Чуткость на голосовании

— Значит, ни стрижки, ни стружки, а внимание к строителю. Смотри-ка!

Уговорил

Созвали собрание. Выбрали троих в президиум, председателя, секретаря и одного запасного. Сказали, что будем обсуждать Мухина.

— Почему Мухина?

— Мухин нарушил.

— Что нарушил?

— Станем конкретно говорить, тогда и узнаете, что Мухин нарушил.

— Вот бы кого вытащить — Горбылева!

— Горбылев отсидел свои пятнадцать суток. С него хватит.

— А чем Хрипунов лучше? Подработал на фиктивных нарядах и новый объект получил. Разворачивайся, милок. Шуруй, пока силенка есть.

— Об ем приказ серьезный пишется. Цельный месяц пишется. На вид без занесения получит.

— Сегодня опять на Шляпкина жаловались. Грубит… кричит…

— Один, что ли, Шляпкин такой? А Гребенкин?

Поднимается Гребенкин. Он всегда поднимается, когда чувствует, что его могут поднять. Он говорит:

— Мы собрались сюда не в бирюльки играть. Собрались, чтобы обсудить антиобщественный поступок нашего товарища. А что же на факте получается? Сергеев Иван Степанович резонирует. Вопросики подкидывает, шумит. Собрание хотите сорвать, Иван Степанович? Коллектив наш здоровый и у вас на поводу не пойдет. Не позволим! И вас к ответу притянем. За срыв собрания и вообще. Чтобы против массы не шли. Нам стыдно за вас и за Мухина, который нарушил…

— А что Мухин нарушил?

— Взял газету «Известия» и унес домой. Вот что нарушил ваш дорогой Мухин! А газета-то месткомовская, на подшивку идет. Кто бы еще мог в свободное время прочесть, свой круговой горизонт расширить. А теперь не расширит. Нет газеты. По вине Мухина, надо прямо сказать, срывается культурный рост всего коллектива. А значит, и выполнение плана под угрозой срыва. А план — это закон. Вон вы куда шагнули, товарищ Мухин! Против закона пошли. На каком основании? Так дело не пойдет, товарищ Мухин! Не пойдет! Сегодня вы газету с производства унесли, завтра сукно с месткомовского стола, простите меня, на штаны себе упрете, а послезавтра токарный станочек под мышкой вынесете. И другие, глядя на вас, начнут предприятие разворовывать. Не допустим, товарищ Мухин! Не допустим! Такие нездоровые явления надо пресекать в самом начале. Под корень их рубить!.. Уф!.. Дайте-ка, товарищи, газетку — вон лежит — обмахнуться… Распарился, говоримши… Что? Та самая газетка и есть? Почитать уносил? А теперь принес, значит? Так… Так-так, товарищ Мухин!.. А кто подтвердит, что это та самая газетка и есть? А может, вы ее подменили? Газетка-то не ваша, общественная… Общественное добро подменять не положено!.. Не положено, товарищ Мухин! Сегодня вы газетку домой унесли и подменили. Завтра чертежи унесете и подметите… Так далеко зайти можно! Очень далеко, товарищ Мухин! Нельзя допускать таких настроений, товарищи! Надо обсудить антиобщественный поступок товарища Мухина. И пресечь… Нельзя проходить мимо таких явлений, товарищи! Это было бы либерализмом, товарищи! Это было бы политическим ротозейством! Надо обсудить, товарищи! Я предлагаю обсудить!..

И стали обсуждать…

Подарок

Что, по-вашему, самое страшное в семейной жизни? Я бы оказал так: муж без жены, жена без мужа, телевизор в коммунальной квартире.

Так я по крайней мере думал, пока не узнал про случаи с М. И. Квочкиным.

Маркел Иванович руководил предприятием, выпускавшим подарочные изделия. Не красивые и изящные вещички, которые можно было бы, не отворачивая лица, преподнести любимому или знакомому человеку для украшения его быта, а именно изделие под артикулом номер такой-то.

Солидные по цене и весу изделия — культурные ценности, как их называл Маркел Иванович, обеспечивали плановый вал и безмятежную жизнь. От такой жизни, а может быть, и от широченных брюк фигура Квочкина походила очертаниями на конус с шариком на вершине или на перевернутую рюмку.

По части брюк Квочкин был принципиально стоек, упорно сопротивляясь общепризнанной моде и уговорам знакомых. «Важно, — изрекал он, — чтобы там, наверху, размеры соблюдались». И постукивал при этом по голове: «Чтобы ритмично действовала верхняя нервная деятельность человека, которую открыл и описал наш соотечественник, ученый товарищ Павлов».

В личном плане Маркел Иванович слыл человеком скуповатым. Поговаривают, что на Ксении Михайловне он женился не по сердечному влечению. Просто ее день рождения совпал с Международным женским днем, и Маркел Иванович мог свободно обойтись одним подарком и одной бутылкой. Но я этому не верю. И вы не верьте. Он не такой скаредный человек. Мне доподлинно известно: Маркел Иванович каждое утро, уезжая на работу, ссужает супругу определенной суммой на дневной расход по дому. Без денег она не сидит.

Как-то погожим зимним днем Маркел Иванович вызвал к себе консультанта-декоратора Трепкина.

— Спокойно, Трепкин, спокойно. Как себя чувствует товаропроводящая сеть с нашим изделием?

— Маркел Иванович! Новогодняя волна продукцию нашу с прилавков смела.

— Без паники, Трепкин, без паники. Так ничего и не осталось?

— Все, что было, то уплыло. Даже кошечки ушли. Абажуры и подавно, вместе с думочкой диванной.

— Не волнуйся, Трепкин, не волнуйся. Говори на языке прозы. Как ты понимаешь нашу общую задачу?

— Запустить в массовое производство новое изделие. Чтобы… Значит… его… того… выбросить на прилавок к Восьмому марта.

— Осторожнее, Трепкин, осторожнее. В наикратчайший срок обеспечь мне на стол образчик. Для плана, понял!

Через неделю художественный совет предприятия принял к производству новое изделие — шкатулку из прессованных древесных опилок с резной башенкой из черного дуба на крышке.

Шкатулка имела очень милый и приятный вид. Она ласкала глаз изяществом формы, радовала яркой окраской под цвет талого снега и щербатой поверхностью. Латунные ручки на боковых стенках придали ей нежное сходство с бабушкиным сундучком. Миниатюрные цепи наглухо скрепляли шкатулку с мраморным основанием.

Работники прилавка, получив такое изделие, обрадовались его вместимости и быстро сообразили, чем начинить шкатулку. Они вложили в нее кусок яичного мыла, электровибратор для сушки волос, одеколон «Душистый цветочек», бритвенный набор, синтетическую губку и авторучку с флаконами синих, красных и черных чернил. Перевязали шкатулку голубой ленточкой с кокетливым бантиком. На мраморной подставке выгравировали трогающее до слез изречение: «Не дорог подарок — дорого внимание» и привесили бирку с ценой — 65 рублей.

— Молодцы, промышленники! — похвалил Трепкина директор магазина «Подарки». — Потрафили нашему брату. Какой вместительный сундучок соорудили! А? Чудо! Ну прямо сундук сказок! Я этими сундучками план, как в сказке, выполняю:

Обрадованный Трепкин побежал к Квочкину, чтобы порадовать директора успехом нового изделия. Но Квочкин уже отбыл домой, увозя в подарок жене взятую со склада готовой продукции шкатулку.

Он ехал в бывшей персональной, а ныне лимитной «Победе» и самодовольно смотрел по сторонам.

От магазина к магазину двигались плотными косяками мужчины разных возрастов и профессий. Настойчивые и неутомимые, они осаждали прилавки галантерейных, парфюмерных, чулочно-бельевых и прочих товаров. Всюду перед ними маячила увитая цепями шкатулка с золочеными буквами на благородном мраморе: «Не дорог подарок — дорого внимание».

Наиболее инициативные забегали и в магазин учебно-наглядных пособий. Там им предлагали искусно сделанный скелет крокодила и заспиртованную ящерицу редкого вида.

Но Маркела Ивановича мало трогали предпраздничные хлопоты и страдания мужской части трудоспособного населения. Подарок ехал вместе с ним. Он думал о другом. Он производил в уме арифметические действия на сложение, прикидывая, возместят ли принесенные гостями дары стоимость угощения, включая припрятанную к утру бутылку минеральной воды.

Войдя в квартиру, Квочкин передал жене сверток и сказал:

— Поздравлять тебя буду за столом, когда соберутся приглашенные. А пока возьми вот это.

Ксения Михайловна развернула сверток, внимательно осмотрела шкатулку и обрадовалась:

— Вспомнил-таки, наконец, что нам щетки и ваксу некуда класть. Но можно было поскромнее, Маркеша. Зачем мрамор? А на башенку эту я бархотку повешу. Всегда сухая будет. Спасибо тебе, муженек! Меня-то ты подарком за столом порадуешь?

Маркел Иванович раскрыл было рот, чтобы разъяснить супруге положение вещей, но зазвонили, и он пошел открывать. Пришли гости — Булкины. Потом подошли Крендельковы, за ними Тестовы. В одно время вошли Пирожковы и Сухаревские.

Женщины целовались, мужчины степенно пожимали друг другу руки. Счастливая и довольная Ксения Михайловна едва успевала бегать в спальню, относя туда объемистые свертки с подарками.

Пока гости рассаживались за столом, Ксения Михайловна не утерпела и решила посмотреть, что же ей преподнесли в день Восьмого марта и на день рождения. Обычное женское любопытство. Извинившись, она ушла в спальню.

Наступила волнующая минута первого тоста. С рюмкой в руке поднялся сияющий Маркел Иванович. Не менее сияющие гости влюбленно смотрели на хозяина, ожидая от него заветной команды.

Но вдруг из соседней комнаты раздался крик ужаса и отчаяния. Квочкин и гости бросились туда, не забыв опрокинуть на пол стулья и стол.

На полу в глубоком обмороке лежала Ксения Михайловна, а рядом из разорванных свертков бумаги блестел холодный мрамор пятнадцати шкатулок.

И если теперь меня спросят о самом страшном в семенной жизни, я отвечу так: женское любопытство.

Стиль руководства

Порядок на порядок, в учреждении не приходится. Скажем, в управлении по ремонту коммунального жилфонда начальник принимает посетителей по утрам. А рядом — в жилищно-ремонтном управлении для приема граждан установлены вечерние часы. Стиль руководства.

В том же управлении по ремонту коммунального жилфонда начальник категорически запретил вверенному ему персоналу подавать заявления на его, начальниково, имя. Разбором жалоб и заявлений работников ведал особый заместитель, который так и значился в штатном расписании — заместитель начальника по работе среди сотрудников управления.

А в жилищно-ремонтном управлении любой рядовой работник мог смело обратиться с заявлением непосредственно к самому начальнику товарищу С. К Антресолеву. Опять же стиль руководства.

Что хорошо — то хорошо! И вот совсем молодой еще техник-строитель Коля Лобзиков садится и сочиняет небольшое заявление товарищу Антресолеву. Он, этот совсем еще молодой техник, просит ускорить ремонт его квартиры, поскольку он собирается жениться и хочет справить свадьбу на отремонтированной жилплощади. Тем более, что жена останется жить в его доме. И ей, молодой хозяйке, очень приятно будет ходить по накрашенному полу, готовить в чисто выбеленной кухне и любоваться новыми яркими обоями жилых комнат. Барометр семейной жизни станет показывать «ясно», и дела на службе у него, у Лобзикова, пойдут с большей производительностью труда. Вот о чем написал начальнику управления наш еще очень молодой техник-строитель Коля Лобзиков.

На другой день заявление Лобзикова лежало на столе у начальника. Увидев, что бумага адресована лично ему, товарищ Антресолев самодовольно хмыкнул и так сказал своему заместителю Щепкину:

— Перенимай и осваивай, Щепкин, антресолевский стиль руководства. Уйду скоро на пенсию — тебе возглавлять управление. Добрые наши порядки оберегать. У нас ведь как? Кому надо зайти — заходит. Кому охота написать — пишет. Без никаких инстанций и дистанций. Поучиться бы надо соседу-то нашему. Смотри-ка! Еще одним замом обзавелся. Ему, вишь, некогда с вверенными работниками общаться. Их дела заели. Им недосуг остановить в коридоре подчиненного, взглянуть на него ласково и спросить участливо: «Что-то у вас, товарищ, вид скучноватый? С женушкой поспорили или детишечки двоечкой огорчили? А? Ничего, трите к носу — все пройдет! А?» Вроде и мало сказано, а человек ободренный уйдет. Морально-политическое состояние у него поднимется. Позаботился начальник о нем.

Антресолев умолк. Он умильно посмотрел на заявление, на каллиграфически выведенные слова «тов. Антресолеву С. К», задумался и продолжал:

— Смотри, Щепкин, молодой техник, рядовой ИТР, пишет лично мне, начальнику Антресолеву. Знаменательный факт, Щепкин. Он ведь не дурак, этот Лобзиков. Толковый парень. Знает, что инстанции есть. Сектор, группа, отдел и прочее. Так он лично мне… Узнаешь, Щепкин, наш стиль? Антресолевский. Без бюрократии и волокиты. Так-то вот, Щепкин!

Антресолев и в самом деле не был бюрократом. Он, если хотите, был стойким и постоянным борцом против бюрократизма. Поэтому он тут же самолично передал заявление Коли Лобзикова Щепкину. И собственноручно наложил резолюцию: «Тов. Щепкину М. Г. Разберитесь».

Щепкин прошел к себе в кабинет. Прочитал, внимательно заявление и задумался.

«Разберитесь… В чем и в ком? В ремонте или в Лобзикове? Если разобраться, то и разбираться нечего. Взять да и отремонтировать парню квартиру. Пара пустяков. Вот и передам заявление главному инженеру. Позаботься-ка, друг, о своих кадрах».

Он вызвал секретаршу.

— Отнесите эту бумагу главному инженеру, — распорядился Щепкин. — И попросите от моего имени вне очереди заняться данным вопросом.

Свое указание Щепкин подкрепил исчерпывающей резолюцией: «Гл. инженеру т. Топоркову. Ваше мнение?».

Ознакомившись с резолюцией Щепкина, главный инженер взбеленился:

«Как так? Какой-то Щепкин, какой-то зам, по каким-то общим вопросам будет распоряжаться мною! Сегодня предписание, завтра, чего доброго, разгон устроит. Он что, забыл, кто я? Забыл, что главный инженер тоже на правах зама? «Ваше мнение?» Многого захотел! Попрыгай с мое по объектам да поглотай железобетонной пыли. Спешу, ах, как спешу к нему с «Вашим мнением»!

И Топорков немедля направил заявление начальнику производственного отдела Известняку с грозным вопросом: «В чем дело?»

Известняку, знаете, тоже не понравилась резолюция.

«В чем дело? — пытался понять он скрытый смысл вопроса главного инженера. — Что-то здесь не ладно… Маневр какой-то затеял этот Лобзиков. Подозрительно спешит он с решением. Свадьба… молодая хозяйка… полы крашеные… Знаем мы эти штучки. Отвлекающий удар по флангам. Квартиру ему приведем в порядок, а он кепочку приподнимет и… адью. В другую организацию на высокую ставку. Распустили юнцов этих… Из молодых, да ранние. Сами, мол, с усами. Нахальство какое — самому Антресолеву писать!»

От нахальства Лобзикова и других молодых, да ранних Известняку становится не по себе. Ему нехорошо становится. Он пьет воду и считает про себя до пятидесяти. Так он успокаивается. А успокоившись, снова берет заявление Лобзикова.

«Хм, Лобзиков… Какой же из себя этот Лобзиков? Что-то не припомню. Ни разу не встречался с ним. Из молодых специалистов, наверное? Конечно, из группы Дымоходова. У него там сплошная шайба. На работу с клюшками ходят. Подкину-ка ему заявление. Пусть попотеет с этим клюшником».

И вот Известняк отыскивает на заявлении Коли Лобзикова чистое место. Потом он берет в руки синий карандаш и пишет резолюцию. Он пишет: «т. Дымоходову. На ваше усмотрение».

Получает начальник группы аварийного ремонта Дымоходов упомянутое заявление, знакомится с резолюцией Известняка и начинает рассуждать в таком плане:

«С ума я пока не сошел, чтобы усматривать и рассматривать. Есть у Лобзикова заведующий сектором — ему и разбираться. А если начальник группы все будет решать, то за что руководителям секторов зарплату платить? Транжирить государственные деньги? Не позволю!»

И не позволил. Поперек заявления Дымоходов размашистым почерком — написал: «И. С.! Лично займитесь практической стороной дела. Тщательно перепроверьте расчетные выкладки, особенно по несущим опорам. Подкрепите теоретическое обоснование вопроса серией экспериментальных работ на объектах. Проанализируйте смету с точки зрения доходов и расходов и с уменьшением затрат на дефицитные фондовые материалы. Наша с вами задача — всемерно использовать местные ресурсы в пределах местных возможностей. Срок — 5 дней».

Окончив писать, Дымоходов приподнялся со своего рабочего места. Он приподнялся, чтобы постучать в стенку и позвать из соседней комнаты И. С. Балкина — заведующего сектором обвалившихся потолков.

И когда Балкин подошел к столу Дымоходова, тот сказал ему:

— Игнатий Сергеевич, срочное задание товарища Антресолева. Я здесь вам небольшую программку разработал. Ознакомьтесь. Успеха вам!

И Балкин ушел. Он ушел, чтобы сесть за стол и познакомиться с новым и срочным заданием самого товарища Антресолева.

Но Балкин как ни вертел бумагу, ничего не мог понять: резолюция лепилась на резолюции. Он только разобрал фамилию Лобзикова и сделал то, что сделал бы каждый из нас: написал на заявлении — «т. Лобзикову! Ваши предложения?».

Неприятная неожиданность

Давайте самокритично признаемся, что плохо мы еще знаем кадры — наших дорогих товарищей по работе. То есть, мы знаем, кто самоотверженно трудится, а кто с прохладцей. Берем на заметку должников по профвзносам. Ну, относительно семейного положения в курсе, а также по части употребления спиртных напитков — в меру или с лишком товарищ закладывает…

Если же коснуться другой стороны или внутреннего содержания. Обрисовать, к примеру, на что товарищ способен в многообразии своих душевных проявлений, то… То в этом вопросе мы часто скользим по поверхности. В общих чертах работаем с народом. Не доходим до конкретной души. Времени или еще чего другого у нас маловато.

Такое положение на фронте работы с кадрами чревато многими неожиданностями не исключая приятных.

Знакомы, допустим, мы с человеком по работе не один год. Доклады и лекции вместе слушаем. Одни и те же газеты читаем. И бывает, думаем про него: странный он какой-то, особняком держится, сухарь, одним словом. А он, этот, извините, сухарь, вдруг такой широкий душевный жест сделает, на такую человечность расщедрится, что хочется от радости за него петь, позвать соседа на телевизор и лекции по путевкам Общества бесплатно читать. Вот вам и приятная неожиданность.

Расскажу вам, дорогие товарищи, как недавно со мной тоже стряслась неожиданность.

Сидел я по профсоюзной линии на собрании коллектива базы «Росмастикасбыт». На отчетно-выборном. Местком переизбирали.

Председатель отчитался благополучно. Ему для приличия парочку вопросов подкинули. Он для формы ответил. Потом прения начались. Вялые прения. Не на уровне. Без остроты и критики, невзирая на лица. Больше с уклоном в самокритику.

Выступило человек пять, и кто-то из активистов предложение вносит о прекращении прений. Его дружно поддерживают. Председатель говорит, что и он не возражает закругляться, но очень просил слова старейший работник конторы Кисточкин. И он, председатель, предлагает уважить просьбу Кисточкина — дать ему возможность высказаться, не нарушая установленного регламента.

Собрание опять дружно поддерживает председателя, и тот предоставляет слово Кисточкину, персонально предупредив его о регламенте.

Смотрю — идет к столу пожилой человек не очень чтобы приметной наружности. Робковато как-то держится.

«Сидел бы ты, думаю, милок, на месте и не шевелился. До тебя вон какие орлы выступали, что дай боже… И то в основном по воробьям стреляли, хотя рядом солидные мишени торчали… Эх, не за свое ты дело взялся, дорогой товарищ Кисточкин, силенок у тебя явно не хватит».

А Кисточкин уже говорить начал. У него, знаете, такой приятный рокочущий басок оказался. И он, представьте, этим приятным рокочущим баском в пух и прах разнес местком и дирекцию базы.

Оказывается, дела и порядки на базе «Росмастикасбыт» вовсе не были так чисты и блестящи, как пол, натертый их мастикой. Многими черными пятнами отмечена кипучая деятельность руководителей базы.

И товарищ Кисточкин прямо, без обиняков называл тех, у кого имелись пятна, и на фактическом материале показывал происхождение этих пятен. Вот вам робкий и нерешительный человек! Вот вам и неожиданность, конечно, приятная.

Когда я слушал Кисточкина, то мне стало очень стыдно за себя. Мне так стало стыдно, что я даже покраснел. Нельзя преждевременно судить о людях. Нельзя судить по одной только внешности, ибо внешний вид часто обманчив и может ввести в заблуждение. Так со мной и получилось. И я дал себе слово не допускать больше подобных ошибок. У меня на душе сразу полегчало, и я со спокойной совестью дослушал острое критическое выступление товарища Кисточкина.