Помоги проекту - поделись книгой:
— У нашей Ольги Федоровны есть черта, за которую нужно платить чистым золотом, — любил он повторять, — свое личное эта милая женщина всегда подчиняет общественному.
В Доме партпроса часто бывали интересные люди, она слушала их выступления, жалела, что нет Витюши, а иногда и брала его, находила ему укромное местечко — пусть слушает.
Здесь гостеприимно встречали столичных лекторов, писателей. Тут в июне 1938 года бывал легендарный Папанин, начальник дрейфующей полярной станции «Северный полюс», избранный депутатом Верховного Совета СССР трудящимися Карелии.
Но больше всех Виктору запомнился Тойво Иванович Антикайнен. Под несмолкающие аплодисменты он прошел, покашливая в кулак, через зал, сверкнул на лацкане черного пиджака орден Красного Знамени. Лысоватый, чуточку сутулый, говорил по-русски с акцентом. На сцене за кумачовым столом сидели Куусинен, Куприянов, Дильденкин, незнакомые строгие военные в долгополых гимнастерках.
Виктор спрятался в конце зала за кадку с фикусом, слушал внимательно, но понимал не все. Одно знал: Антикайнен, знаменитый красный командир храбрых лыжников сидит перед ним в зале. О нем Виктор аж три раза смотрел кинофильм «За нашу Советскую Родину». «В Антикайнена» они играли зимой, пробираясь на лыжах по холмам за Лососинкой, сжимая в руках самодельные деревянные винтовки. Антикайнен, один из организаторов Коммунистической партии Финляндии, был схвачен сыщиками и брошен в темницу. И вот Советское правительство добилось, чтобы его выпустили на волю. Запомнился рассказ Антикайнена о том, как он поддерживал свои силы в тюрьме, как сумел сохранить здоровье. Каждое утро, просыпаясь на заре, он подолгу делал физические упражнения, обтирался холодной водой. Зимой в холодной и сырой камере длительный бег на месте согревал, ноги не отекали, сердце работало нормально. В глухой одиночке можно было, конечно, лежать, сидеть, но он целый день проводил на ногах. Кто лежал, тот угасал, как костер под дождиком.
…За хорошую учебу Виктора премировали альбомом и большой коробкой с красками. Он тут же принялся рисовать, он уже видел легендарных лыжников, громящих белофиннов в Кимасозере, белые парусники на Онежском озере, первомайскую демонстрацию… Но дело пошло не сразу — краски расползались, фигуры людей напоминали копны сена, пароход «Челюскин», погибавший во льдах, походил на огромного кита с дымящей трубой на спине. Виктор все дни напролет сидел за столом, постепенно, шаг за шагом, осваивал он акварель.
Однажды Витя нарисовал памятник Ленину, рисовал Чкалова — получалось похоже. И наконец нарисовал Антикайнена. Прибежал к матери с альбомом, та радовалась вместе с ним, сказала, что дядя Тойво очень похож.
Перед Октябрьскими праздниками Витя наклеил на картонку портрет Антикайнена и принес его в школу. Учительница похвалила Виктора, велела прикрепить портрет кнопкой на классной доске, и он целый день был у всех на виду.
Октябрь был в их доме большим праздником. Пекли пироги, приходили гости. А накануне маму приглашали в театр. Так было и на этот раз. Мама вымыла земляничным мылом короткие свои волосы, надела на Виктора свежую сорочку, пиджачок, и они пошли на торжественное заседание. Сидели недалеко от президиума, и Витя на этот раз хорошо рассмотрел Антикайнена — тот занимал почетное место в центре стола. Во втором ряду, подмигнув Виктору, уселся Павел Павлович Константинов, двоюродный брат отца, в шерстяной гимнастерке с новенькой медалью «За отвагу». О его подвиге на войне с Финляндией многие знали в городе. Витя услышал об этом от мамы. Дело было зимой, отделение вело бой за высотку, белофинны скрытно окружили горсточку красноармейцев, кричали им, чтобы те сдавались. Таяли силы, погибали красные бойцы, снайперская пуля задела дядю Павла Константинова. Но как только враги поднимались в атаку, их встречал меткий огонь дядиного пулемета. Снова и снова враги предлагали нашим сдаться в плен. Тогда дядя Павел отрезал кинжалом большой кусок от парашюта, найденного неподалеку, и кровью из своей раны написал: «Русские не сдаются!». Ночью он подполз к вражеским окопам и прицепил это полотнище на колючую проволоку. Потом огнем своего пулемета он прорвал вражеское кольцо и вышел с оставшимися бойцами из окружения.
…Виктор согрелся, видения прошлого растаяли, расплылись, и он задремал под убаюкивающий плеск волны за бортом. Волна монотонно ударяла, словно басовая струна тяжелого кантеле, потом с замиранием, тихо шурша, откатывалась назад…
Что послужило толчком к его увлечению музыкой? Скорее всего, отцовская скрипка, висевшая у матери над кроватью. Виктор помнил, как на ней играл отец, играл редко, но с упоением, преображался, будто не он, а какой-то чужой мечтательный человек стоял в комнате у темного вечернего окна. Часто Ровио звал к себе отца— он тоже играл на скрипке, вместе они вели мелодию слаженно, красиво, так что щемило сердце. И Ровио тоже менялся в лице, глаза его светлели, тяжелая рука взлетала легко, крылато. Все это запомнил Виктор и старался, когда стал играть сам на кантеле в школьном оркестре, походить на него.
На Первомай около Главпочты поставили приятно пахнущие смолой дощатые подмостки, и сразу же после демонстрации оркестр 18-й школы дал большой концерт. Люди запрудили всю улицу. Витя не отрывал глаз от струн, но все же заметил мамин белый берет, розовый букетик из стружечных цветов, который они завивали теплыми ножницами и клеили накануне вечером.
Раза два оркестр приглашали играть на концертах в театре, в зале сидело много военных — шла война с Финляндией. В тот же год в их школе сделали госпиталь, и они выступали перед ранеными.
Павел Павлович Константинов как-то пришел в гости, говорил по-карельски с Виктором. Мать нервно расчесывала короткие волосы, видимо, стыдилась протертой клеенки на столе, своих растоптанных комнатных туфель. Дядя Павел поднял худенького Виктора на руках, легко оторвав от пола, притянул к себе, стал рассматривать его значки на груди, похвалил за «Юного Ворошиловского стрелка». И тут же достал из левого кармана гимнастерки настоящую красноармейскую звездочку с выщербленным уголком:
— Памятная. Была у меня на шапке там, в бою. Видишь, пуля чиркнула. Дарю.
Утром Виктор, уходя в школу, приколол ее на рубашку, и вдруг почувствовал, что стал взрослым, ну почти взрослым. Нужно найти настоящее дело, пора серьезно готовиться в летчики.
На берегу Лососинки, за мостом, была сооружена высокая парашютная вышка Осоавиахима. Непросто влезть на нее по ступеням, еще сложнее прыгнуть вниз. Некоторые влезали, а прыгнуть с парашютом не осмеливались. Боря Бойцов, он постарше, подначил Виктора. Прыжок стоил рубль. Виктор без колебаний отдал рублевую бумажку, выданную ему матерью на мороженое, на горячий московский пирожок. Рубль перекочевал к инструктору Аркадию, тот церемонно выдал билет, застегнул на Викторе карабины подвесной системы, монотонно рассказывая правила полета и приземления. Громом небесным прозвучала команда «Пошел!», Витя закрыл глаза и шагнул в пустоту. В тот же миг над ним хлопнул огромный белый зонт. Двадцать секунд полета! Они показались мгновением. Вот и земля. Ноги противно дрожали, во рту сухо, и все же страх побежден. Виктор кое-как отцепил замки крепления, взглянул вверх, засмеялся.
Прыжки стали ему сниться. Он настырно клянчил у матери рубль, собирал цветной металлолом, затаив дыхание считал копейки — только бы хватило на вышку. Один прыжок в день — это же досадно мало! Инструктор посмеивался, видел, что Виктор прирос к вышке, прикипел. В конце дня он разрешал этому тоненькому мальчику с горящими глазами прыгнуть бесплатно.
Однажды Виктор сидел на вышке, ждал очереди и вдруг увидел маму: она шла по мосту, сосредоточенно глядя под ноги.
— Скорее, скорее дайте мне, — зашептал Виктор, теребя за пиджак Аркадия. — Ну пожалуйста, ну скорее!
Быстро застегнул крепления, подбежал к краю.
— Мама! Мамочка! Смотри!
И прыгнул головой вперед, как это однажды сделал заезжий военный летчик, выровнялся столбиком, чётко приземлился.
Мать долго стояла на одном месте, приложив козырьком к глазам руку. Вечером, подсев к нему на кровать, неторопливо теребила его льняные волосы, молчала…
— Мама, мама, — зашептал Виктор, засыпая под брезентом, — как же ты могла меня бросить…
Здесь, прежде чем перейти к повествованию о новом важном этапе в жизни Виктора, автор счел необходимым передать на время роль рассказчика самому мальчику и привести некоторые документы того времени.
23 июня 1941 года Виктор начал вести дневник, решил записывать перед сном все самое главное.
Из дневниковых записей Виктора:
Из докладной записки штаба по руководству партизанскими отрядами в ЦК Компартии КФССР 6 сентября 1941 года:
В ноябре 1941 года на собрании коммунистов отряда «Красный онежец» О. Ф. Константинову приняли в члены партии. В своем заявлении она писала:
Из дневниковых записей Виктора:
…Первомай этот запомнился Виктору на всю жизнь. День выдался теплый, пронизанный светом. Солнце горело на малиновой звездочке пилотки, на ботинках, тщательно начищенных еще с вечера, на масленом стволе карабина. Первого мая 1942 года Виктор Константинов стал бойцом партизанского отряда «Красный онежец». Накануне вечером его вызвали в штаб, долго беседовали и в конце дали лист чистой бумаги. Виктор стал писать заявление с просьбой принять его в отряд. Писал, что хочет бить немецко-фашистских захватчиков, пока не выгонят всех с родной земли.
Виктора зачислили во взвод Ивана Тимофеева, крепкого приземистого человека с цепкими рысьими глазами.
И вот теперь, на торжественном построении, Витя стоял на левом фланге своего взвода. Тяжелый карабин тянул вниз, но Виктор, стараясь унять дрожь в ногах, все же приподымался на цыпочках, чтобы хоть верхом пилотки достать до плеча стоявшего рядом Алеши Скокова, своего нового товарища, молоденького храброго партизана, веселого острослова, неутомимого гитариста, знавшего, как он сам говорил, сто одну песню.
Из штаба вышел легкой походкой командир отряда Иван Яковлевич Кравченко, уроженец Полтавщины, бывший начальник погранзаставы близ Ухты, человек, обстрелянный еще в первый день войны. Это он 18 августа 1941 года поднял в контратаку горсточку своих пограничников— шесть человек, все, что осталось от заставы, и погнал, поливая из ручного пулемета, вспять вражескую роту, оставившую на лесной поляне тридцать два трупа, о чем писала газета «Красная звезда» и за что вскоре лейтенант Кравченко получил орден Красного Знамени.
Затянутый новым скрипучим ремнем, он одернул тщательно отутюженную диагоналевую гимнастерку, незаметно покосился на сверкающий орден, подошел к отряду, четко поставил каблук к каблуку, играя выучкой, кинул к пилотке кулак, резко разжал его у виска, поздоровался. Затем он поздравил партизан с праздником, коснулся обстановки на фронтах, подвел итог борьбы «Красного онежца».
— Мы сделали только первые шаги, товарищи. По оценке командования — начало неплохое. Но главные бои впереди. Захватчики не должны безбоязненно разгуливать по нашей советской территории. Пусть земля горит у них под ногами! Сегодня, в этот светлый праздник, я еще раз хочу повторить задачи, стоящие перед нашим «Красным онежцем», перед соседними отрядами. Мы ведем бои в тылах 14-й пехотной дивизии финнов, которая давно метит прорваться к Кировской железной дороге и к станции Кочкома. Дорогу, эту важнейшую артерию нашего фронта, мы должны сохранить любой ценой! Не позволим врагу перерезать ее! А для этого мы должны регулярно нападать на захватчиков, уничтожать их базы, линии связи, живую силу и технику. Мы должны запугать врага, деморализовать его. Этим мы окажем серьезную помощь регулярным войскам, обороняющим наше направление. В заключение поздравляю новичков, влившихся в отряд, и в частности хочу поздравить молодого бойца Виктора Константинова. Ему, правда, всего тринадцать лет, и я думаю, что все мы будем считать его сыном нашего партизанского отряда, беречь как сына и спрашивать с него строго, по-отцовски. С праздником, дорогие товарищи! Ура!
Отряд был расквартирован в Сегеже, жили в двухэтажном общежитии бумкомбината, уходить из расположения части запрещалось.
День проходил напряженно. С утра — политзанятия, комиссар Бесперстов читал сводку Совинформбюро, затем расходились по взводам и начиналось: топография, устройство пулемета, автомата. После обеда шли в лес— ориентирование на местности, маскировка, подача условных сигналов, минирование дорог, лесных тропок.
На следующий день до обеда пропадали на стрельбище. Первый раз в жизни Виктор стрелял боевыми патронами из боевой винтовки. Все сделал как учили: ловко опустился на левый локоть, слегка раскинул ноги, приладил винтовку на бруствер, крепко прижался щекой к прикладу, отодвинулся, передернул затвор, опять прильнул к прикладу, подвел мушку под низ мишени, хукнул, выдохнув воздух, и медленно потянул за спусковой крючок. Совсем не страшно! Приклад толкнул не больно, гром выстрела не оглушил. Командир отделения Коля Котов одобрительно кивнул головой, поднял большой палец. Второй выстрел, третий. Через пять минут, которые тянулись, как целый час, по телефону из траншеи сообщили: одно попадание.
— Это первая пуля, — вздохнул Котов, — а две остальные ты пустил в «молоко». Дергался, торопился. А куда, спрашивается?
Виктору было обидно до слез. Незаметно он отвинтил свой значок «Юный Ворошиловский стрелок», где над мишенью горело пламя пионерского костра. Прикрепил его снова лишь через две недели, когда все три пули вошли в черный бумажный силуэт.
Потом учились стрелять по движущимся мишеням, и был такой день, когда Виктор отстрелял лучше своего отделенного. Радовался всю неделю, с гордостью рассказывал матери, а того не знал, что сыграл Коля Котов в поддавки — решил подбодрить Виктора, у которого то и дело случались огорчения: то на рытье окопа у него уходило вдвое больше времени, то у разводящего не спросил пароль, когда шли сменить его на посту у конюшни, то на ориентировании заблудился, да еще и компас потерял, искали всем отделением…
Однажды в воскресенье мать позвала Виктора на стрельбище. Стреляла из нагана по-мужски, твердо вытянув руку, крепко поставив ноги на ширину плеч, — все пули до одной легли в черный силуэт. Виктор дрожал от нетерпения. Наконец, вот она, шершавая рукоятка нагана! Ноги поставить нешироко, руку согнуть в локте, стать вполоборота к мишени. Почему же так неистово пляшет мушка, выскакивая из ложбинки прицела? Выстрел! Мимо. Выстрел! Снова промах. Тяжеловат был револьвер для худенькой руки Виктора. Вот если бы положить его на что-то, но ведь в бою не будешь искать упор…
Размеренную жизнь отряда прервала утром команда:
— Выходи строиться!
Отряду «Красный онежец» было приказано перебазироваться поближе к линии фронта, в село Лехта, бывший центр Тунгудского района. Погрузили имущество, завели лошадей в теплушки, доехали до станции Сосновец, выгрузились, а там — пешим маршем. Тридцать километров прошли за ночь. «Только бы не отстать, только бы не осрамиться…» — бормотал Виктор, упорно передвигая ноги.
Лехта раскинулась у широкого, тихого Шуезера, жители почти все выехали еще в сорок первом, но на улицах то и дело сновали военные, грохотали армейские зеленые повозки — недалеко находился штаб 32-й отдельной лыжной бригады полковника Горохова, державшей солидный рубеж обороны.
Отряд разместился в двух деревянных двухэтажных домах, третий небольшой домик занял штаб, недалеко была кухня, за ней стояла конюшня. Кто-то сказал, что здесь до войны была МТС. Партизаны наспех наладили постели и улеглись спать. Виктора не будили, почти целые сутки спал он без просыпу.
Дружно привели в порядок жилье, закурился дымок над кухней. И тут пополз слух: скоро в поход. А через день и вправду Кравченко отдал приказ готовиться к длительному рейду в тыл врага.
Поделиться книгой: