Цари мира

И они вышли. За ними денщик нес чемодан.

XIII

В одном из старинных домов старой Ниццы, около собора, на самом берегу, под крышей с одним окном на солнечную сторону, в маленькой чистенькой горенке, проживала стройная молодая девушка Жанна Субирус, по ремеслу портниха.

Лишившись матери на семнадцатом году жизни, она покинула родные Пиренеи и переехала к отцу в Прованс, где тот имел место подшкипера на каботажном торговом судне. Предоставленная самой себе, она занялась шитьем и кройкой, принимая заказы, чем пополняла тощий бюджет своего отца. В одну ненастную осеннюю ночь бриг, на котором плавал ее отец, потонул, и никто не спасся. Бедный ребенок остался круглой сиротой, и только твердость духа, присущая горцам, поддержала ее в несчастье. Она продолжала устойчиво работать, и хотя работа не всегда бывала, и платили за нее мало, она все же обеспечивала ее существование. Каждое воскресение Жанна ходила в собор, где усердно молилась за души своих родителей. Когда работы у нее бывало побольше и оставался франк-другой экономии, она заказывала заупокойную обедню. Духовенство собора и прихожане скоро признали эту странную, миловидную фигурку, появлявшуюся каждый праздник в одни и те же часы, в одном и том же месте, простаивавшую всю обедню на коленях и не подымавшую глаз со своего молитвенника. Иногда она вставала пораньше, шла в поля, набирала роскошный букет ярких и душистых цветов и украшала ими статую Лурдской Мадонны, к которой питала особое благоговение. Это был в некотором роде фамильный культ, так как ее родители считали себя родственниками преподобной Бернадетты, которой Лурдская Мадонна явилась.

В одно утро, когда она подходила с цветами к собору и остановилась, чтобы поправить букет, к ней подошел молодой человек и, видимо, любуясь ею, а не цветами, сказал:

— Мадемуазель, что стоят ваши цветы? Я бы с удовольствием купил их.

— Сударь, это цветы не для продажи, я их несу в церковь для Лурдской Божьей Матери.

— Подарите мне хоть один цветок. Вот эта фиалочка, она переломлена и недостойна занять место на алтаре Святой Девы!

Смущенная необычайностью просьбы, молодая девушка протянула молодому человеку просимую фиалку и, улыбнувшись, взглянула ему в лицо. Их глаза встретились, и оба почувствовали необъяснимое влечение друг к другу. Так обыкновенно возникает взаимная, глубокая привязанность, то непреодолимое чувство, которое называется любовью.

В продолжение нескольких месяцев молодые люди встречались на паперти собора перед воскресной обедней и молча раскланивались. Чувство разгоралось сильнее. Когда один долго не приходил, другой не входил в церковь и поджидал у входа…

Однажды, по окончании службы, он поспешил к кропильнице подать ей святой воды и вышел из церкви вслед за белокурым ребенком.

— Позволите вас проводить до вашего дома? — робко спросил он ее.

— Мерси, я живу тут же, недалеко: вот здесь, — наивно указала она на дом, где помещалась ее квартира, и затем на окно в пятом этаже.

— Так высоко? — спросил он.

— Да, там у меня мастерская, я шью платья.

— А я живу еще выше, чем вы…

— Неужели?

— Да, на горе Симеиз, пятая вилла направо, «Вилла Роз». Там у меня есть сад, весь усеянный цветами. Приходите в будущее воскресенье нарвать букет для Мадонны.

— Хорошо, я приду.

Это был их первый разговор.

В следующее воскресенье маленькая Субирус уже отыскивала «Виллу Роз» на дороге в Симеиз. Был теплый и яркий весенний день; в полях благоухали фиалки; в садах цвели апельсины и миндальные деревья, усыпанные розовыми и белоснежными цветами; темной зеленью отливали дубы, лавры, мирты и магнолии; стройно подымались кипарисы и туи; пирамидальные тополя, чинары и каштаны покрывались молодой и свежей зеленью.

Торопливо, поминутно вспыхивая, пробиралась девушка по пыльной дороге. Найдя виллу, она остановилась, чувствуя, что задыхается, и приложила обе руки к сердцу, которое билось как-то особенно сильно и часто. В это время калитка отворилась.

— Наконец-то! Я вас жду с восхода солнца! Входите, входите, но вы устали, зайдите отдохнуть сюда, на террасу.

Она не противилась и шла доверчиво за молодым человеком. Он ее усадил на плетеное кресло у стола, на котором был накрыт завтрак и кофе дымился на серебряной спиртовке.

— Могу я вас попросить быть за хозяйку дома? У меня никого нет, я одинок, мадемуазель…

— Жанна, — сказала она.

— Мадемуазель Жанна. А меня зовите Анри. Я инженер Анри Дюпон, ваш верный, преданный рыцарь.

Что могло сделаться, чтобы Жанна Субирус, строгая Жанна, безупречная Жанна, никогда не разговаривавшая ни с одним мужчиной, вдруг явилась на свидание к незнакомому молодому человеку, на его виллу и беспрекословно села с ним тет-а-тет завтракать? Все то же непоборимое чувство, нередко заставляющее молчать рассудок. К тому же доверчивая девушка никогда еще не сталкивалась с людьми и, конечно, ей и в голову не приходило, что ей следует опасаться своего нового друга.

Пятнадцатилетняя девочка, лишенная родительских ласк, вдруг почувствовала себя согретой и доверчиво, как цветок к солнцу, потянулась к согревающим ее лучам. Она без застенчивости придвинула к себе спиртовку и стала разливать кофе. Дюпон, напротив, как-то конфузился и не знал, как начать разговор. Поэтому завтрак прошел молча и скоро. Анри предложил приняться тотчас же за собирание цветов, и оба с облегчением вышли из-за стола и спустились с террасы в сад. Здесь неловкость исчезла совершенно, и они непринужденно стали разговаривать, срывая цветы, перебегая от одной клумбы к другой. Букет вышел великолепный. Анри обернул его бумагой и обвязал лентой. Затем он сказал своей гостье, что будет ждать ее в следующее воскресенье, а что сейчас боится ее компрометировать и потому не осмеливается провожать ее до церкви. Она ответила, что придет непременно, и поблагодарила его за цветы. Находя, что одними словами она недостаточно выразила ему свою признательность, шалунья протянула ему губки и он, сам не помня себя от счастья, поцеловался с ней.

Первый поцелуй любви! Сколько в нем поэзии, сколько блаженства!

Девочка, вся взволнованная, пришла в церковь с огромным букетом, который положила у подножья любимой статуи. Затем она с жаром стала молиться за того, кто стал ей так дорог, что вытеснил из ее маленького сердечка даже память о родителях. Всю обедню она стояла рассеянно, забывая перевернуть листы молитвенника, не становилась вовремя на колени, и даже, когда уходила, прошла мимо кропильницы, не обмочив пальцев.

— Что сталось с маленькой Жанной? — недоумевали соседи.

Эта рассеянность не покидала ее всю неделю, которая тянулась бесконечно. Жанна считала часы и минуты. Ночи она плохо спала, а когда засыпала, видела во сне своего милого Анри и что он ее обнимает. В ночь на воскресенье, которое, наконец, наступило, она все вскакивала, боясь проспать, и с зарей поднялась, и в первый раз в жизни долго стояла перед небольшим зеркальцем, кокетливо причесываясь и прихорашивая свой лучший наряд. Когда солнце встало, она вышла. Улицы еще были пустынны. Она почти бегом направилась на Симеиз и, не успело солнышко подняться над горизонтом настолько, чтобы осветить западный склон гор и холмов, она уже стучалась у знакомой калитки. Анри ждал ее, и она очутилась в его объятиях. Он обнял ее, мягко, нежно, а она обвила его шею руками и приблизила пылающие щеки к его лицу. Он стал целовать ее страстно, сладко, она отвечала ему такими же поцелуями.

— О, как я тебя люблю! — вырвалось у нее.

— Дорогая, я тебя полюбил, как увидел. Ты будешь моей?

— Твоей?..

— Моей маленькой женой?

— О, как хорошо! Буду, конечно, буду!

Дюпон не имел намерения обольстить ребенка. Но случилось. Оба молодые, полные сил, влекомые друг к другу здоровым чувством, они отдались ему стихийно, без рассуждения. Анри был целомудрен, насколько может быть чист молодой человек, едва вышедший из юношеского возраста: муж в полном расцвете сил и энергии. Он знал женщин случайных, падших, но отдавал долг природе с отвращением, и тотчас же после в этом раскаивался, считая за грехопадение то, что всеми признается неизбежным в его возрасте. И он всегда крепился и боролся с собой, прежде чем «пасть». На этот раз все вышло у него по-иному: он и не боролся с собой прежде и не раскаялся после. Напротив, он ощутил такую радость, такое счастье, как никогда в жизни, и успокаивал испуганную и пришедшую в себя Жанну клятвами и уверениями, что они теперь соединены навеки, что она его «маленькая жена», и что они будут — о, непременно будут! — счастливы. И он подкреплял свои клятвы поцелуями, а Жанна верила: ей так нужно было теперь верить!

В этот день (это было Вербное воскресенье) прихожане кафедрального собора в первый раз напрасно искали глазами милого ребенка на его обычном месте. Оно пустовало. Сперва думали, что она опоздала, но, так как она не приходила, решили, что она больна. Некоторые из ее обычных заказчиц решили справиться о ее здоровье. Каково же было их изумление, когда квартирная хозяйка им заявила, что маленькая Субирус здорова, что ее нет дома, что она вышла с раннего утра.

— Должно быть, пошла на кладбище, — решили соседи, — снести миртовый венок в память родителей.

Жанна вернулась домой поздно вечером, ее подвез фиакр: новый предмет любопытства и догадок. Одна соседка попробовала постучать к ней, но, не получив ответа, должна была удалиться ни с чем.

Наступил Великий четверг. Новое удивление! Благочестивая Субирус, кузина святой, была в церкви, но не подходила к причастию!

Неужели падре Альфонсо, ее духовник, не допустил ее?

Падре Альфонсо сам недоумевал: Жанна не была у него на исповеди. В Великую субботу, обходя со святой водой прихожан, падре Альфонсо нарочно поднялся на пятый этаж проведать свою духовную дочь. Доброму священнику пришлось разочароваться: Жанна ушла еще с утра и не возвращалась.

Наступила Пасха. Жанна целые дни проводила в «Вилле Роз», каждый вечер возвращаясь в свою убогую квартирку. Так проходил их медовый месяц. Работы она более не брала: едва-едва окончила прежние заказы. Анри нанял ей небольшую квартирку в другой части города, в самом конце Английской набережной, с чудным видом на море. Теперь он стал к ней ездить каждый день, но более не мог проводить с ней целые дни, так как много работал. Впрочем, иногда она к нему приходила, больше по праздникам, и тогда они совершали прогулки по окрестностям Ниццы, ездили в горы, в Болье, в Антиб, в Ментону, в Канны и даже из любопытства заглянули в Монте-Карло. О свадьбе уже не было речи. Бедная Субирус покорилась своей участи. Анри все так же нежно любил ее, все так же страстно ласкал, но видно было, что любовная горячка не захватила его всего. Он всегда любил свое дело, оно его интересовало, и он, сойдясь с Жанной, продолжал работать и по-прежнему оставался поглощенным своими машинами.

Так прошло лето. Анри все реже и реже навещал свою маленькую Жанну. Она тосковала и все чаще и чаще плакала.

Она ревновала его к его работе, к его машинам.

— Они тебя до добра не доведут, — говорила она ему, как бы предчувствуя грозившую ему беду.

Однажды она долго не видела своего Анри, не вытерпела и пошла к нему. Сердце ее стучало, когда она подошла к знакомой калитке. Вышел слуга.

— Мадемуазель Жанна, — сказал он ей, — господин уехал в Париж, не оставив никаких распоряжений. Зайдите, здесь капитан Дюваль; он знает более моего.

Жанна вошла: она знала Дюваля, часто бывавшего у Анри.

— Мое бедное дитя, — сказал ей Дюваль, целуя ее маленькую ручку. — Анри грозит беда, и он поехал в Париж к сестре.

Жанна заплакала.

— Слезами не помочь Анри, — сказал он.

— Чем же я могу ему помочь?

— Помочь? Ничем, но полезной быть можете. Вот очень важные бумаги. Это планы его последней машины. Я снял с них копию, которую, вместе с машиной, спрячу у себя. Оригинал я отдаю вам; если все обойдется благополучно, вы его возвратите вашему другу или мне. Если же с нами обоими случится несчастье, вы отвезете эти бумаги его сестре.

— Что же он не взял с собой, раз он поехал к сестре?

— Он боялся, что если его арестуют, прежде чем ему удастся передать их сестре, то они попадут в руки правительства.

— Разве это такой секрет?

— Да, мое милое дитя, и потому возьмите их, спрячьте, не говорите про них никому и постарайтесь, чтобы никто не знал о вашем посещении «Виллы Роз» сегодня. Итак, идите с Богом; если что будет нового, я сообщу вам…

Жанна вернулась в Ниццу, но вместо того, чтобы возвратиться к себе, она прошла в собор, в котором не была с самой Пасхи, и, упав на колени перед Лурдской Мадонной, она стала горячо молиться. Но вдруг ее глаза заметили надломленный цветок фиалки в ногах статуи. Она вспомнила слова Анри во время их первого знакомства: «Фиалочка переломлена и недостойна занять место на алтаре Святой Девы».

И она, горестно заплакав, вышла из храма. Падре Альфонсо из исповедальни наблюдал за ней.

XIV

Был чудный летний вечер, когда из оживленного порта старой Ниццы выпорхнула легкая, как чайка, паровая яхта «Ла-Стелла», распустившая паруса, чтобы воспользоваться попутным ветром и ускорить ход.

Наш приятель Дюваль ходил по палубе и присматривался к удалявшимся очертаниям французского берега.

«Все пропало, — думал он, — из-за случайной неосторожности! Карьера, положение в свете, будущность!» Он — бежавший офицер, дезертир! Не лучше ли тотчас же вернуться и сознаться во всем начальству? Да ведь при том, хотя он и настоящий виновник взрыва, он уверен: Дюпон его не выдаст, и он будет отвечать только за укрывательство. В сущности, это пустяки. Что может ему угрожать? Нет, положительно он глупо делает, что убегает! А Анри? Ну, Анри — дело другое. Ему грозит серьезное наказание. Но ведь ему эти люди помогут и обещают освободить и увезти за границу. Значит, ему об Анри беспокоиться нечего. Он для него сделал все, что мог, а главное, спас его бумаги и изобретение.

— Послушай, малый, — обратился он к рулевому, — поворачивай назад. Я хочу вернуться обратно.

Рулевой, не обращая на него внимания, держал колесо в прежнем направлении.

— Эй ты, приятель! Ты не слышишь, что я тебе приказываю?

— Я принимаю приказания только от капитана, — ответил тот.

— В чем дело? — сказал подошедший хозяин яхты.

— Господин Коржак!..

— Де Коржак, — поправил он.

— Господин де Коржак, вы не имеете права меня задерживать! Я хочу обратно в Ниццу!

— Я вас не держу, сделайте одолжение, прыгайте через борт. Если вы умеете плавать, вы еще засветло там будете. Акул здесь нет…

— Шутки прочь, милостивый государь. Поворачивайте вашу яхту хвостом в море и везите меня в Ниццу.

— Ни за что! Яхта идет в Геную, где мы должны встретиться с нашими друзьями.

— Перестаньте глупить, дорогой капитан.

— Ведь вас не насильно увезли. И это нужно для спасения Дюпона. Вы ведь всегда из Генуи можете вернуться во Францию. Вы не дезертир, — продолжал он, угадывая его мысли, — вас еще не арестовали, и вы имели полное право располагать собой ради маленькой поездки для своего удовольствия. Вы вернетесь, и вас даже нельзя будет обвинить в исчезновении Дюпона.

Дюваль вздохнул и покорился своей участи. Под руку с де Коржаком они спустились в каюту, где оба сделали честь великолепно сервированному ужину.

Утром яхта входила в порт Генуи, и наши знакомцы вступили на итальянскую почву.

Поднявшись по Сабита-Вико-Монченте, путешественники достигли ворот Святого Андрея, и здесь, свернув в переулок, оказались у самого дома Джиованни Неро. Трактирщик, видимо, поджидал их.

— Идите скорее, ваши друзья уже здесь, — сказал он по-итальянски с обычным генуэзским акцентом.

— Где же Дюпон? — спросил Дюваль, видя одного Лебюфона.

— Он наверху, ждет вас, — сказал тот. — Он какой-то странный. Прочтя вашу записку, он вполне руководствовался моими советами, но не промолвил ни одного слова во все время дороги. Он не стал есть, когда я ему предложил перекусить, только выпил стакан воды, который я ему подал в вагоне…

— Воды? Дюпон выпил воды? — воскликнул Дюваль. — О, бедный друг! Как он потрясен! Я никогда не видал, чтобы он воду употреблял на что другое, кроме мытья! Как вы могли предложить ее?

— Он всю дорогу плакал…

— Плакал?! Праведное небо! Что вы говорите?! Да скорее крокодил заплачет, чем Дюпон! Ведите нас к нему! Вы его подменили.

Никогда предположение не было вернее. Дверь открыли: вместо Дюпона стояла Жанна, в мужском костюме, с заплаканными глазами…

XV

Когда Жанна прочла об аресте своего друга, она ни минуты не колебалась и решила собой пожертвовать, только бы его спасти. Узнав из газет, что его везут в Ниццу, она подкараулила поезд, последовала за конвоем на «Виллу Роз» и, когда Анри оттуда перевезли в тюрьму, она явилась к начальнику тюрьмы с просьбой допустить ее на свидание с арестованным. Препятствий не оказалось. Может быть, этому помогла красота молодой женщины, подействовавшая на добродушного смотрителя; может быть, беспечность последнего; может быть, он не считал Дюпона опасным преступником. Жанна не теряла времени: она, оставшись наедине с Анри, потребовала, чтобы тот немедленно поменялся с ней одеждой, вышел бы под вуалью из тюрьмы, прошел бы на квартиру, переоделся и, сев на поезд, выехал бы из Ниццы. Анри послушно стал исполнять ее приказания. Только что они окончили переодеваться, вошел сторож и ввел нового посетителя. Дюпон, прикрываясь черной мантильей, вышел. Новый же посетитель, указав на сидевшую с закрытым руками лицом Жанну, произнес:

— Вот бумага. Мне приказано взять этого преступника. Дайте мне конвойных до вокзала. Наденьте на руки наручники, чтобы он не мог сопротивляться.

Маленькие ручки Жанны были защелкнуты в кандалы. Два жандарма вошли, подхватили ее с двух сторон и повели вслед за неизвестным в полицейском шарфе. На станции жандармы получили по пять франков — выпить за здоровье комиссара, а Жанну ввели в вагон и освободили от кандалов, причем спутник ее ей шепнул:

— Господин Дюпон, я вас спасаю! Доверьтесь мне. Вот записка вашего друга Дюваля!

Узник прочел записку, кивнул головой, но не проронил ни слова.

— Скорее из этой дверцы в тот поезд, который на Геную!