Крушение

– Ладно, так и быть: я ее приму. Но смотреть буду в оба. А вам, доктор, спасибо.

– Это я вам благодарен, Шерри.

– Да перестаньте. Если б я излишне ужесточала критерии, у меня бы здесь было совсем пусто. А это уже безработица.

* * *

После несколько затяжной пробежки, приняв душ и позавтракав, я поехал в «ЛАКБАР». На этот раз регистраторша Иветта расщедрилась на кивок.

– Босс на месте? – спросил я.

– Ох уж этот мне босс, – страдальчески завела она глаза, – зла не хватает.

И повела меня в глубь помещения.

За зоной кабинок на складном стуле восседала Кристин Дойл-Маслоу, колдуя над группой из шести человек. При виде меня она широко взмахнула рукой. По вольности жеста можно было подумать, что мы с ней на короткой ноге. Я притворился, что не замечаю, и двинулся дальше. Тогда она выкрикнула: «Доктор!» – настолько громко, чтобы исключить мою притворную глухоту.

Я остановился, а она поманила меня пальчиком – мол, иди сюда, мальчонка.

Пришлось глянуть на Дойл-Маслоу как на клоунессу из балагана. Это заставило ее досадливо поморщиться, а в следующую секунду она вскочила со стула и размашисто направилась ко мне.

Когда счет между нами пошел на сантиметры, Кристин натруженным сценическим шепотом выдала:

– Это они. Руководство здравоохранения округа. Контролеры. Они нам нужны. Для продвижения программы. Чтобы мы могли задействовать амбулаторные службы.

– «Мы» – это кто?

– Врачебное сообщество. Подойдите и представьтесь. Говорить ничего не нужно, только меня не облажайте.

Я посмотрел недоуменно.

– Ну прошу, – тихо прорычала Дойл-Маслоу, уничтожая всякий этикет, какой мог быть у этого просительного слова. – Как мы можем помогать пациентам, если не сможем их заполучать?

– Я по должности не могу рекомендовать…

– Да какие, к хренам, рекомендации! Вы только подойдите, а говорить буду я.

На меня пристально взирали шестеро. Следом за Кристин я подошел, улыбнулся и молча слушал, как она витийствует насчет общественных нужд, преимуществ амбулаторного лечения в наступающей новой среде, вызванной к жизни слиянием победной поступи медицины, бюджетного финансирования, а также спонсорства частных лиц, объединяющих свои усилия в «борьбе с психическими заболеваниями, так же как и все мы взаимодействуем и сотрудничаем для того, чтобы адаптировать уход за больными в зависимости от конкретных потребностей на местах».

Затем Дойл-Маслоу вальяжно улыбнулась мне, и я понял, что свое слово она сейчас нарушит.

– Перед вами доктор Делавэр, один из наших местных практиков. Он вызвался сотрудничать с нами в краткосрочном лечении серьезно больного человека, который просочился к нам с улицы и наконец-то получает уход, в котором так нуждается. А все потому, что доктор Делавэр понимает суть нашего общего дела. Фактически он сейчас здесь для того, чтобы вникнуть в общие психосоциальные потребности больного, и я от души надеюсь, что в дальнейшем мы сможем сотрудничать с ним по оптимизации мультимодальной помощи, перспективы которой мы сегодня обсуждаем. Может, у вас есть какие-то вопросы к доктору?

– Что за пациент? – спросила со стула женщина. – Каков его типаж?

– Это я обсуждать не могу, – ответил я.

– А как насчет этнической принадлежности? – задал вопрос мужчина по соседству. – У вас в самом деле многообразный подход?

– И это я не могу обсуждать.

– Скажу одно: речь идет о женщине, – ответила за меня Кристин Дойл-Маслоу. – Она серьезно больна, и да, наши подходы многообразны.

– Она из цветных?

– Не могу сказать.

– Помимо пичканья медикаментами, вы делаете что-нибудь еще? Присутствует ли в лечении элемент культурной сензитивности?

– Безусловно. – Кристин Дойл-Маслоу энергично кивнула. – Конкретно этот пациент…

– Это обсуждать нельзя, – сказал я.

– Ваше уважение к конфиденциальности, доктор, вызывает у меня признательность, – сказала мне женщина, ярясь при этом взглядом на Цаплю.

– Рад, что вы понимаете, – бросил я и ушел, чувствуя себя оскорбленным.

«Благодарю вас, сэры и херы. Может, вам еще прогавкать гимн США с мячиком на носу?»

На подходе к двери я слышал кликушество Кристин Дойл-Маслоу:

– …всё о качественном уходе! С нами работают самые лучшие специалисты этого города!

На мой звонок дверь открыл Кевин Брахт, в той же одежде, что и прошлой ночью; вид у него был помятый. На столе перед ним стояли стоптанные туфли Зельды. Я снял их.

– Ну как там цирк собак и пони, док?

– Навоз кучами.

Его губы расползлись в улыбке.

– Кстати, о навозе: до меня дошло, что еще здесь шиворот-навыворот. У пациентов в палатах отхожие места есть, а у санитаров – нет. Мне повезло, что две остальные палаты пустовали. Если б они были заняты, пришлось бы мне по нужде ковылять наружу или справлять ее через окно. Что еще раз свидетельствует: никто всерьез это место как стационар использовать не собирается. Очковтирательство в чистом виде. Просто анекдот. Так что чем скорее вы ее отсюда вызволите, тем лучше для нас всех.

– Ты прав, Кевин. Давай посмотрим, как у нее дела.

Глава 11

Зельда все так и лежала на спине в кровати; всклокоченные простыни и подушка прибились к стене. Волосы походили на сероватую паклю; дымно смотрели притухшие полузакрытые глаза.

Я остановился в паре шагов.

– Привет.

В ответ молчание. А затем улыбка – медленная, невнятная.

Я подступил чуть ближе.

– Зельда, я тебя отсюда забираю.

Она мелко моргнула; глаза стали как будто осмысленней. Но искра из них канула, сменившись оцепенением.

– Зельда, нам нужно ехать.

Ее голова, перекатившись с плеча на плечо, повернулась ко мне. С губ слетели едва слышные звуки, которые я не смог разобрать.

– Что-что, Зельда?

Она кое-как оформила из них слово:

– Кон-фет.

– Ты хочешь конфет.

– Ммм…

Детски надутые губы.

– Конечно, конфет мы тебе найдем. Но сначала давай уедем отсюда.

Она откатилась от меня.

– Я отвезу тебя туда, где ты была раньше, – сказал я ей. – «Светлое утро», помнишь?

Реакция нулевая.

– В Санта-Монике. Заведующая там тебя помнит.

– «Баунти», – промямлила Зельда, – с кокосом.

Она употребляла героин, а наркоманы бредят сахаром. Однако за время отсидки симптомы ломки у нее не проявились. Возможно, это отчасти объясняется инъекциями ативана, хотя замаскировать серьезную зависимость он не мог бы.

Быть может, тяга к сладкому – проявление сенсорной памяти?

Или же она просто была сладкоежкой…

Прижав руки к бокам, Зельда неотрывно глядела вверх. Прямоугольник окна над ней приятно голубел. В Лос-Анджелесе погожий день. Хотя вряд ли она это замечала.

– Зельда, тебе пора подниматься. Нам надо уходить.

Она оставалась немой и инертной. Но со следующим повторением этой фразы приподнялась на локти, села, выпрямила спину и выгнулась с изяществом танцовщицы. Скинув с кровати ноги и чуть качнувшись, встала и пошла, неторопливо и обдуманно ставя одну ступню перед другой.

Обратное оригами: плавное, последовательное преображение ощипанного початка в женщину.

Без единого слова Зельда прошла мимо меня босиком. Я, опередив, протянул ей туфли. Она взялась за них, но отпустила, и они шлепнулись на пол. Не успел я их поднять, как Зельда с удивительной ловкостью ступила в них и продолжила свое шествие.

Мы вышли из палаты в коридор. Здесь нас встретил несколько ошарашенный Кевин Брахт.

– Удачи, Зельда, – сказал он ей вслед.

Та, не откликаясь, шла мимо. Кевин занялся приборкой у себя на столе.

* * *

Поступь Зельды была размеренной и ровной. Я семенил сзади, как нянька за ребенком, недавно научившимся ходить.

Зона кабинок пустовала. Слава богу, обойдется без напутственных речей.

«Вот один из наших пациентов. Мы гарантируем, что все их потребности удовлетворяются клинически ответственным образом…»

Не то чтобы эта пациентка была столь уж яркой иллюстрацией излечения – с пустыми неподвижными глазами, совершенно безразличная к своему виду и окружению.

К тому времени, когда уходит любопытство, многое другое уже исчезло.

* * *

Шум на Уилшире ударил мне по нервам, но ничего не сделал Зельде. Я подвел ее к своему «Кадиллаку», а когда усадил на переднее сиденье, она безвольно обвисла, как кусок пластилина, на пристегивание ремнем не отреагировав ни единым движением.

Благополучно пристегнув ее, я с полминуты ждал, не встревожится ли она, но Зельда сидела совершенно безучастно, и я, сев за руль, направил машину в поток текущего на запад транспорта.

При езде я обычно слушаю музыку, лавируя между MP3-плеером, олдскульными компашками и даже допотопными кассетами (мой верный «росинант», выпущенный в 1979 году, снабжен кассетной декой). Предпочтения мои колеблются, и я не в ответе за то, какая композиция зазвучит следующей. Иногда ставлю свой MP3 на произвольный режим, и он выдает мне попурри из Сонни Роллинса, Баха, Майлза Дэвиса, Санто и Джонни, Вона Уильямса, Пэтси Клайн, Сати, Гершвина и иже с ними, не считая ярких вкраплений из уличного ду-уопа и породистых гитарных пассажей любого стиля.

Как на музыку реагирует Зельда, я не знал и решил выбрать что-нибудь мелодичное и умиротворяющее: переиздание старой французской записи Иды Прести (возможно, величайшей классической гитаристки всех времен) и ее мужа Александра Лагойя, а следом за ними «Лунный свет» Клода Дебюсси.

Эти несколько великолепных минут почти всегда действуют на меня успокоительно. В такие моменты я явственно чувствую, как мои кровеносные сосуды расширяются, а сердце замедляет ход.

Зельда сидела без шевелений – ни снаружи, ни внутри. Обреталась где-то в другом мире.

Вскоре она начала заваливаться, натягивая ремни безопасности; голова подпрыгивала, как игрушка на приборной панели. На выщербине асфальта ее тело пассивно всколыхнулось. Неужели так эффективно сказывается щедрая доза ативана, на которую не поскупился Майк Неру? Или это типичное для нее поведение, когда она не пробирается на чужие задворки и там пугает хозяев до обморока?

Такого рода экстремальные колебания соответствовали бы варианту биполярного расстройства, хотя шизофрению тоже исключать нельзя. Или сочетание обоих, как предполагал Лу.

А может, какой-то недиагностированный недуг, который не смог бы четко классифицировать никакой психиатр, констатируя лишь деструктивное воздействие вышедшего из строя мозга.

Какими бы ни были детали, забота о ребенке в таком состоянии для нее исключена. Была ли она в достаточно здравом уме, чтобы понять это и отказаться от опеки?

Или же…

Музыка закончилась. Зельда даже ухом не повела.

– Значит, ты любишь «Баунти»? – спросил я, абы спросить.

– Мама, – пролепетала она.

– Что «мама»?

Она зевнула и закрыла глаза.

К тому времени как мы доехали до бульвара Сьенега, Зельда уже похрапывала вольно открытым ртом. На Дохени-драйв шевеление глазных яблок под веками безошибочно указывало на фазу сновидений.