Помоги проекту - поделись книгой:
«— Боже великій! — внезапно вскрикнулъ Марстонъ. Я никогда не слыхавъ такого ужаса въ человѣческомъ голосѣ. — Вѣдь тутъ нѣтъ моста, и мой мальчикъ не можетъ видѣть дороги!..
«Я также мгновенно вспомнилъ, что черезъ ручей мы перебрались по одному бревну, попытался сказать что-нибудь утѣшительное Марстону, но не могъ выговорить ни слова.
«— Я забылъ объ этомъ; Боже, прости меня, я совсѣмъ объ этомъ забылъ!.. — наконецъ, удалось мнѣ пробормотать.
«Мы бѣжали, пробираясь между булыжниками и крупными обломками скалъ, на забытой дорогѣ, и оба мысленно молили небо, чтобы намъ было дано догнать мою собаку и его сына раньше, чѣмъ они дойдутъ до разрушеннаго моста. Вѣдь мы знали, что шофферъ не могъ видѣть ихъ; автомобиль стоялъ слишкомъ далеко отъ ручья.
«Мы опоздали. Питеръ и мальчикъ двигались быстрѣе, чѣмъ я думалъ. И картины, которую мы увидѣли, подбѣжавъ къ берегу, я никогда не забуду, до самой могилы. Я ее видѣлъ вполнѣ ясно, потому что какъ разъ въ это время взошла луна и ея лучи проскользнули между вѣтвями деревьевъ. Марстонъ тоже видѣлъ все; онъ не шевелился и съ трудомъ сдерживалъ рыданія.
«Питеръ не обманулъ моего довѣрія. Онъ шелъ по опасному бревну, медленно переступая лапами; маленькій мальчикъ въ бѣлой ночной курткѣ двигался за нимъ, держась руками за мой шарфъ и поднявъ свои незрячіе глаза къ звѣздамъ.
«Они скользили, покачивались, но нее шли и шли къ противоположному берегу.
«Вотъ почти все. Остальную дорогу до автомобиля я несъ мальчика, и за все это время онъ сказалъ только одно;
«— Мнѣ хочется оставить Питера у себя.
«Когда мы усадили его въ экипажъ, песикъ вскарабкался къ нему на руки и мальчикъ заплакалъ надъ нимъ; подумайте: заплакалъ своими слѣпыми глазами!.. Я положительно не могъ вынести этого. Итакъ, раньше, чѣмъ они уѣхали вь эту ночь, оставивъ меня на дорогѣ, я отдалъ Питера маленькому сыну Марстона»..
Вокругъ костра, отъ котораго остались только красные угли, наступило молчаніе.
— Какъ вы могли отдать собаку и зачѣмъ? — наконецъ, гнѣвно спросилъ я.
Старикъ бродяга отвернулся отъ насъ и отвѣтилъ только черезъ нѣсколько секундъ.
— Этотъ малышъ жилъ въ вѣчной темнотѣ, и у негб былъ только одинъ другъ — его отецъ, — тихо сказалъ Чарли, — Кромѣ того, я зналъ, что Питеръ скоро позабудетъ меня, такъ какъ мой песикъ сразу полюбилъ мальчика. Вдобавокъ, со мной онъ зачастую голодалъ, и я не всегда находилъ для него теплый пріютъ на ночь. Питеру лучше было уѣхать съ ними; я зналъ, что поступаю благоразумно.
«— Ты поѣдешь съ этимъ маленькимъ мальчикомъ, — сказалъ я моему песику, и онъ полизалъ мнѣ руку. — У тебя будетъ хорошій домъ, и ты скоро забудешь стараго Чарли.
«Марстонъ закрылъ своими руками лицо; потомъ онъ просилъ меня ѣхать вмѣстѣ съ ними и крѣпко жалъ мнѣ руку. Но я отказался.
«— Изъ этого не выйдетъ ничего, кромѣ непріятностей, — прибавилъ я. — Я бродяга и, по всѣмъ вѣроятіямъ, останусь бродягой до смерти.
«— Въ такомъ случаѣ, не возьмете ли вы немного денегъ? — прошепталъ онъ.
«— Не въ настоящую минуту, — отвѣтилъ я. — Теперь они не удержались бы у меня. Вотъ, когда я совсѣмъ измучусь и не буду въ состояніи бродить по свѣту, я приду къ вамъ и, можетъ быть, вы пріютите меня на мои послѣдніе дни.
«При свѣтѣ луны я увидѣлъ слезы въ его глазахъ, и дрожащимъ голосомъ онъ поклялся, что я всегда буду желаннымъ гостемъ въ его домѣ.
«— Я вернусь въ Англію, — прибавилъ Марстонъ, — когда глаза моего мальчика совсѣмъ поправятся и судъ дастъ мнѣ право заботиться о немъ. Тогда, сэръ, вы снова увидите вашу собаку.
«Они уѣхали; я остался на дорогѣ и попрежнему брожу въ ожиданіи ихъ возвращенія.
«Я хорошо поступилъ, что отдалъ Питера. Теперь онъ, конечно, привыкъ къ ихъ жизни и врядъ ли думаетъ обо мнѣ. Мале ъкій мальчикъ счастливъ съ нимъ, а у Питера всегда достаточно хорошей ѣды. Кромѣ того, онъ собака джентльмэновъ, а я вѣдь не джентльмэнъ»…
Луна поднялась высоко и нѣжно поцѣловала склоненную сѣдую голову.
АРIЯ ВЕРДИ
КОГДА директоръ сказалъ все, что ему необходимо было сказать, и Эдуардъ Бріенъ вышелъ изъ театра, — онъ нашелъ у себя въ карманѣ всего восемнадцать съ половиною пенсовъ и, несмотря на это, считалъ себя въ несравненно лучшемъ положеніи, чѣмъ остальные товарищи. Благодаря забастовкамъ въ Ливерпулѣ, деньги въ теченіе десяти дней весьма плохо приливали въ кассу, и представленія шли, разумѣется, вяло» пока предпріятіе не кончилось полнымъ крушеніемъ; это окончательно сломило директора и заставило его плакать, какъ ребенка.
— Восемнадцать съ половиной пенсовъ, — сказалъ Бріанъ, — и серебряные часы!
Словно въ полуснѣ шелъ онъ по пустыннымъ улицамъ, ощупывая деньги, лежавшія въ карманѣ. Онъ долженъ былъ своей хозяйкѣ шестнадцать шиллинговъ, затѣмъ ему необходимо было послать фунта два или болѣе своей женѣ, которая осталась въ Дерби, потому что была больна, не говоря уже о долгѣ доктору и аптекарю. Сверхъ всего этого, ему необходимо было имѣть еще фунта два, чтобы свезти жену и ребенка въ Лондонъ, гдѣ у него была единственная возможность найти себѣ работу.
— Мнѣ необходимо имѣть пять фунтовъ… пять фунтовъ! — сказалъ Бріанъ. — А тутъ всего восемнадцать съ половиною пенсовъ! И крошечные серебряные часы!
Хотя собственное сознаніе не можетъ служить доказательствомъ того, что человѣкъ дѣйствительно одаренъ талантомъ, Бріанъ тѣмъ не менѣе вѣрилъ въ свои способности. И думалъ такъ не онъ одинъ, всѣ кругомъ поддерживали эту вѣру. И въ результатѣ — всего восемнадцать съ половиною пенсовъ и серебряные часы!
— А у старика Таскера тысячи, тысячи, тысячи! — бормоталъ про себя Бріанъ, двигаясь впередъ по улицѣ.— Тысячи — и на ряду съ нилш восемнадцать съ половиною пенсовъ и серебряные часы! Но онъ ничего не дастъ мнѣ въ долгъ.
Симонъ Таскеръ былъ братъ его матери. Онъ давалъ деньги въ долгъ, но только тѣмъ, кто могъ платить ему проценты и способствовать такимъ образомъ приращенію его капитала.
— Онъ не дастъ мнѣ и восемнадцати пенсовъ съ половиной, — сказалъ Бріанъ. — И, однако…
Бріанъ никогда еще не просилъ у него денегъ съ тѣхъ поръ, какъ противъ желанія старика поступилъ на сцену. Старикъ Таскеръ, несмотря на то, что былъ самымъ обыкновеннымъ ростовщикомъ и не придерживался никакихъ правилъ чести въ своихъ дѣлахъ, питалъ странную, поистинѣ пуританскую ненависть къ сценѣ.
— Я ни разу не просилъ у него ни восемнадцати, ни даже полупенса, — сказалъ Бріанъ.
Такъ дошелъ онъ, наконецъ, до того дома, гдѣ жилъ; отворивъ дверь ключомъ, онъ вошелъ къ себѣ въ комнату, въ которой царилъ полный безпорядокъ, какимъ вообще отличаются комнаты бѣдняковъ-артистовъ. Онъ позвонилъ, и въ отвѣтъ на его звонокъ явилась самамистриссъ Кертенъ, которая думала, или надѣялась, по крайней мѣрѣ, получить отъ него деньги. Но, взглянувъ на него, она сразу поняла, въ чемъ дѣло.
— Плохи дѣла, мистеръ Бріанъ? — спросила она.
— Хуже не можетъ быть, — отвѣчалъ Бріанъ. — Мы обанкрутились… Общество наше обанкрутилось… директоръ даже плакалъ.
— Плакалъ? — спросила хозяйка.
— Какъ ребенокъ, — отвѣчалъ Бріанъ. — У меня имѣется всего восемнадцать съ половиною пенсовъ… и маленькіе серебряные часы.
Онъ вынулъ часы изъ кармана и показалъ ихъ. Мистриссъ Кертенъ опустилась на стулъ.
— Не говорите этого, — сказала она. — Вы разстраиваете мои нервы. Неужели вы ни у кого не можете занять денегъ?
— Въ Ливерпулѣ не могу. Дѣла здѣсь плохо идутъ, — отвѣчалъ Бріанъ. — У меня во всѣмъ мірѣ одинъ только родственникъ, но онъ не ссудитъ мнѣ и восемнадцати пенсонъ. Не знаю, право, что будетъ съ моей женой.
— Ахъ, не говорите этого, — воскликнула хозяйка, — вы разстраиваете мои нервы, я не знаю, гдѣ нахожусь. Я бѣдная женщина, и мнѣ тяжело потерять шестнадцать шиллинговъ!
— Я оставлю вамъ свои вещи, — отвѣчалъ Бріанъ, — а самъ отправлюсь въ Лондонъ и узнаю, не можетъ ли дядя помочь мнѣ. Когда я разскажу ему, что Эди и ребенокъ лежатъ больные въ Дерби, онъ, быть можетъ, сдѣлаетъ что-нибудь для меня… не правда ли, мистриссъ Кертенъ?
Но мистриссъ Кертенъ покачала головой.
— Что могу я вамъ отвѣтить на это? — сказала она. — Можетъ быть да, а можетъ быть и нѣтъ. Вотъ все, что я знаю. А съ чѣмъ же вы поѣдете въ Лондонъ?
— Не… знаю, — отвѣчалъ Бріанъ. — Впрочемъ, знаю. Я заложу эти серебряныя часы.
Мистриссъ Кертенъ покачала головой и поспѣшно спустилась внизъ, чтобы приготовить ему чаю.
— Актеры все равно, что малыя дѣти, — думала она, спускаясь по лѣстницѣ.— Хорошій онъ малый, и я не могу быть жестокой съ нимъ.
Напившись чаю, Бріанъ отправился закладывать свои часы. Онъ получилъ за нихъ всего девятнадцать шиллинговъ — потому, что лично былъ извѣстенъ закладчику. Не будь онъ съ нимъ знакомъ, онъ получилъ бы за нихъ фунтъ. Получивъ деньги, онъ отправился не домой, а прямо на вокзалъ, чтобы тамъ ждать прибытія поѣзда, который долженъ былъ притти въ полночь. Пробило уже двѣнадцать часовъ, когда онъ узналъ, что поѣздъ прибудетъ не ранѣе восьми часовъ утра. Онъ вернулся домой, и мистриссъ Кертенъ очень обрадовалась, увидя его трезвымъ. Она знала очень хорошо, что бываетъ съ актерами, когда они закладываютъ свои часы. Она уложила его въ постель и обѣщала придти въ семь часовъ утра. Поѣздъ вышелъ изъ Ливерпуля въ девять часовъ и прошелъ всего тридцать миль до полудня. Пассажиры выходили изъ себя, но въ концѣ-концовъ должны были примириться со случившимся. Бріанъ разговаривалъ съ ними, но тутъ же и забывалъ, что говорилъ. Скоро онъ такъ задумался, что совсѣмъ забылъ объ ихъ присутствіи. Какой-то пассажиръ предложилъ ему сандвичъ, и только два часа спустя Бріанъ сказалъ:
— Благодарю за сандвичъ.
— За какой сандвичъ? — спросилъ пассажиръ.
Бріанъ покачалъ головой и сказалъ, что ему показалось, будто онъ сейчасъ только съѣлъ его.
— Да вѣдь это было два часа тому назадъ, — отвѣчалъ пассажиръ.
— Два часа! — воскликнулъ Бріанъ. — Два часа! Простите, пожалуйста.
— Съ этой минуты онъ впалъ въ полное молчаніе, и только губы его безмолвно шевелились время отъ времени. Лицо у него было подвижное и выразительно, какое всегда бываетъ у артистовъ, и на немъ ежеминутно отражались всѣ мелькавшія въ головѣ его мысли. А передъ, умственнымъ взоромъ его постепенно проносилось все, что ждало его, какъ онъ думалъ, въ Лондонѣ. Не ссудитъ ли ему Пуль нѣкоторую толику денегъ? Или Падди Джонсъ, который часто и неизвѣстнымъ никому способомъ добывалъ откуда-то деньги? Затѣмъ онъ представлялъ себя у дверей дяди… Онъ разговарилъ съ нимъ. Старикъ былъ человѣкъ жестокій, но тутъ смягчился. И въ умѣ Бріана живо рисовалось зрѣлище скупца, который вдругъ раскаялся и превратился въ щедраго филантропа. Онъ подалъ ему толстую пачку банковыхъ билетовъ и назвалъ его «милымъ мальчикомъ». Но въ слѣдующую минуту ему представилось нѣчто другое: старый Симонъ не далъ ни одного пенса и выругалъ его проклятымъ попрошайкой. Бріанъ (въ своемъ воображеніи) спустился съ лѣстницы, опустивъ голову и дрожа отъ бѣшенства. «Я былъ бы готовъ убить его» — говорилъ себѣ Бріанъ. Онъ стиснулъ зубы. Сила бѣшенства взяла верхъ надъ его обычной сдержанностью. Ему снова представилась комната дяди, онъ услышалъ его сердитый, брюзжащій голосъ, услышалъ свой собственный сердитый, хриплый отвѣтъ. Увидѣлъ въ своей рукѣ револьверъ, вытащенный изъ кармана. Передъ умственнымъ взоромъ его прошла театральная сцена прошлаго года. Онъ спустилъ курокъ — и увидѣлъ на полу дядю, который корчился въ такой же театральной позѣ, въ какой корчился Недъ Брекъ, игравшій роль негодяя. Недъ Брекъ, доброй души и веселый человѣкъ, всегда игралъ старыхъ негодяевъ. «Я убью его, если онъ не поможетъ мнѣ», думалъ Бріанъ, мысленно возвращаясь къ дядѣ. Нѣтъ, онъ поможетъ. Ни одинъ человѣкъ въ мірѣ не въ состояніи будетъ отказать ему, когда услышитъ его разсказъ. Онъ слышалъ уже, какъ старый Симонъ говорилъ ему: «Глупъ ты, вотъ что, но разъ я долженъ… я долженъ. Получай десять фунтовъ».
Такія-то сцены разыгрывалъ Бріанъ самъ съ собою; мысли въ головѣ его слѣдовали за мыслями, не то во снѣ, не то наяву. Проходили цѣлые годы счастливой, мирной жизни съ Эди, и въ то же время мелькали мысли о возможномъ убійствѣ, за которое его приговариваютъ къ повѣшенію; но, и будучи повѣшеннымъ, онъ остается живымъ и становится знаменитымъ артистомъ. Онъ видитъ толпу зрите, лей… Его посвящаютъ въ рыцари… Толпа рукоплещетъ ему, выслушавъ разсказъ о томъ, что у него когда-то было всего восемнадцать съ половиною пенсовъ и серебряные часы. Кто-то восклицаетъ въ эту минуту: «Ну вотъ и Юстонъ, слава Богу!»
Въ Юстонѣ онъ вышелъ съ четырьмя шиллингами и полупенсомъ въ карманѣ и направился прямо къ Стренду. Было семь часовъ утра; солнце жгло немилосердно, и онъ весь покрылся потомъ, пока шелъ. Онъ двигался какъ бы во снѣ до тѣхъ поръ, пока не встрѣтился со старымъ актеромъ, который носилъ прозвище «Чайной Ложки». Они поздоровались, и Бріанъ разсказалъ, что случилось въ Липерпулѣ и сколько онъ получилъ. «Чайная Ложка» поспѣшилъ завѣрить его, что и онъ потерпѣлъ полное крушеніе. Онъ боялся, что Бріанъ потребуетъ съ него полкроны въ счетъ его долга молодому человѣку. Такъ ли это было или нѣтъ, но Бріанъ готовъ былъ расхохотаться.
— Гдѣ теперь Падди Джонсъ? — спросилъ онъ.
«Чайная Ложка» всегда зналъ мѣстопребываніе всѣхъ своихъ товарищей по профессіи.
— Въ Гласгоу. Но зрѣлища теперь на точкѣ замерзанія, — отвѣчалъ «Чайная Ложка».
Падди Джонсъ не могъ, слѣдовательно, помочь. Онъ назвалъ имена еще полудюжины своихъ товарищей, но оказалось, что одинъ изъ нихъ въ Дублинѣ, другой въ Голловэѣ, третій въ больницѣ. Два отправились въ Австралію, а шестой «на недосягаемой высотѣ».
— А Пуль? — спросилъ Бріанъ.
— Онъ въ Мэтѣ. Представленія кончаются въ субботу, — отвѣчалъ «Чайная Ложка». — Ну, до свиданья.
Онъ ушелъ, но спустя минуту оглянулся назадъ и увидѣлъ, что Бріанъ попрежнему идетъ по направленію къ Стренду. Только увѣрившись въ томъ, что пріятель не можетъ больше его видѣть, рѣшился онъ зайти Лъ таверну и выпить тамъ двѣ порціи виски, сожалѣя о томъ, что не угостилъ бѣднаго Бріана.
А Бріанъ тѣмъ временемъ очутился въ прохладной тѣни Темпля, и въ головѣ его промелькнули заученныя слова, ничего общаго не имѣющія со всѣмъ окружающимъ: «И храмъ мой превратили въ логово воровъ и мошенниковъ».
Онъ прошелъ мимо лѣстницы дома, въ которомъ жилъ его дядя. Вотъ уже тридцать лѣтъ, какъ онъ занималъ одну и ту же квартиру, откуда выходилъ очень рѣдко. Онъ ничего, повидимому, не любилъ, кромѣ денегъ. Въ комнатѣ его висѣла старая скрипка, на которой онъ хорошо игралъ въ своей молодости, обѣщая сдѣлаться со временемъ настоящимъ артистомъ. Старикъ разсказалъ однажды своему племяннику, почему онъ пересталъ играть на ней и почему тѣмъ не менѣе оставилъ ее у себя.
— Она сдѣлала меня тѣмъ, чѣмъ я сдѣлался теперь, — сказалъ ему старикъ. — Я встрѣтилъ однажды человѣка, который игралъ прекрасно и былъ очень бѣденъ. Это заставило меня задуматься, и я спряталъ свою скрипку. На слѣдующей недѣлѣ я отложилъ на пять шиллинговъ больше того, сколько мнѣ нужно было для расходовъ, а когда я игралъ, я обыкновенно тратилъ ихъ всѣ. На слѣдующей недѣлѣ я отложилъ еще десять. Если бы я не встрѣтилъ этого бѣднаго глупаго музыканта, я былъ бы теперь бѣднякомъ.
Дрожь пробѣжала по всему тѣлу Бріана, когда онъ выслушалъ этотъ разсказъ. Въ тѣ минуты, когда старикъ вспоминалъ свою юность, лицо его становилось болѣе выразительнымъ, оживленнымъ, почти красивымъ, но выраженіе это мелькало на немъ, словно облачко на раскаленномъ небѣ, и лицо его становилось снова жестокимъ, алчнымъ, а въ каждомъ словѣ его слышался протестъ противъ бѣдности и ненависть къ бѣднякамъ. Особенно ненавидѣлъ онъ музыкантовъ, хотя временами его тянуло къ музыкѣ. Временами онъ даже бралъ скпипкѵ и игралъ на ней.
Было уже восемь часовъ утра, когда Бріанъ рѣшился итти къ дядѣ и просить у него помощи. Сердце у него забилось и горло судорожно сжалось, когда онъ окончательно пришелъ къ этому рѣшенію. Дня чего же, какъ не для этого, пріѣхалъ онъ сюда? Эди осталась въ Дерби больная и ждала его, въ Лондонѣ, кромѣ дяди, онъ могъ просить помощи только у Пуля, всегда, добраго, но всегда почти безъ гроша денегъ.
Скрѣпя сердце, сталъ онъ подниматься по лѣстницѣ, по которой онъ не ступалъ съ тѣхъ поръ, какъ поступилъ на сцену, ибо дядя наговорилъ ему тогда много словъ, которыя не легко забываются, и при боязни, чтобы тотъ не просилъ у него денегъ, отказался когда-либо видѣть его у себя. И вотъ Бріанъ шелъ дѣйствительно за деньгами; сердце его сжималось, и въ душѣ его кипѣла ненависть къ этому человѣку, хотя онъ не успѣлъ еще отказать ему въ помощи. Въ какомъ-то полуснѣ поднимался онъ по лѣстницѣ. Мозгъ его оставался затуманеннымъ съ того часа, когда старый директоръ плакалъ на сценѣ, сокрушаясь о томъ, что не можетъ уплатить своей труппѣ. О, какъ противенъ міръ, кошмарный міръ, которымъ правятъ деньги, власть денегъ, — міръ, гдѣ сила и власть сосредоточиваются въ рукахъ тѣхъ, кто владѣетъ деньгами, а такіе люди всегда бываютъ жестоки…
И не успѣлъ онъ подойти къ дверямъ дяди, какъ въ ушахъ его прозвучали звуки власти и жестокости. Дверь была открыта, и въ комнатѣ слышался голосъ. Онъ узналъ тонкій, скрипучій голосъ Симона Таскёра, но второй голосъ былъ ему незнакомъ, и въ немъ слышался шотландскій акцентъ.
— Ради Самого Бога, мистеръ Таскеръ! — говорилъ послѣдній.
Въ голосѣ шотландца слышалась агонія. Но голосъ Таскера звучалъ холодомъ и сознаніемъ своей силы. Бріану онъ былъ знакомъ. Дядя его жаждалъ власти и съ головы до ногъ былъ пропитанъ жестокостью. Прислушиваясь къ нему, Бріанъ ясно представлялъ себѣ, какъ на губахъ его мелькаетъ жестокая улыбка.
— Я далъ вамъ продолжительный срокъ. Прошу вернуть деньги не позже завтрашняго дня.
Послышался стонъ, и шотландецъ отвѣтилъ:
— Неужели вы не понимаете, что для меня это разореніе? Жена моя и дѣти будутъ выброшены на улицу. Всѣ тотчасъ же подадутъ искъ противъ меня. О, дайте мнѣ сроку еще одинъ мѣсяцъ, чтобы я могъ устроить свои дѣла. Все пойдетъ хорошо тогда… я знаю это, знаю. Предпріятіе, задуманное мною… куда я вложилъ и душу свою, и деньги…
— Я сказалъ послѣднее слово, — отвѣчалъ Таскеръ.
— Боже мой! Боже мой! — воскликнулъ шотландецъ.
Бріану не разъ приходилось слышать такія же восклицанія на сценѣ, и артистически олытный слухъ сразу уловилъ значеніе его несомнѣнно, правильной интонаціи.
— И я скоро съ той же интонаціей произнесу эти слова, — сказалъ себѣ Бріанъ, онъ тотчасъ жеповернулъ назадъ и, задыхаясь отъ волненія, сбѣжалъ съ лѣстницы. Вслѣдъ за этимъ онъ услышалъ шаги человѣка, который, словно слѣпой, спотыкался почти на каждой ступенькѣ. Бріанъ остановился внизу лѣстницы и пропустилъ его мимо. Лицо незнакомца было ужасно… выраженіе его было безумное, злобное. Такое лицо указывало на возможность всего неожиданнаго. Оно было синевато-землістое. Ротъ его былъ полуоткрытъ, такъ что виднѣлисъ зубы. Руки были сжаты въ кулакъ. Онъ прошелъ мимо Бріана, не замѣтивъ его.
— Олицетвореніе убійцы, — подумалъ Бріанъ. Онъ постарался придать своему лицу то же демоническое выраженіе и почувствовалъ, что зубы его раскрываются, и ногти пальцевъ впиваются въ ладони. Всѣ мускулы его напряглись, и ненависть проснулась въ его душѣ. Все существо его прониклось тѣмъ чувствомъ, какое долженъ былъ испытывать человѣкъ, котораго онъ до ужаса вѣрно копировалъ; онъ готовъ былъ громкимъ крикомъ объявить міру о своей готовности мстить.
Изъ окна верхняго этажа донеслись вдругъ нѣжные, вибрирующіе звуки скрипки. Ростовщикъ игралъ старинную, давно забытую арію Верди. Весьма возможно, что въ Англіи не найдется и десяти человѣкъ, которымъ извѣстно ея названіе: «Un Giono di Regno[1])». Бріанъ вспомнилъ, что дядя говорилъ ему однажды, что онъ играетъ эту арію, когда ему удается устроить какое-нибудь выгодное дѣло и онъ чувствуетъ себя счастливымъ.
— Онъ сегодня счастливъ, — подумалъ Бріанъ, продолжая итти по улицѣ до тѣхъ поръ, пока сзади него не замерли вибрирующіе звуки, вызванные рукою человѣка, который все еще не могъ заглушить въ себѣ искры музыкальнаго дарованія. Она все еще жила въ душѣ его, подобно изъѣденному червями цвѣтку на старомъ кустѣ, который свалился уже на землю. Неужели онъ никогда не думалъ о смерти? Страсти человѣческія служатъ крѣпкимъ оплотомъ противъ мысли о ней и скупость до самаго конца не покидаетъ человѣка.
И Бріанъ снова очутился на лѣстницѣ. Онъ дошелъ уже до половины ея, когда замѣтилъ это. Онъ подумалъ: «Я иду просить милостыни». И прибавилъ: «Я… я могу убить его или себя!»
Онъ постучалъ и удивился, что дверь не заперта на — ключъ. Будь онъ на мѣстѣ своего дяди, онъ всегда держалъ бы ее на замкѣ изъ опасенія какихъ-либо случайностей. Но скупость заглушаетъ приближающіеся шаги смерти, а сознаніе своей силы дѣлаетъ человѣка безпечнымъ. Онъ услышалъ, какъ всталъ старый Симонъ и зашаркалъ туфлями по неровному полу. Въ комнатѣ было темно, ибо лучи заходящаго солнца совсѣмъ туда не проникали. Въ коридорѣ горѣлъ газъ. Онъ освѣщалъ лицо старика, когда онъ открылъ дверь. При тускломъ свѣтѣ газа Бріану бросились наиболѣе рѣзкія черты лица старика, и онъ подумалъ, что у него красивая, характерная голова, и въ то же время въ его сознаніи мелькнула мысль, чѣмъ могъ бы сдѣлаться этотъ человѣкъ.
— Вы кто такой? — спросилъ старикъ.
— Я Недъ Бріанъ, дядя!
Бріанъ былъ одѣтъ прилично и не походилъ на просителя. Въ глубокихъ тайникахъ души его просыпалось чувство озлобленія и отвращенія, всѣ нервы его были напряжены до крайности, а между тѣмъ голова его была высоко поднята, когда онъ стоялъ, ожидая отвѣта.
— Войди, — сказалъ старый ростовщикъ, дававшій деньги взаймы только тѣмъ, кто платилъ ему проценты.
Бріанъ вошелъ. Слѣдуя по пятамъ дяди, онъ замѣтилъ на стѣнѣ коридора нѣсколько гравюръ, которые видѣлъ раньше. Двѣ изъ нихъ, страшныя и кровожадныя, принадлежали кисти Меріона. Таксеръ получилъ ихъ отъ своего кліента въ благодарность за двухднедѣльную отсрочку. Онъ взялъ ихъ въ надеждѣ, что ростъ цѣнъ на рынкѣ превыситъ даже обычные проценты ростовщиковъ.
Комната осталась въ томъ видѣ, въ какомъ ее помнилъ Бріанъ; къ обстановкѣ ея прибавились двѣ картины и два чудныхъ китайскихъ кувшина голубого цвѣта, которые имѣли также свою исторію. За исключеніемъ четырехъ чипендельскихъ стульевъ, покрытыхъ чехлами, вся остальная обстановка была крайне жалкая и безвкусная. Въ центрѣ или, вѣрнѣе, съ лѣвой стороны стояла огромная открытая конторка, заваленная бумагами. Позади же находился каминъ, у рѣшетки котораго стояло кресло. Тутъ же стоялъ столъ, кухонный очевидно, а на немъ — чайныя принадлежности и между ними открытый ящикъ скрипки съ лежащимъ поперекъ него смычкомъ. Старикъ Таскеръ поспѣшно подошелъ къ конторкѣ и захлопнулъ ее. Это показалось Бріану зловѣщимъ признакомъ; онъ приподнялъ брови и нахмурился.
Поделиться книгой: