— Нет, что вы, — наперебой отвечали мы, — просто летающий пес. Он с нами.

— Контрабанду везете? — сурово продолжил расспрашивать второй.

— А что у вас считается контрабандой? — спросила Далила.

Человечек, судя по строгости, которую он напустил на себя, таможенник, сощурился:

— Вы мне голову не морочьте. Все знают, что мясо дракона запрещено к ввозу.

— Что? Нет, не везем. Мы даже не знаем, что это такое.

— Платите пошлину — один золотой с каждого коня и проезжайте.

Как только мы пересекли границу Ирбува, на нас набросились аборигены:

— Продайте, я дам хорошую цену, — тянул за уздечку Просперо один из них. Гиневра тщетно отбивалась.

— Нет, мне, мне, — голосил второй, — я дам больше. Но возьму все!

— Отстаньте от нас, мы ничего не продаем, — отпихивались мы от назойливых торгашей.

Тут черт дернул меня спросить:

— А что вы хотите, чтобы мы вам продали?

— Как что? — ближайший ко мне торговец даже не понял, что его не разыгрывают. — Мясо дракона, конечно.

— Отстаньте от нас, а не то я изрублю вас всех в капусту! — закричала разгневанная Ипполита, хватаясь за меч.

Испуганные торговцы бросились врассыпную. Мне послышалось, как один из них на бегу бросил другому:

— Сумасшедшие бабы. Ну, разве можно в таких условиях заниматься делом.

Оглянувшись, я посмотрела на стражей порядка. На их лицах не было ни тени заинтересованности. Странно… В двух шагах от них от путников требуют продать контрабанду, а им хоть бы хны.

В городе, в сущности которым и было княжество Ирбув, было ужасно жарко и шумно. Вокруг кричали, спорили, галдели, перебивая друг друга, прохожие и лавочники, женщины с кувшинами на голове и дети, гоняющие тряпичные мячи. Мы ничего не могли понять, ну, просто ни одного словечка.

Мы проезжали по базарной улице. Друг против друга расположились разнообразные лавки, в которых в изобилии были вывешены товары. Вне зависимости от того, чем они торговали, на каждой вывеске маленькими буковками под основной надписью стояло: «Дракониной не торгуем».

— А вот сладости, всех видов, на любой вкус! Подходите, красавицы, попробуйте. Никакой драконины, чистый сахар и мед, — зазывал нас толстый смуглый лавочник в полосатом халате и с золотой цепью на шее. Одной рукой он держал корзинку с пастилой, а другой — чесал себе волосатый пупок. Мы проехали мимо.

— Книги, священные книги, мудрые и вечные, для детей и взрослых, о наших мудрецах и о вреде драконов, — резким фальцетом кричал другой, одетый в черный глухой сюртук и маленькую шапочку.

Мне хотелось присмотреться, но надписи на книгах были какие-то иероглифические, и я пришпорила Ранета.

Крики лавочников-зазывал мы понимали, но между собой они и не думали разговаривать так же. Если я не ошибаюсь, в воздухе стоял гомон десятка наречий. Да и такого многообразия лиц и платья мне не удавалось раньше видеть. Как это было не похоже на Эламанд, где тихие люди в однообразных коричневых одеяниях скользили по пустынным улицам, а цвет одежды определял принадлежность к особой касте или профессии. Здесь же попадались личности белые и черные, желтые и бронзоволикие. Некоторые женщины были завернуты в куски материи, наподобие индийских сари. А головные уборы? Они были атласные и вязаные, фетровые и соломенные. Я даже увидала одну меховую шапку, в эту жару! Не страна, а фестиваль молодежи стран Азии и Африки какой-то…

Выбравшись на улицу потише, мы стали искать гостиницу. Даже Сенмурв устал, и от такой жары его язык свисал из распахнутой пасти. Далила закричала:

— Смотрите, постоялый двор! — и показала пальцем на вывеску.

На вывеске шла надпись: «Постоялый двор „Зуна и сыновья“» и ниже сакраментальное: «Дракониной не торгуем».

Мы спешились и, отдав вожжи двум смуглым паренькам, видимо сыновьям этого самого Зуны, вошли в прохладную затемненную комнату.

Нам навстречу, поглаживая роскошную седую бороду, вышел хозяин. Он улыбался:

— Пожалуйста, проходите. Что будете заказывать?

— Поесть чего-нибудь и четыре постели.

Обернувшись, он щелкнул пальцами, отдавая приказание, но вдруг нахмурился, увидав Сенмурва.

— С животными сюда нельзя! — категорично заявил он и добавил: — К сожалению.

Мы начали протестовать, объясняя, что наш пес особенный, но хозяин был непреклонен. Тогда в разговор вступил Сенмурв:

— Вы отказываете мне в постое, так как уверены в том, что животное не способно путешествовать?

Трактирщик от изумления плюхнулся на дубовую скамью и уставился на говорящего пса.

— Говорят люди, а не животные. Животные издают звуки, которые подражают звукам людской речи, а не говорят самостоятельно, — наконец выдавил он из себя.

— Смею заметить, что я не подражаю вам, а вполне логично аргументирую, отпарировал пес.

Говоря это, Сенмурв вдруг плюхнулся на задние лапы и принялся яростно чесаться.

На трактирщика было жалко смотреть. Он тщился придумать нечто эдакое, что даст ему преимущество в споре, и уже совершенно было неважно, кто его оппонент.

— У вас нет души! — авторитетно заявил он.

— Если вы мне четко объясните, что такое душа, и дадите инструмент для ее измерения, я, может быть, соглашусь с вами, — лениво произнес пес. Он уже лежал на дощатом полу гостиницы в своей любимой позе — голова на передних лапах и, похоже, не собирался никуда двигаться.

Принесли жаркое. Мы набросились на еду, забыв обо всем. Кому интересен теологический спор, пусть даже и с говорящей собакой, если так восхитительно пахнут бараньи ребрышки в острой подливке?

Трактирщик, не обращая на нас никакого внимания, даже не спросив, нравятся ли нам кушанье, принес с кухни низенький стул и усевшись рядом с Сенмурвом, принялся что-то ему втолковывать. Пес лежал, прикрыв глаза, изредка утвердительно качая головой.

Наевшись, мы встали из-за стола и разошлись по своим комнатам. Ипполите пришлось даже перешагнуть через разлегшегося пса, но спорщики не обратили на это никакого внимания.

Далила спала в одной комнате с Гиневрой, а мы с Ипполитой прекрасно устроились в соседней.

— Марина, ты спишь? — вдруг спросила амазонка.

— Нет, а что?

— Вот и мне не спится, все дом вспоминаю…

— Расскажи мне о своем доме, Ипполита. Я много разного слыхала об амазонках, но вот так, чтобы увидеть настоящую — даже и не мечтала.

— Хорошо у нас, — мечтательно произнесла Ипполита. — В нас с детства воспитывают чувство гордости за то, что мы не такие, как другие женщины. Мы знаем себе цену и ни в чем не уступим мужчине, а во многом их даже и превосходим.

Я так много слыхала об амазонках, — сказала я с нескрываемым любопытством, — но никогда не верила, что вы существуете.

— Еще чего, — усмехнулась Ипполита, — наш род ведет начало от Ареса и Гармонии, слыхала о таких богах?

— Да, — кивнула я в ответ, — я в детстве зачитывалась мифами Древней Греции. Арес — это бог войны, а Гармония — ну, гармония и все…

— Что? — удивилась Ипполита. — Ведь ты умная девушка, Марина, а такие глупости говоришь… Ну какие это мифы? Это наша жизнь, самая что ни на есть настоящая, и совсем не древняя…

— Ты рассказывала о Тесее, — напомнила я.

— Ах да, Тесей… Все произошло из-за этой несносной девчонки — Меланиппы, моей младшей сестры. Ее имя переводится, как «черная кобыла», и она, действительно, имела черную, как смоль, гриву волос.

В то время ей было всего двенадцать лет, а мне — восемнадцать, и я уже стала царицей амазонок. Как символ власти — я носила пояс царицы, украшенный рубинами и изумрудами. О боги, какое это было время! Амазонки не воевали, рожденных мальчиков отдавали в семьи отцов, а девочек воспитывали сами. С меня ваяли Фидий и Поликлет, и скажу тебе, Марина, без ложной скромности, со мной мало кто мог сравниться в красоте и стати.

— Да ты и сейчас великолепна, — ничуть не кривя душой, похвалила я Ипполиту.

— Ах, оставь, — махнула она рукой, — этот Тесей мне всю душу вымотал.

— И где же он тебе встретился?

— Я же говорю, что все началось с Меланиппы, будь она неладна. Эта девчонка завидовала мне с того момента, как появилась на свет. Сколько ни упрашивала ее Антиопа, наша мать, образумиться, ничего не помогало. А однажды я застала ее примеряющей мой пояс. Ну и получила она от меня по первое число! Никому, кроме царицы, не разрешено примерять пояс власти.

«Странно, — подумала я про себя. — Ну не убудет же от нее, если ее сестра немного покривляется перед зеркалом…» Но вспомнив, как я сама гоняла свою Стелку, когда та примеряла мои сережки, вполне поняла чувства Ипполиты.

— Однажды к нам забрел Геракл. Никогда не понимала, что находят в этом неотесаном мужлане? Вечно шляется по белому свету, совершает «подвиги», о которых никто не просит, дерется с кентаврами… И тут Меланиппа попалась ему на глаза в моем поясе. Он ее и заграбастал вместе с поясом.

Когда я узнала об этом, у меня потемнело в глазах. Знаешь, Марина, мы, амазонки, очень гордые. Мы сами выбираем себе мужчину, а если которая из нас захочет остаться девой — никто ее не неволит. Но кто поручится, что с Меланиппой этот детина не сотворит плохого?! Ей хоть и двенадцать лет было, а груди уже налились. Пришлось срочно созывать амазонок и скакать вызволять сестру и пояс.

Меланиппу мы отбили. Но оказалось, что в битве меня заприметил Тесей, и я ему сразу понравилась. Не буду кривить душой, Марина, он мне тоже в душу запал.

— А пояс? Ты вернула его обратно?

— Нет, — вздохнула Ипполита, — он так и пропал. Говорят, Геракл продал его царю Эрисфею, а тому, если что в руки попадется, то назад и не жди.

— Насколько я помню, — решила я проявить осведомленность, — Тесей получил от Ариадны клубок, чтобы не потеряться в лабиринте?

— Это было давно. После истории с лабиринтом прошло несколько лет, и Тесей уже давно разошелся с ней. Поэтому нам ничто не мешало. Кроме моей сестрички, разумеется…

— Как это?

— А вот так: однажды мы с Тесеем выехали на прогулку. Меланиппа, эта соплячка, которая, как оказалось, была в него влюблена, наплела амазонкам, что он меня похитил. Те поскакали в Афины, осадили их и ты знаешь, сколько наших полегло? С тех пор я выгнала ее из Фемискира, нашей столицы. Где она — мне неизвестно.

— Может не надо было так резко с ней? — пожалела я Меланиппу. — Все-таки младшая сестра.

— Может ты и права, Марина. Но это не помогло… Тесей не стал любить меня сильнее, а тут, говорят, его с Федрой заметили.

— А кто это? — имя было мне смутно знакомо, но я не знала, какую роль в античной мифологии играет эта Федра.

— Федра? Это младшая сестра Ариадны. Говорят, подросла и стала красавицей. А им, мужикам, что надо? Молодых да красивых. То, что их любит настоящая женщина, им наплевать…

— Да что ты себя хоронишь? — возмутилась я. — Сколько тебе лет? Двадцать четыре? Да у нас это самая молодость!

— Это у вас, а у нас — преддверье старости. Ведь амазонки до сорока не доживают.

Ипполита замолчала. Спустя некоторое время я услышала ровное дыхание амазонка спала.

Утром нас разбудили служанки и принесли кувшины и тазы для умывания. Когда я чистила зубы, Ипполита смотрела на меня со смешанным чувством. Заметив ее пристальный взгляд, я спросила, шамкая сквозь пузырящуюся пасту:

— Шо шлушилошь?

— Марина, — воскликнула она в смятении, — у тебя падучая! Сейчас начнется…

— Что начнется? — не поняла я и прополоскала рот.

— Приступ. Где твоя деревянная палочка? Надо зажать ее между зубов!

— Да с чего ты взяла?

— У тебя пена идет изо рта. А это первый признак падучей.

— Да брось, просто ты никогда не видела зубной пасты.

— А что это?

Пришлось мне объяснить Ипполите, что такое зубная щетка, паста, кариес и сопутствующие ему процессы ничем не лучше падучей, о которой Ипполита меня так настойчиво предупреждала.

Дверь распахнулась, и в комнату влетела Далила. Она была в бешенстве:

— Эта кукла сидит на кровати и рыдает в три ручья! — завопила она. Видите ли, ей не можется. Она будет три дня сидеть в гостинице, пока не выздоровеет, и не может залезть на свою кобылу! — Далила в гневе забыла, какого пола Просперо.

Час от часу не легче.

— Ну что там с ней? — забеспокоилась Ипполита, и мы зашли в соседнюю комнату.

Гиневра лежала на постели бледная и охающая. Руки она приложила к животу и смотрела на нас умоляющими глазами.

— Ты чего? — спросила я ее. — Жаркое не понравилось?

Она отрицательно помотала головой.

— Тогда что?

— Это… — захныкала она. — Всегда в полнолуние… Теперь на коня нельзя садиться и поясницу ломит.

Да что она в самом деле ваньку валяет? Может у них там в шестом веке было принято из обыкновенных месячных устраивать вселенскую трагедию и выражаться цветистым слогом? Но вслух я сказала:

— Подожди, сейчас принесу кое-что.