«Итак, она звалась Татьяной!» — сарказм моих мыслей был весьма горек.

Еще бы мне бы не знать.

— Последнее время мы не встречались с вашим сыном, поэтому я ничего не могу сказать о Татьяне.

— Денис познакомил нас около месяца назад. Как-то он пригласил ее к нам на ужин. Очень красивая девушка, работает референтом. Мне показалось, что Денис немного нервничал, но за столом мы разговорились и сидели почти до полуночи. А потом он поехал ее провожать.

«Меня он на ужин к маме не приглашал!» — я почувствовала болезненный укол самолюбия. Да что теперь делить, все уже в прошлом.

— А что вас так встревожило?

— Три дня назад я вернулась домой с вечерних курсов по ивриту, Дениса не было, а на столе лежала записка, — Элеонора протянула мне листок из записной книжки. На нем бегущим почерком было написано: «Мамочка, мне нужно срочно уехать с Татьяной на пару дней. Я позвоню. Не волнуйся, ничего страшного, в понедельник вернусь. Целую, Денис.»

— Сначала я не волновалась, — продолжала Элеонора. — Он часто задерживался допоздна, иногда ночевал у нее. Но я всегда знала, где он! Каждую минуту. Он очень ответственный сын, я его таким воспитала, а сейчас у меня нет никакого понятия, где он. Он ни разу не позвонил за три дня! Сотовый телефон он отключил, а номера Татьяны я не знаю. И потом, эти слова «ничего страшного…» Я схожу с ума от волнения! Как он мог так поступить? Только бы с ним ничего не случилось!

— Вы обращались в полицию? — спросила я.

— Только что оттуда. Они сказали, что он взрослый, уехал с девушкой, оставил записку, и нет никакой надобности во вмешательстве полиции. Но я же знаю, что это не так!

— Простите, Элеонора, мне неудобно об этом говорить, но если Денис так увлечен Татьяной, он просто позабыл обо всем на свете.

— Этого не может быть никогда! — сказала она твердо — Вами он тоже был увлечен, однако никогда не забывал мне звонить.

Меня слегка покоробило это «был», я снова увидела перед собой прежнюю мадам Геллер, а не обеспокоенную исчезновением сына мать.

— Действительно, — пересилила я себя, — все это внушает беспокойство, но чем я-то могу помочь?

— Мне просто больше не к кому обратиться, — умоляюще сказала Элеонора. — У вас же есть какие-то связи в полиции.

— Честно говоря, мне совсем не улыбается влезать в его отношения с этой Татьяной. Он может подумать, что я за ним бегаю, слежу, а это последнее, чего бы мне хотелось. Максимум, что в моих силах — позвонить и попробовать что-нибудь выяснить. Но мои возможности очень ограничены и будет лучше, если вы завтра снова обратитесь в полицию. И еще, если можно, оставьте мне записку Дениса.

— Спасибо вам большое, — она поднялась с кресла, протянула мне листок и, опять прижав к лицу носовой платок, вышла из кабинета.

Я осталась наедине со своими мыслями. Конечно, при Элеоноре я старалась держаться холодно, делая вид, что мои отношения с Денисом — далекое прошлое. На самом деле мысль, что с ним может произойти что-то ужасное, да еще по вине этой блондинки, заставляла сердце сжиматься от страха. Я, конечно же, поеду к Борштейну, тем более, что встреча уже назначена. Начну с одного, а перейду на другое. Убью двух зайцев одним выстрелом.

* * *

Я ехала домой, душа была полна… Меня обуревали противоречивые чувства. Мой любимый едкий старик Ларошфуко говаривал: «От любви полнее излечивается тот, кто излечивается первым.» В нашей с Денисом короткой истории любви, увы, первым вылечился он. Ничего не поделаешь, молодая московская блондинка перешла мне дорогу, а я не из тех, которые борются за мужчин. Я для этого слишком ленивая. Я Телец по гороскопу, и мне жутко нравится ответ старого быка молодому из известного анекдота: «А сейчас мы спустимся с горы и перетрахаем все стадо». Это типичный характер Тельцов не суетиться, а упорно делать свое дело. Вот я его и сделаю — постараюсь найти Дениса, а молодых бычков на мой век хватит.

Припарковав машину на моем постоянном месте — напротив окна на кухне, я открыла сумку, чтобы достать ключи. Подняв глаза, я вдруг обнаружила своего бывшего мужа Бориса, сидящего на скамейке возле подъезда. «Да что они все сегодня, сговорились что ли?» — пронеслось у меня в голове. Хотя кто это все? Мать бывшего любовника и бывший муж. Не густо.

Борис родом из Баку. В семье грузинских евреев росли трое парней, Левик, Семик и Борик, все как на подбор с орлиными носами, кудрявые брюнеты. Нет, здесь я не точна — кудрявились у них в основном волосы на груди и икроножных мышцах, а вот на голове волос было маловато, все они склонны к ранним залысинам. Я их, честно говоря, путала. Втроем братья Каганошвили производили очень яркое впечатление. Если нарядить их в атласные рубашки и жилетки, в уши — по серьге, в руки дать двоим по гитаре, а третьему скрипку, то были бы они вылитые цыганское трио «Ромэн». Мне нравятся такие мужчины. Мой киношный идеал — Джефф Гольдблюм с ярко выраженными семитскими глазами. И еще Давид Копперфильд, тоже из наших.

Левик приехал в Ленинград после армии, здесь женился и прописался у жены в большой и шумной коммунальной квартире. За ним потянулись и братья. Борис был младшим, атлетически сложенным, и если бы не рост (я была на пару сантиметров выше его), то нужно было очень постараться, чтобы найти в нем внешние недостатки. Борис упорно занимался боевыми искусствами, и я не уставала глядеть на него, когда он показывал мне позу богомола или кошачью лапу.

Мы познакомились в буфете «Эрмитажа». Обычно питерцы редко бывают в музеях — мы здесь родились и вдоволь находились сюда во время учебы в школе. Но меня заинтересовала выставка театрального костюма, которая перекочевала к нам из Москвы, с Крымского вала. Насмотревшись на бальные платья Наташи Ростовой и декоративное тряпье монахов из фильма по Стругацким «Трудно быть богом», я почувствовала, что проголодалась, и спустилась в буфет. Взяв две половинки крутого яйца с горкой красной икры на каждой, кусочек сыра и плюшку, я поискала глазами свободное место и наткнулась на интересного молодого человека, сидевшего в одиночестве.

— Вы позволите? — спросила я его.

— Да, пожалуйста, — ответил он, делая мне приглашающий жест.

Я начала есть.

Молодой человек внимательно изучал меня некоторое время, потом неожиданно сказал:

— Я вижу, вы разбираетесь в индийских чакрах.

Дело в том, что на мне был надет свитер, который я связала себе сама. Свитер был из гладкой белой шерсти, и только спереди, с левой стороны, я вышила в столбик по всей длине шесть букв санскрита, соответствующие шести чакрам на теле человека. Первая буква была в точности похожа на заглавную «З» и поэтому все, кто меня видел в этом свитере, начинали читать и спотыкались на втором иероглифе. Мне уже надоело отвечать на вопрос о том, что это такое написано, и я всем говорила, что это мое имя на санскрите. Поэтому я мило улыбнулась молодому человеку, сидевшему напротив меня. Мы, естественно, разговорились и вышли из буфета вместе.

С тех пор мы не расставались. Я влюбилась в Бориса до потери пульса. Он познакомил меня с братьями, те сразу стали называть меня джаной, выговаривая первые буквы как английскую «джей». Джана на языке многих кавказских народов означает «дорогая», и мне было очень приятно такое отношение. Борис называл меня зайкой (еще до Киркорова), хотя я была худенькой и черненькой. Борис работал на заводе, в инструментальном цехе, но ко мне приходил всегда чистенький и одетый с иголочки. Я еще училась в университете, когда мы поженились. Мои родители были совсем не против того, чтобы он поселился у нас, в большой четырехкомнатной квартире. Мы съездили в Баку, к нему домой. Родители Бориса, осматривая восторженно мой округлившийся живот, не давали мне ступить шагу и закармливали восточными блюдами. Несмотря на токсикоз, я все ела с аппетитом, купалась в теплом Каспийском море и с удовольствием гуляла по бульвару — бакинской набережной, огибавшей бухту. Я до сих пор уверена, что Хайфа здорово похожа на Баку, а здешние евреи просто близкие родственники тамошних. Наверное, климат и близость моря формируют характер, и я поняла наконец после знакомства с Борисом, почему я с трудом выносила своих бывших поклонников — белесых мальчиков с вялыми эмоциями. Не зря же я унаследовала от прабабки-гречанки иссиня черные волосы. Наверное, она передала мне и свою страсть к знойным мужчинам.

В восемьдесят девятом году всех охватило безумие — надо ехать. Куда, зачем? Мои родители отказались наотрез. Отец — фанатик русской культуры, он не мог представить себе жизни без окружавших его памятников старины. А мама делала все, что он говорил — в семье царил домострой. Дашка подросла и собиралась в школу. Она уже неплохо читала и писала, и мы решили ехать, чтобы она пошла в Израиле в первый класс.

Я даже сейчас с дрожью вспоминаю, как толпы отъезжающих штурмовали ОВИРы. Еще не было прямых рейсов в Израиль, и мы добирались до Москвы, потом поездом до Будапешта, а оттуда до Тель-Авива самолетом венгерской авиакомпании «Малев».

Первые два года все было нормально. Мы работали, Дашка училась в третьем классе — она за несколько месяцев перескочила через класс, быстро выучив иврит. Мы уже присматривали квартиру в Ашкелоне, когда мой благоверный начал худеть. Он отказывался от еды, ходил бледный, в постели его не тянуло на подвиги, и я начала беспокоиться — не заболел ли он. От моих расспросов он только отмахивался, а стоило мне выйти за дверь хватался за телефон.

Однажды, когда его не было дома, раздался звонок.

— Здравствуйте, — сказал незнакомый голос, — я говорю с Валерией?

— Да. А кто вы?

— Меня зовут Андрей. Я муж Эллы.

— Какой Эллы? Я ничего не понимаю.

— Дело в том, что моя жена изменяет мне с вашим мужем.

Римляне говорили, что сильные в гневе краснеют. Если бы на меня кто-нибудь посмотрел в этот момент, то увидел бы налитую кровью физиономию.

— А при чем тут я? — как можно спокойнее ответила я.

— Вы меня не поняли? — удивился он.

— Я вас поняла прекрасно. Вы сказали, что ваша супруга изменяет ВАМ. Вот и разбирайтесь с ней сами. А мне мой муж не изменяет. У него горячий темперамент, и таких эпизодов, как она, у него будет еще много.

— Как вы можете так говорить?

— Вам не понять кавказскую ментальность. Я родила ему ребенка. Это святое. Значит, я всегда буду ему роднее всех пустых увлечений. Пусть она ему сначала родит, тогда поговорим. Всего хорошего.

Я положила трубку. Потом машинально, ничего не чувствуя, словно отмороженная, я достала с антресолей огромный баул, с которым мы приехали в Израиль, и стала кидать туда все его вещи. Увенчав это монументальное сооружение коробкой с противогазом, я выставила баул за дверь и принялась дожидаться изменника. Когда Борис вошел в дом, то по его лицу я поняла, что он только и ждал минуты, когда мне все станет известно.

— Что это, Лерочка? — спросил Борис.

— Это твои вещи, дорогой. Звонил муж твоей любовницы. Спрашивал, что делать.

— Вот кретин! — в сердцах ругнулся Борис.

— Я ему и предложила не вмешивать меня в ваш любовный треугольник. Разбирайтесь сами.

Может быть, Борис не ожидал от меня такой реакции, но он вдруг стал похож на шарик, из которого выпустили воздух.

— Я люблю ее, — он понурил голову.

— Ну и прекрасно! Ты тоже хочешь спросить меня, что делать?

— У меня никогда не было такого в жизни.

«Ага, — подумала я, — значит, правы были те, кто уверял меня, что он женился на мне из-за ленинградской прописки. Нет, я просто не могу предположить о себе такое. Я же умница и красавица. Прописка — фи, это для меня слишком низко. Тем более, что прописка улетучилась, как дым отечества, и мы сейчас не в переименованном Ленинграде, а на Земле Обетованной». Но вслух произнесла:

— Когда ты сказал, что любишь меня, ты пришел жить в мой дом. Сейчас ты любишь другую, и я не понимаю, что ты до сих пор здесь делаешь? Я предлагаю тебе взять этот баул и идти к ней. Слава Богу, в Израиле нет недостатка в жилье на съем.

И я удалилась в спальню. Борис остался ночевать в салоне. Через пару дней он перебрался на другую квартиру.

В сущности, я была довольно либеральной женой. Если бы мой супруг погуливал от меня, и я бы об этом ничего не знала, может быть, все было бы в порядке. Кому мешают темпераментные мужья, которые уважают душевное равновесие своих жен, не сходят с ума от любви, не тратят на любовниц деньги и не приносят заразу на кончике хвоста? Но у многих просто не хватает такта. Если ты развлекаешься на стороне, то уж не огорчай свою дражайшую половину. Помни, что возвращаться к довольной, ничего не подозревающей женушке всегда приятнее, чем к высушенной ревностью мегере. Да, в семейных отношениях я не максималистка, так как (тут я развожу руками) идеальные супруги попадаются, как выигрыши в Лото — один на восемь миллионов.

Через месяц я получила повестку в раввинатский суд. Купив по такому случаю соломенную шляпку (замужняя женщина не должна ходить с непокрытой головой), мы с Борисом предстали под строгие взоры седовласых старцев. Я ощущала себя как в этнографической экспедиции, участвующей в старинных обрядах.

Один из старцев обратился к нам:

— Где вы регистрировали брак, в ЗАГСе?

Несмотря на то, что он произнес фразу на иврите, «ЗАГС» он выговорил практически без акцента. Видимо, столько выходцев из бывшего Союза прошли через раввинат, что это слово прочно вошло здесь в обиход.

— Да, — кивнули мы оба.

— Хупу делали? — спросил второй.

— Нет, — также дружно отрицали мы.

Какая такая хупа, мы даже не знали в Питере о том, что существует такой обряд еврейского бракосочетания. И не пошла бы я туда никогда. Бабуля моя была убежденной комсомолкой тридцатых годов. Родители — рафинированные интеллигенты с партбилетами.

— У вас нелады в семье, потому что вы не были под хупой! глубокомысленно изрек третий старец. — Давайте мы вас поженим, поведем под хупу, вот у вас и наладятся отношения в семье.

А я-то думала, что нас разводить будут!

— Нет, спасибо, нам в другую сторону, — вежливо отказались мы.

— Как хотите, — разочаровались они. — Только здесь мы вас разводить не будем, у нас очередь большая. Если согласны, мы вас вызовем в центральный раввинат в Иерусалиме.

«А, — подумала я, — видно у них по хупам недовыполнение плана. А в центре выше пропускная способность». Переведя слова старцев в знакомые понятия, мне легче стало разбираться в этом сюрреалистическом действии.

— Хорошо, в Иерусалиме, так в Иерусалиме, — согласились мы.

— Пусть каждый из вас приведет свидетеля, удостоверяющего вашу совместную жизнь с самого начала, — заключили старцы, и мы вышли из зала суда.

У меня тут же начались проблемы. Если я и знала кого-нибудь, кто мог бы подтвердить мою петербургскую семейную жизнь, то эти люди жили далеко и были мне просто знакомыми, даже не близкими. Что же делать? И я обратилась к своему соседу, веселому старику дяде Изе. Дядя Изя был родом из Баку и краем уха слышал о Бориных родителях. Но познакомились мы с ним здесь, в Израиле, когда оказались на съемных квартирах в одном подъезде. Я попросила его быть моим свидетелем.

— Но, Лерочка, я же не был знаком с тобой там, в Союзе, — пытался возразить он.

— Дядя Изя, миленький, ну пожалуйста, у меня ведь нет здесь знакомых, а нужен видный, представительный мужчина, — я льстила напропалую. — Вам только нужно будет сказать, что мы жили вместе в Питере и в Баку. А мы жили — вот результат, — я показала рукой на Дашку. И еще скажете, как зовут моего папу. Его зовут Павел.

— Лерочка, но я не знаком с твоим папой.

— Вы только скажете, что его зовут Павел, и все. Я не заставляю вас врать. Просто помогите мне. Вы же бакинец и хорошо относитесь к Борику. Я оплачу бензин до Иерусалима и обратно, — я привела последний, убойный аргумент.

Дядя Изя согласился. Не знаю, что на него повлияло больше всего, но факт остается фактом — когда пришла повестка в центральный раввинат, я надела вновь свою соломенную шляпку, длинную бесформенную юбку, и мы с дядей Изей отправились в суд.

Обычно в любом присутственном месте по длинным коридорам снуют секретарши, строгие мужчины в галстуках заседают в кабинетах, слышен гул публики и стрекотание факсов и принтеров. Что касается шума — то он был вполне обычным, а вот секретарш и клерков заменяли бородатые мужчины с пейсами, все как на подбор в черных одеяниях. Многие были в очках. Различались они только цветом бород — у некоторых бороды были рыжими.

Мы с дядей Изей, надевшим по такому поводу шелковую ермолку, озирались по сторонам, пытаясь отыскать комнату номер 212, указанную в моей повестке. Наконец нашли и постучали.

— Войдите, — услышали мы из-за двери.

Мы вошли в самый обычный кабинет со столами, выставленными буквой «т». Дядя Изя по советской привычке хотел было стянуть ермолку с головы, входя в помещение, но я схватила его за руку. Во главе стола сидел благообразный раввин, а напротив него — посетитель, у которого на голову была надета маленькая шапочка, сделанная наспех из картона, скрепленного обыкновенными канцелярскими скрепками. Вид у посетителя был самый что ни на есть комический. Он обернулся, и я с удивлением признала собственного мужа.

Раввин предложил сесть и звучным голосом спросил меня:

— Как тебя зовут, женщина?

— Валерия.

Он обратился к Борису:

— Называешь ли ты ее какими-нибудь другими именами?

— Да, — совершенно серьезно ответил он, — иногда я зову ее зайкой.

— А ты как называешь его? — он ткнул пальцем в направлении Бориса.

— Борик, — ответила я.

— Как же так? — удивился раввин и повернулся к мужу. — Ты сказал мне, что тебя зовут Борис!

Мы все, включая дядю Изю, принялись наперебой объяснять, что это одно и то же. Тут дверь открылась и вошел опоздавший Левик, брат моего мужа. Раввин взялся за него:

— Как зовут его отца? — он снова указал на Бориса.

— Яша, — сказал мужнин свидетель.

Раввин посмотрел на моего мужа с нескрываемым подозрением:

— Ты сказал, что его зовут Яков! — в его голосе слышался упрек.

Мы снова, включая уже Левика, стали объяснять, перебивая друг друга.

— Хватит! — прекратил он наш гвалт и обратился ко мне: