Помоги проекту - поделись книгой:
- Кто же он такой? Снова какой-нибудь герцог или князь?
- Хуже. Дьявол!
6. Кризисная ситуация
Лодовико Мальфикано обожал хвастаться. Тут я могу предположить, что дело даже не касалось того, чтобы импонировать мне, бедняку, сколько о том, чтобы делиться удовольствиями. Ведь что означает успех, о котором никто не знает. И этим его дефектом я воспользовался довольно усердно. Когда он говорил, к примеру: "Мы тут купили несколько жеребцов благородных кровей, замечательно сложенных, так не хотел бы ты объездить их со мной?", я без всяких-яких соглашался на это предложение. И вот уже мы мчались за городом по полям, рощам и пастбищам.
Как-то раз во время одной из таких поездок мы забрались до самого района Монтана Росса. Вообще-то донна Пацци и Аурелия пребывали в городе, но управляющий меня прекрасно знал и пригласил развлечься во владениях его госпожи. Я провел молодого графа к руинам, показал священный пруд, а потом, когда мы уже распили бутылку превосходного вина, язык у меня развязался, и я рассказал Лодовико про Аурелию и Беатриче (я лишь пропустил хлопотный сюжет с отцом Филиппо и донной Пацци).
Когда я закончил, глаза аристократа были размером с пару блюдец.
- Как ты превосходно придумываешь, Фреддино, - воскликнул он. – Тебе бы книжки писать!
- Это я… придумал… - возмутился я. – Клянусь честью, да пусть меня громом на месте ударит. Они и вправду здесь собираются, шабаши проводят…
- Сделай так, чтобы я это увидел, и только тогда я тебе поверю.
- Но как… Я же не знаю сроков их тайных обрядов… Погоди… - Тут мне вспомнилась одна из книг из библиотеки отца: в ней упоминалось, что наиболее любимой для почитателей темных сил является ночь с тридцатого апреля на первое мая, которую немцы называют ночью Вальпурги.
- Ночь Вальпурги? Так это же всего через три дня! – воскликнул Лодовико. – Мы приедем сюда вместе, спрячемся в развалинах и увидим все те вещи, о которых и не снилось нашим мудрецам.
С этой его концепцией я согласился, думая только лишь о том: увижу ли Беатриче снова. Тем временем, случилась стычка с отцом Филиппо. Весьма возбужденный, он с самого утра объявил мне, что на следующий день на ужине нас посетит Его Преосвященство кардинал Гаэтано, личный нунций Святого Отца.
- Он тобой весьма заинтересован, мой мальчик. Если ты ему понравишься, он возьмет тебя в Рим и устроит в самую лучшую семинарию.
- Меня, в семинарию? То есть как?
- Но ты же никогда не скрывал желания стать слугой Господа.
- Ведь Ему можно служить самыми различными способами.
- Священничество – это коронование всяческой службы. Рекомендация кардинала, являющегося викарием Священного Престола, и хорошее образование откроют тебе путь к самым высоким должностям. Я дал слово твоей матери, лежащей на смертном ложе, что направлю твою жизнь. И тогда же видел я сон, что ты добудешь великую славу, совершишь необыкновенные деяния, которые весьма будут угодны Богу в Святой Троице Единому.
Вот уже пару лет я опасался этого мгновения. И на тебе, оно пришло.
- Но, мой духовный отче, не готов я к священству! – испуганно воскликнул я.
- Тогда тебя приготовят в семинарии.
- Но ведь во мне нет уверенности в отношении своего призвания. Все молюсь и молюсь, но внутреннего голоса не слышу.
- Продолжай молиться, и ты его услышишь…
- Умоляю дать мне время.
- Его Преосвященство посетит нас завтра, сын мой.
Единственное, что мне пришло в голову, это сбежать и где-нибудь переждать все это нелегкое положение. Я надеялся на то, что кардинал уедет, все пойдет своим чередом без особых для меня последствий. Лодовико предоставил мне убежище в своем дворце. Он разместил меня в маленькой комнатке в мансарде, а слугам, если бы пришли расспрашивать обо мне люди дона Филиппо, приказал говорить, будто бы не видели меня целую неделю.
- Извини лишь за то, что не буду сопровождать тебя нынешним вечером, - сообщил Лодовико. – Мне обязательно следует идти на ужин к дону Гверани, который изо всех сил сватает за меня свою дочку, Кларетту. Вообще-то она ходит словно утка и лицо у нее даже сильнее покрыто веснушками, чем индюшачье яйцо, только ведь каждая ее веснушка стоит тысячи флоринов, так что не обращать на нее внимания я не могу.
Никогда до сих пор я не оставался один в громадном дворце Мальфикано, с сотнями помещений непонятного предназначения, с десятками ведущих, казалось бы, в никуда коридоров. Рядом с крылом, в котором я пребывал, возносился тот самый центральный донжон. Я размышлял над тем: неужто и сейчас, за узкими окнами, закрытыми толстыми и дорогими занавесями, может скрываться мифический дон Орландо, потому что никакого смрада не чувствовал. Молодой граф не поставил мне каких-либо ограничений в отношении посещения комнат, а пользоваться библиотекой прямо побуждал, так что я быстро спустился на второй этаж и начал осматривать располагающиеся анфиладой стеллажи, превращенные в замечательнейшую галерею статуй и картин. От собранных здесь богатств кружилась голова. Без особого труда я высмотрел одного Леонардо и два Рафаэля, а уж Тицианов, Веронезе и Тинторетто невозможно было и сосчитать. Но более всего меня увлек средних размеров холст "Рай", приписываемый Босху; он висел в отдельной, довольно укрытой комнате, похоже, предназначенной под рабочий кабинет, поскольку в ней стоял громадный глобус и секретер, украшенный драгоценными камнями… Заходящее солнце заливало помещение пурпуром, так что казалось, будто картина гори. Никогда до сих пор не видел я этого живописного произведения, но и сейчас трудно было поверить, что его создала людская рука, поскольку картина эта переходила все границы фантазии. Рай изображал нагих, сильно волосатых людей среди громадных, словно собор змей, настолько тонко отделанных в мелочах, как будто бы мастер Иеронимус рисовал их с натуры. Чудища были гадкими, покрытыми чешуей, с маленькими головками, тонкими шеями, переходящими в гигантские туши, снабженные необыкновенными гребнями на спинах. И там же находилось Древо Познания Добра и Зла – безлистое, зато из него вырастали громадные, округлые чашами, похожими на металлические уши. Над деревом же вздымался серебристый диск с маленькими окошечками, из-за которых выглядывали зеленые глаза малюсеньких созданий… И в саду этом было все – кроме Бога. Где что-либо подобное мог видеть мастер Иеронимус – во сне, в воображении своем, или он и вправду прибыл не из мира сего…?
И тут я услыхал шаги и голоса, они делались все ближе. Я несколько перепугался, ведь здесь я был гостем, скорее, непрошенным. Пытаясь спрятаться за занавесью, рядом с нарисованным шедевром, я выявил небольшую, приоткрытую дверь и тут же спрятался за нею. Успел. К сожалению, комнатушка оказалась ловушкой, из которой не было другого выхода, не пришлось долго раздумывать над те, какой цели она служила, так как в ней имелись небольшие отверстия, благодаря которым можно было слышать, что творится в окружающих помещениях и даже этажом выше или на первом этаже, в прихожей. Неужто это было рабочее место шпиона?
Голоса приблизились. Судя по доходящим до меня звукам, идущий спереди затянул шторы на всех окнах.
- Но, отче, как не могу сообщить я Синьорию об этой встрече? – спрашивал молодой голос.
- Я понимаю твои сомнения, Дамиано, а твоя праведность все время остается причиной моей гордости, - ответил ему другой голос, несколько скрежещущий, но наполненный особой силой, - ведь ты же сам лучше всех знаешь, как обстоят дела. Синьорию спутало бездействие, давно уже она не способна на что-либо толковое и эффективное. Там только лишь перемалывают красивые слова о Республике, которой уже практически и нет. Она тонет, словно галера с дырявым дном. А на палубе постоянно ведутся споры и ссоры, никто не собирается договариваться даже в момент угрозы. Следовательно, мы обязаны ее спасать. И не какую-то там абстрактную республику, но Розеттину, наш край. Только мы не можем осуществить этого без союзников. А с кем мы можем заключить союз? Папа нам не верит, он выслал шпионить заместителя Великого Инквизитора. Король Франции слишком слаб. Англия слишком далека, а султан по очевидным причинам в союзники никак не годится. Короче, остается лишь…
- Но можно ли доверять императору, отче? Это вероломный человек и грешник, сам занимающийся безбожной алхимией…
- Я никому не верю. Тем не менее, на кого-то необходимо опереться. Когда, с Божьей помощью, наш план увенчается успехом, мы откажемся от союзов и вытолкаем тевтонцев за Альпы. И не только ради добра Розеттины. Ради добра Италии. Как мечтал Макиавелли: будущей объединенной Италии.
- А если не увенчается?
- Оставь это мне. Теперь же иди, покажись гостям в столовой, я же переговорю с маркграфом.
Молодой Мальфикано удалился. Его отец минутку постоял перед картиной, которую в темноте осматривать не мог, и что-то тихонько урчал под носом. Потом вновь раздались шаги.
- Император передает вам свои поздравления, достойный граф, - произнес прибывший. В его голосе был слышен чужеземный акцент.
- Я склоняю чело перед Его Величеством, ваша милость. Прости, что разговариваем во тьме, но мои глаза… Вот уже много лет меня преследует тяжкая немочь, не допускающая дневного света. В последнее время глаза режет даже огонь масляной лампы. Так что я вынужден жить в полумраке и слушать, как мне доносят о том, что одни люди начинают меня вомпером прозывать, другие же считают меня жертвой особо злостной проказы…
- Его Величество знает о вашей болезни. И желает вам много здоровья.
- У вас имеется письмо для меня?
- У меня имеются полномочия для устных договоренностей. Если Розеттина покинет Антиимперскую Лигу, к которой, после поражения Строцци, ее подтолкнула безумная дерзость Синьории, она может быть уверена в милости императора и в серьезных территориальных приобретениях.
- Приятно это слышать, тем не менее, я должен быть уверен, что когда я начну свои действия, Его Императорское Величество меня не покинет. И что исполнит данные мне обещания…
- Мне позволили заверить особую милость к вашему семейству, достойный граф.
- А это означает?
- Поначалу вам следовало бы своими силами подчинить себе этот город.
- Это как раз сложным не будет. Народ ужасно возмущен бедностью и царящим беспорядком; он ожидает только лишь искры.
- И кто же ее высечет?
- Возможностей для этого немало, один идиот в подобной ситуации наделать больше вреда, чем пять манипул армии. Огонь в черни можно развести без труда, когда она высушена бедностью.
- Вы хотите вызвать бунт?
- Управляемый. Ведь перед лицом беспорядков и анархии аристократы и состоятельные люди обязательно обратятся ко мне за помощью, поскольку я один не впутан в предшествующие родовые междоусобицы, помимо того, у меня есть достаточно сил и средств, чтобы подавить движения. Моего сына, Дамиано, выберут на должность Великого Защитника. А потом…
- А если бунт не вспыхнет?
- В отношении этого можете быть спокойны, все уже готово, и наши враги сразу же очутятся в серьезных неприятностях, хотя так никогда и не догадаются, почему так…
Тут Орландо Мальфикано зашелся неприятным, старческим смешком.
- Когда это случится?
- В любой момент. Но я обязан иметь гарантии. Это низкая цена…
- У вас есть мое слово, Ваше Графское Сиятельство.
- Я желаю услышать его вслух!
- Митра. Наследуемая княжеская митра, на все время существование вашего рода…
Раздался вздох облегчения, голоса удалились, оставив меня в странном замешательстве мыслей. Я мало чего понимал из этой беседы, но из того, что понял, следовало, что отец моего приятеля только что продал свободу Розеттины.
Когда тебе шестнадцать-семнадцать лет, большую политику не замечаешь. Разве что та сама войдет в тою жизнь. Кризис Розеттины начался доброе столетие назад. Хотя сложно замечать перемены, когда те неспешны и со дня на день попросту не видимы. Хотя, если заглянуть в хроники да мемуары, люди вечно говорили о кризисе. Если верить запискам и жалобам стариков, молодежь становилась все хуже, нравы все более портились, ну а погода вообще не была такой, какой бывала…
Закат Розеттины был заметен уже с тех пор, когда открытие Нового Света перенесло взгляды и карманы всего человечества к Атлантике, а европейские витрины: Флоренция, Генуя, Венеция или же моя Розеттина неожиданно превратились в задние комнаты лавки. Великолепная победа под Лепанто вовсе не отвернула турецкой угрозы; в результате пиратства торговля замирала. А великие державы: Франция, Испания и Империя, вступившие теперь на полуостров, были словно те Божьи мельницы, в жерновах которых старые республики превращались в порошок. Республиканские правления чуть ли не на каждом шагу заменялись деспотиями, выплыли креатуры самого подлого масштаба, каждая из которых, начитавшись Макиавелли, видела себя новым Чезаре Борджиа. Ведь мало кто из таких имел отцом папу римского, а это было условием
Тем не менее, начиная с памятной засухи, многие знаки доказывали, что фортуна повернулась к Республике задом; на следующий год пришло страшное наводнение, после него – нашествие саранчи. Я помню такие дни, когда тучи насекомых полностью заслоняли небо. Зато зимой наступили небывалые морозы, так что дети могли кататься по льду лагуны. В свою очередь, как раз перед сбором урожая случился такой страшный голодомор, что в провинции бывали случаи людоедства, а матери, по причине отсутствия пищи, должны были убивать собственных детей. Саму Розеттину еще защищали запасы в амбарах и золото, за которое закупали зерно на Севере и по морям сплавляли его к нам. Но старые люди говорили: что идут, мол, последние дни, предсказанные святым Иоанном Евангелистом на острове Патмос, они запирались в церквях и, бормоча беззубыми челюстями литании и антифоны, выглядывали скорого пришествия Господа. Впрочем, множились знаки и на земле, и на небе, которые даже рационалиста Маркуса переполняли беспокойством. Статуя Марии Девы в соборе заплакала кровавыми слезами, и ничто не могло этих слез остановить; молния разбила памятник Джулиано Гранде, основателя города; на южном небе появилась огромная комета, с каждым днем становящаяся все больше, так что ночи стали походить на день. Мне рассказывали, что у жителей Сицилии и Пелопоннеса от ее жара кожа начала темнеть гораздо сильнее, чем до того. Так что в страшной тревоге ожидали удара этой звезды в землю, что и по правде могло бы привести к уничтожению человечества, по мнению одних – по причине перемещения всяческих вод, другими словами, речь шла о новом всемирном потопе; по мнению же других – по причине сожжения всего воздуха в ее огне, так что все попросту задохнутся. Многие развратные богачи распродавали свое имущество и отправлялись в глушь, чтобы жить там отшельником. Хотя иные, наоборот, желая перед концом света испытать всяческие утехи, предавались неумеренному извращенному разврату. Говорят, что на западе пару монастырей его обитатели превратили в дома разврата, чему я особо не верил, потому что, хотя о том и много говорилось, никто как-то не мог привести названий этих монастырей. А последней зимой стадо громадных дельфинов, прозванных ионами, в огромном количестве выбросилось на пески Лидо ди Сан Джорджио, где – несмотря на все уговоры и усилия монахов, сталкивающих их назад в воду – животные предпочли остаться на суше, где все и подохли.
Не удивительно, что все чаще случались голодные бунты. Простой народ роптал на богачейЮ и все вместе задумывались над способом умолить разгневанного Творца. Ожили давние конфликты различных партий.. Гуэрани искоса глядели на Пацци, Урбини – на Гривальди, а наемные убийцы Барцуолли убили сына Торрелли возле Соляных ворот в самую Страстную Пятницу. Ко всему еще появилась новая хворь, одни говорили, что вызванная интимными контактами, другие – будто бы разносящаяся даже через поцелуи. Трудно было в это поверить, поскольку дядя Бенедетто, который через какое-то время заболел ею и отдал Богу душу осенью, когда меня уже не было в Розеттине, давным-давно уже ни с кем не целовался, а телесные вожделения остались для него в далеком прошлом. У заболевших начиналась горячка, настолько ужасная, что из всех пор у них исходил кровавый пот, после чего они умирали, а те немногочисленные, которым удалось выжить, в основном, очень молодые люди, теряли зрение.
Так что нет ничего удивительного, что все, за исключением, возможно, только меня, поскольку я был занят поисками Беатриче, задавали себе вопрос: "Кто во всем этом виноват?". Сомнений не было у отца Филиппо, а еще больше – у Джузеппе, его молодого ученика, который только что прибыл из Испании.
- Все эти бедствия – кара за грехи наши!
Здесь следует поместить пару слов про Джузеппе ди Пьедимонте. Никогда мне не удалось углубиться в душу этого монаха. Чрезвычайно худой, с глазами, горящими словно два вулканических кратера, казалось, он совершенно был лишен искушений и чувств, представляя собой людское воплощение архангела. В иное время предупредительно вежливый и чрезвычайно скромный, в выгоревшей, заплатанной сутане, стоя на амвоне, он преображался в пророка родом, скорее, из Ветхого, чем Нового Завета. Было нечто в его взгляде и в голосе, что лишало тебя воли, вызывая в аудитории напряженность, возбуждение, что заставляло слушать его и соглашаться с тем, что монах говорил. Лично меня он раздражал, но вот находящимся в состоянии фрустрации горожанам он казался воскрешенным Савонаролой.
- Жители Розеттины! – вопил он. – Сатана со своими отрядами приближается! Испорченность достигает дна, но кара будет неизбежной и чудовищной. Город вскоре истечет кровью, женщин отберут от их мужей, а все девицы будут изнасилованы. Все святилища рухнут, не останется камня на камне от дворцов ваших, в которых дикий зверь устроит берлогу свою!
И горожане, побледневшие, перепуганные, слушали его. И я сред них.
Сравнивая Джузеппе с Савонаролой, биографию которого я прочитал впоследствии, я заметил знаменательное различие между ними. Наш монах не призывал к отречению от богатств, не настаивал на строительстве Царства Божия на земле. После пережитого в ужасном XVI столетии иллюзий в отношении к эффективности подобного рода призывов сомнений у меня не было. Зато Джузеппе призывал к бдительности и к крестовому походу против врагов – как видимых, так и невидимых. А среди видимых противников были: еретики, художники, колдуньи и евреи.
Помню ужин в Высоком Доме, когда началась касающаяся монаха дискуссия между доном Филиппо, дядюшкой Бенни, капитаном Массимо, Маркусом ван Тарном и доктором Гаспари, который пришел обследовать Джованнину и остался на ужин. Маркус спрашивал у иезуита:
- А не опасаетесь ли вы того, что колесо страхов и подозрений, запущенное в движение этим монашком, вы уже не будете в состоянии остановить?
- Господь Небесный говорит через уста Джузеппе, - ответил мой "отец-отче". – Он пробуждает нас и призывает опомниться, представляя громаду наших грехов и невыносимую легкость бытия.
- Но ведь этот монах играет с огнем, - поддержал ван Тарна Гаспери. – Вчера в своей проповеди он нападал на Вавилон, говоря об очаге беззакония и жажды власти… Одни видели в этом наступление на Синьорию, но другие понимают, что он имеет в виду всяческую власть: императора, папы римского…
- В то время, когда судно нашей отчизны постепенно идет ко дну, - вздохнул Бенедетто, - необходим кто-то, кто спасет его, и если Господь посылает нам такого человека…
- Только ведь горе будет всем, если безумие опередит рассудок, - отозвался Массимо.
- Нет безумия в случае человека Божия.
Точно так же, как и у нас за столом, так и во всем городе царило огромное возмущение, тем временем же, тридцатого апреля, утром, Лодовико, я и слуга по имени Рикардо, ничего никому не говоря, покинули Розеттину, направляясь в сторону темнеющего горного массива, у подножия которого располагалась Монтана Росса.
7. Ночь дьявола, дни сатаны
Проклятое любопытство. Иногда я подозреваю, что оно у меня сильнее инстинкта самосохранения. Сегодня мне кажется, что без него я мог бы прожить спокойную жизнь в качестве не последнего живописца, преподавателя или даже священника… Тогда почему оно вечно заставляло меня гоняться за неведомым, закрытым, опасным?
До Монтана Росса мы добрались на закате, еще до того, как пурпурные рефлексы охватили западную часть небосклона. Лошадей и слугу мы оставили в миле от развалин. Я повел молодого графа по известной мне тропке, окружавшей пруд и вытоптанной, наверняка, спешащими на водопой сернами и муфлонами. На всякий случай Лодовико захватил с собой два кавалерийских пистолета, я же – чтобы спастись от дьявольских искушений, небольшой крест, принадлежавший когда-то моей матери-покойнице. Мы пробежали через оливковую рощу – тихую и сонную – не встречая ни пастуха, ни пасущей гусей девчонки.
Добравшись до места, мы спрятались в густо обросшем кустами гроте, сформированном из завалившихся стен восточной части виллы. До священного пруда тут было раз плюнуть.
- Здесь, синьор, мы можем подождать.
- Ты командуешь, - усмехнулся Лодовико.
До полуночи была куча времени, поэтому ожидание мы сокращали, играя в кости (я выиграл!) и попивая вино из баклажки. А потом меня сморил сон.
Разбудила нас музыка флейт и удары барабана. На сей раз никто не пел. Высунув головы, мы увидали священный круг, залитый лунным светом. Вокруг источника ритмично, словно собственные тени, плясали фигуры в масках: птиц, животных, змей. Танцующих, судя по движениям, было более двух десятков человек разного пола. Я бы сказал, в Монтана Росса вступил карнавал. Но Аурелии я нигде не мог заметить… Зато когда музыка достигла крещендо, из пруда, с плеском, появилась Беатриче, нагая и прекрасная как и когда-то. Все ей кланялись, целовали в зад и в естество, как на шабашах привыкли почитать сатана и его представителей.
- Вот если бы у меня имелась какая-нибудь маска, я обязательно спустился бы туда, - шепнул мне в самое ухо Лодовико. Дыхание у него было горячим, глаза горели, словно у молодого волка.
- Они могут быть опасны, граф. Если бы они тебя распознали…
- Обожаю опасность!
Музыка усилилась, ритм подвергся ускорению, флейты совершали шумные тремоло, как вдруг Беатриче выбралась из круга обращенных к ней рук и вскочила на поваленную колонну.
- Эуохе! – приказывающим тоном воскликнула она.
- Эуохе! – ответили ей участники церемонии.
И они начали сбрасывать с себя одежды, быстро, словно фасоль чистили.
-
И тут одежды посыпались, словно снег, обнаженные фигуры стали кружить возле пруда. Там были мужчины, но и множество женщин с замечательными формами. И вот тут я подумал, что это не живущие поблизости крестьяне собрались ради древнего обряда. Совсем наоборот, судя по украшениям, поблескивающим на обнаженных телах, это элита Розеттины встретилась на порочной оргии.
Поделиться книгой: