над морем. Пронзительный, резкий ветер с океана то сбивает их в темную сплошную массу, то, словно играя, разрывает и мечет, громоздя в причудливые очертания.
Побелело море, зашумело непогодой. Тяжко встают свинцовые воды и, клубясь клокочущей пеной, с глухим рокотом катятся в мглистую даль. Ветер злобно роется по их косматой поверхности, далеко разнося соленые брызги. А вдоль излучистого берега колоссальным хребтом массивно поднимаются белые зубчатые груды нагроможденного на отмелях льду. Точно титаны в тяжелой схватке накидали эти гигантские обломки.
Обрываясь крутыми уступами с прибрежных высот, к самому морю хмуро надвинулся дремучий лес. Ветер гудит между красными стволами вековых сосен, кренит стройные ели, качая их острыми верхушками и осыпая пушистый снег с печально поникших зеленых ветвей. Сдержанная угроза угрюмо слышится в этом ровном глухом шуме, и мертвой тоской веет от дикого безлюдья. Бесследно проходят седые века над молчаливой страной, а дремучий лес стоит и спокойно, сумрачно, точно в глубокой думе, качает темными вершинами. Еще ни один его могучий ствол не упал под дерзким топором алчного лесопромышленника: топи да непроходимые болота залегли в его темной чаще. А там, где столетние сосны перешли в мелкий кустарник, мертвым простором потянулась безжизненная тундра и потерялась бесконечной границей в холодной мгле низко нависшего тумана.
На сотни верст ни дымка, ни юрты, ни человеческого следа. Только ветер крутит столбом порошу да мертвая мгла низко-низко ползет над снеговой пустыней.
Раз в году заходит и сюда беспокойный человек, нарушая угрюмое безлюдье дикого побережья. Каждый раз как ударит лютый мороз и проложит крепкие дороги через топи и тундры, а на море в мглистой дали обрисуются беспорядочные очертания полярных льдов, грозно надвигающихся с океана, — с далеких берегов Мезени и из прибрежных селений, через тундры и перелески старого леса, скрипя железными полозьями по насквозь промерзшему снегу, тянутся оригинальные обозы: низкие ветвисторогие северные олени, запряженные в длинные черные лодки на полозьях, гуськом идут друг за другом, осторожно ступая по крепкому насту, а рядом тяжелой, увалистой походкой широко шагают косматые белые фигуры.
И с угрюмой досадой видит старый лес, как раскидываются станом на несколько верст по его опушке незваные гости.
II
Стоит Сорока на торосе, в руках длинный багор держит и пристально смотрит в холодную даль. А там, почти на самой черте горизонта, сквозь мглистую изморозь смутно выделяются и растут неправильными очертаниями белые груды. Сорока застыл в напряженном ожидании. Все приметы к тому, что быть промыслу: птица крячет, с моря низко по ветру летит, и ветер-глубник встал. Мгла ползет над самой землей, за верхушки сосен цепляет, бор зашумел. Да, должен промысел попасть. И зорко всматривается он в холодную даль, старается разглядеть, нет ли добычи: над самым морем ходят туманы — не различает глаз.
День погасал. Ветер гудел в сосновом бору и в вихре крутил порошистый снег. Отовсюду ползли безжизненные серые зимние сумерки, заволакивая пустынный берег. Там и сям из-за массивных ледяных глыб виднелись косматые белые фигуры с длинными баграми в руках, напряженно всматривавшиеся в мглистую даль. Море глухо шумело. Вдали безобразною белою грудой смутно надвигалась громада льдов.
Глянул Сорока по берегу, смотрит — за соседним обломком льда Ворона стоит с багром, туда же глядит. Посмотрел на него Сорока, и темно стало у него на душе. Здоровый мужик Ворона, совик на нем олений добрый, бафилы новые: стоит себе, на багор слегка оперся, глядит на море, видно, не тужит: попадет промысел — Ворона новую шхуну пустит, еще пуще торговать начнет; не попадет — горевать не будет.
Да и сам Ворона надрывать себя на промыслах очень не станет: для него набьют зверя покрутчики. И Сорока пошел от него покрутчиком и за то, что Ворона снабдил его теплой одеждой, должен отдать ему половину добычи.
Ветер зашумел, разорвал туман и колеблющейся пеленой отнес безжизненную мглу к самому горизонту. Глянул Сорока, встрепенулся. Позабыл и Ворону, и олений совик его новый, и свою досаду на него, и то, что он должен отдать ему половину добычи, — позабыл все Сорока и впился зоркими глазами в посветлевшую даль.
А там, насколько хватал глаз, тянулась, надвигаясь к берегу, изрытая, изборожденная ледяная равнина, уходя в холодную серую дымку далекого горизонта. Громадные синеватые глыбы, стоймя торчавшие над белесоватою массою мелкого льда, медленно поднимались и с треском рушились, выжатые снизу напором прибывающей воды. Тяжело надвигались ледяные поля, и смешанный гул висел над ними, не похожий на морской прибой. Точно бог весть откуда смутно докатывались глухие раскаты урагана.
Видит Сорока, едва глаз улавливает — черными точками реют птицы. Загорелись у него глаза. «Есть!» Собрал он в кольца ременную веревку, попробовал багор, взял палку кривую, приготовился, ждет, пока льды подойдут к самому берегу.
Огляделся, видит — день совсем кончается. Недолог бывает он на этом далеком берегу. Чуть-чуть выглянет солнышко из-за туманного горизонта холодными лучами на каких-нибудь полтора часа — и снова спешит опуститься почти в той же точке, откуда и взошло.
Сквозь разорванную мглу скользнул последний безжизненный луч, заиграл мириадами радужных искорок в снежинках, отразился во льду тороса и на мгновение бледно осветил и глухо рокочущее льдистое море, и этот бесприютный, одетый печальным саваном берег, и сотни разбросанных вдоль его человеческих фигур.
На заискрившихся снежных сугробах прибрежных холмов там и сям темными пятнами выступили закоптелые, насквозь пропитанные дымом убогие промысловые избушки.
Снова зашумел ветер, набежал мглой и разом задернул погасавшее светило. Безжизненный, унылый колорит лег на всю окрестность.
Ill
Первые воды прилива добежали до берега и омыли подножье тороса. Смолкли шумевшие до того волны, придавленные тяжкой грудой. И как придвинулись ледяные поля к самому берегу — гул пошел окрест и рокотом отдался в глубине бора. Послышалось могучее шипение, шорох, треск ломающихся глыб, словно надвигалось стоногое чудовище. Передовые льдины, столкнувшись с торосом и сжатые тяжело напиравшей массой, рассыпая белую пыль, ползли на вершину, громоздились в причудливые горы. Звуки смешивались в хаотический гул. Тонкая ледяная пыль висла в воздухе и уносилась ветром. Движение ледяной массы, встретив преграду, превратилось в колоссальную энергию разрушения: в несколько минут вдоль всего берега ломаными очертаниями тяжело поднялись новые громады.
Только подошел лед к берегу, как несколько сот промышленников кинулись вперед.
Сорока спустился на лед одним из первых. Прыгая со льдины на льдину, скользя, проваливаясь по пояс в наметенный ветром снег и лед, он бежал вперед. Ледяные обломки с грохотом валились по его следам. Всем его существом овладела одна мысль, неотступная, напряженная, как дрожащая струна, отдававшаяся в груди с каждым ударом быстро стучавшего сердца: «Кабы напасть, поспеть… Царь небесный… Владычица!..» Осколки льда брызгами летели из-под бафил. Ветер свистел в ушах и бил в лицо ледяными иглами, одевая бороду и усы пушистым инеем. А он ничего не замечал и бежал все вперед.
Спускалась ночь. Берег неясными очертаниями терялся в мглистой дали. Он остановился на мгновение и, затаив дыхание, чутко насторожил слух. Кругом было пусто, и шумел ветер. Необозримая ледяная равнина уходила к сгущавшиеся сумерки. Он пробежал версты две и стал уставать. «Господи, не нападу… пропущу! — с отчаянием думал он, — а надо ворочаться, воды уйдут!»
При одной мысли, что он вернется с голыми руками, по нем пробегала дрожь. Курная избушка, семья, дети ждут… Он припал ко льду и чутко приник ухом: откуда-то справа донеслись звуки, чрезвычайно похожие на плач дитяти. Мгновенно слетела усталость, он кинулся в ту сторону и опрокинулся навзничь: перед ним зияла темная щель. Пришлось обегать. Обливаясь потом, он наконец различил в начинавшей быстро сгущаться темноте неясные очертания каких-то темных масс.
В один прыжок Сорока был там. Здесь расположилась целая семья тюленей: громадные неуклюжие звери безобразными темными глыбами неподвижно лежали на льду. Заслышав человека, они всполошились и, опираясь на передние ласты, высоко подняв уродливые головы, неуклюже поволокли свое тяжелое тело. Очевидно, в присутствии врага они худо чувствовали себя на льду, далеко от своей родной стихии.
Нагнав ближайшего, Сорока изо всех сил махнул ему палкою между глаз. Зверь припал головою ко льду, в воздухе свистнул багор, железное острие до самого крючка вбежало в переносицу. Капли горячей крови брызнули в лицо, и громадный зверь, которого в другое место и ружейная пуля не берет, неподвижно вытянулся на льду. Меткими ударами Сорока положил еще несколько зверей.
Привычной, слегка дрожащей от волнения и усталости рукой быстро снимал он с убитых зверей шкуры и толстый слой сала. Снимает Сорока шкуры, спешит, а сам прикидывает, сколько выручит. Весело и легко стало Сороке, и сам себе ухмыляется в бороду. Если каждый раз будет так удачливо, сразу хозяйство станет на ноги.
А время не ждет, бежит — того и гляди начнется отлив. Заспешил он, схватил кожи и сало, скатал все в большой юрок, прикрутил ременной лямкой, накинул на плечо и поволок по льду. Трудно было тащить по неровной, изрытой поверхности шести-семипудовый юрок.
Ночь, темная, глухая, спустилась на шумевшее льдом море. Холодная непроницаемая мгла ползла со всех сторон и все гуще и гуще заволакивала пустынную равнину, над которой лишь бежал холодный ветер да шумел в ледяных глыбах.
Сорока шел наугад, руководясь ветром да какими-то неуловимыми для непривычного человека и лишь знакомыми поморам приметами. Он напряженно всматривался в окружающий мрак, постукивая иногда перед собою багром. Пот градом катился с него, но он не чувствовал усталости: не с пустыми руками ворочается, только бы добраться.
Хорошо знал Сорока: воротится он домой, вся добыча уйдет за долги, за то, что снаряжал его на промысел, вся добыча уйдет кулаку Вороне, а все-таки радостно тащил он тяжелый юрок, и пот градом катился.
«Чтой-то берегу все нету?» — мелькнуло у него.
Он огляделся кругом: глухая ночь мрачно глядела на него мертвыми очами. Острое предчувствие кольнуло его.
«Ох, не запоздать бы, давно уже с берегу, — время!»
Он перекинул лямку на другое плечо и еще быстрее потащил юрок. Назойливая мысль, что опоздал, что пойдет отлив и его унесет в море, так и сверлит мозг. Налегает Сорока на туго натянувшуюся лямку, надрывается, чует — упустил время. Колени подгибаются, спотыкаться стал. Впереди сквозь непроницаемую завесу мрака мигнули два-три разрозненных огонька: стало быть, берег близко.
Бежит Сорока из последних сил. Трудно дышать, в висках стучит, в горле пересохло, больно воздух холодный глотать.
Хочется остановиться хоть на минутку, но он делает усилие над собой и, перехватив на ходу раз-другой холодного снегу, еще сильнее наваливается…
Поделиться книгой: