Том 1. Часть 1. Киевский период

В Игоревом договоре встречаем новую и важную статью о Корсунской области и Черных Болгарах. Русский князь обязывается не нападать на Корсунь и другие греческие города в Тавриде и не только не воевать их самому, но и не пускать на них Черных Болгар. Черными, как известно, назывались те Болгаре, которые оставались еще в стране, откуда вышли Болгаре Дунайские, т. е. на нижней Кубани и в восточной части Крыма. Олегов договор еще не упоминает о Черных Болгарах и Корсунской стране; хотя Руссы по всем признакам уже в то время владели берегами Киммерийского Боспора, где занимали города Корчев и Тмутаракань. Очевидно, предприимчивый Игорь успел распространить русское господство в этом краю и подчинить себе почти всех Таврических Болгар; после чего Руссы угрожали уже самому Корсуню и соседним греческим городам. Кроме того, Русь по этому договору обязывалась не обижать тех Корсунских Греков, которые приходили в Днепровское устье для рыбной ловли; а сама она не должна зимовать в этих местах, но с наступлением осени возвращаться домой. Очевидно, около Днепровского лимана в те времена еще существовали остатки греческих поселений.

Другое весьма важное свидетельство Игорева договора, которого нет в Олеговом, это указание на крещеную Русь. Так, в случае бегства раба от Русских к Грекам, он должен быть выдан назад владельцу. Если же он не отыщется, то Русские, как христиане, так и некрещеные, должны дать присягу, каждый по своей вере в том, что раб действительно убежал к Грекам, и тогда за каждого раба владелец получает условленную плату, т. е. по две паволоки. Наконец самый договор, по условию, должен быть подтвержден присягою как со стороны Греков, так и Русских.

По заключении мира цари греческие присягнули в присутствии русских послов; а потом послы греческие прибыли в Киев, чтобы свидетельствовать присягу Игоря, его бояр и дружины. Для этого князь с языческою Русью взошел на холм, где стоял идол Перуна. Здесь она положила свои щиты, мечи, золотые обручи (шейные), и по обычаю своему произносила следующую клятву: «Если помыслим разрушить мир с Греками, то да не имеем помощи от бога нашего Перуна, да не ущитимся щитами нашими, да будем посечены собственными мечами или погибнем от стрел и от иного оружия своего и да будем рабами в сем веке и в будущем». А крещеная Русь присягала в соборном храме Илии над честным крестом; она клялась, что в случае нарушения мира пусть получит возмездие от Бога Вседержителя и осуждена будет на погибель в сем веке и в будущем.

Мирный договор заключался на вечные времена или, как выражается грамота, «доколе сияет солнце и стоит мир». После того Игорь одарил греческих послов чем был богат, т. е. мехами, невольниками, воском, и отпустил их. А греческие цари дарили русских послов, конечно, золотыми деньгами, дорогими паволоками и прочими произведениями византийской промышленности. Свидетельству Игорева договора о том, что значительная часть Руси была уже крещена, совершенно соответствует свидетельство Константина Багрянородного. В своем сочинении «Об обрядах Византийского двора» он описывает торжественный прием послов эмира Тарсийского и говорит, что в числе наемной дворцовой стражи при этом находились крещеные Руссы, которые были вооружены щитами и мечами и держали в руках знамена.

Договор Игорев, так же как и Олегов, сохранил нам имена русских послов, которые на этот раз были довольно многочисленны. Главою посольства был Ивор, представитель великого князя Игоря. Затем встречаем особых послов: от Игорева сына Святослава (Вуефаст), от супруги Игоря Ольги (Искусеви), от племянника Игорева, также Игоря (Слуды), от другого его племянника Акуна (Прастен). Кроме Ольги, видим послов и от других княгинь, вероятно, родственниц Игоревых, именно от Предславы (Каницар) и Сфандры, жены какого-то Улеба (Шихберн). Затем идут послы от других князей и знатных людей русских: Владислава, Турда, Фаста, Свирька, Войка, Аминода, Берга и пр. В числе послов встречаются и некоторые гости, или купцы (Адун, Ингивлад, Гомол, Моны, Гунастр, Алдан и пр.), как представители от «всех людей Русской земли», а в особенности, конечно, от русских торговцев, для которых главным образом и был важен заключенный договор. Последним упоминается «бирич» Синько.

Договоры Олега и Игоря заставляют нас предполагать, что в Русской земле уже в те времена господствовало деление на уделы между членами княжеского рода и что князья русские подчинялись старшему из них, сидевшему на Киевском столе. Впрочем, в числе этих князей, может быть, встречаются и такие, которые не принадлежали собственно к роду Киевского великого князя, а были потомки местных родов, признававшие над собою его верховенство. В таком случае у киевских князей, конечно, существовало стремление при первом удобном случае посадить на месте этих вассальных владетелей кого-либо из своих родичей: в чем главным образом и состояло объединение Славянорусской земли. Уделы давались не только князьям, но и княгиням. Так, по словам летописи нашей, супруга Игоря Ольга получила себе в удел Вышгород, расположенный верстах в двенадцати выше Киева на правом возвышенном берегу Днепра.

Те же договоры указывают и на тесную связь русского князя с его дружиною. Между тем как с греческой стороны присягают одни цари, облеченные неограниченною властию, с русской стороны вместе с князем присягают и его мужи, т. е. его «дружина». Очевидно, без нее князь не может делать никакого важного дела, не может принять на себя никакого обязательства, касающегося целой Русской земли. Рядом с дружиною мы видим в Игоревом договоре и земское начало: в заключении мира участвуют и купцы, хотя ясной границы между военным и торговым сословием в то время не существовало; торговцы при случае обращались в воинов, и наоборот; однако означенные купцы, отправленные из разных городов русских, все-таки могут считаться представителями уже более земского, нежели дружинного начала.

Обязанности подчиненных племен Киевскому князю, конечно, выражались данью, которую они ему платили; князь за то давал им суд и расправу и защищал от нападения соседних народов. Эти взаимные отношения представляли первобытный вид того государственного порядка, который развивался впоследствии на Русской земле. По словам Константина Багрянородного (Об управ, империи), с наступлением зимы в ноябре месяце князья русские, в сопровождении своих дружин, отправлялись из Киева в земли Древлян, Дреговичей, Кривичей, Северян, Угличей и прочих подвластных Славян. Там они проводили зиму, собирая дани, творя суд и расправу мужду жителями. Это пребывание их называлось тогда полюдьем. В апреле месяце, когда Днепр освобождался ото льда и плавание становилось свободным, русские дружинники спускали свои ладьи, нагруженные разными произведениями областей, по Припяти, Днепру и Десне в Киев, и здесь приготовляли судовой караван для отправки в Византию. Кроме названных Константином племен, обитавших по обе стороны верхнего и среднего Днепра, владения Руси при Игоре простирались с одной стороны на юго-восток до Кавказа и Таврических гор, на что указывает статья его договора относительно Корсуня и Черных Болгар, а с другой — они достигали на севере до берегов Волхова, о чем свидетельствует Константин, говоря, что при жизни Игоря в Новгороде княжил сын его Святослав; ясно, что этот город он получил себе в удел от отца.

Во время одного из упомянутых выше полюдий погиб знаменитый Игорь. По словам русской летописи, этот смелый, предприимчивый князь сделал оплошность. Пребывая в земле Древлян на Волыни, он отправил в Киев большую часть своей дружины с собранной данью; а сам остался с небольшим числом людей и продолжал производить поборы, не обращая внимания на враждебное расположение туземцев. Тогда жители города Коростеня собрались под начальством своего князя Мала, напали на Игоря и убили его. А один византийский историк (Лев Диакон) сообщает, что Древляне варварски умертвили великого князя: они привязали его к верхушкам двух нагнутых друг к другу деревьев, а потом пустили их, и он был разорван[5].

Возмущение Древлян не могло остаться безнаказанным со стороны могущественного племени Руссов; а убиение великого князя требовало кровной мести со стороны его родственников. Летописец украшает эту месть баснословными сказаниями. Но достоверно то, что сын и преемник Игоря на Киевском столе Святослав вместе с своей матерью Ольгой усмирил Древлян, взял и сжег город Коростень, главное гнездо возмущения: часть его населения по обычаю того времени была обращена в рабство и разделена между князем и его дружиною. Жители Коростеня были обложены еще более тяжкими поборами, чем прежде. Две трети этих поборов определены на Киев, т. е. великому князю и его мужам; а одна треть на Вышгород, т. е. матери Святослава и ее дружине; ибо княгини русские также имели свои дружины. После усмирения Древлян отправлена была тризна по Игорю на самой его могиле. Если погребение знатного Русина сопровождалось такими обрядами, какие описал Ибн Фадлан, то понятно, какою торжественностию и пышностию обставлялась тризна по великому князю. На могилу Игоря прибыла вся дружина Святослава и его матери; местные жители должны были наварить потребное количество крепкого меду. Многие пленные Древляне принесены были в жертву богам и погребены вокруг Игоревой могилы; а над нею насыпан обширный курган. Затем совершились поминальное торжество и воинственные игры в честь покойного согласное обычаями и обрядами языческой Руси.

Вдова Игоря Ольга является первою крещеною княгинею на Руси. Ее муж при всей своей воинственности, очевидно, отличался веротерпимостью, и вера христианская при нем сделала большие успехи в среде Русского племени. Да иначе не могло и быть при деятельных, постоянных сношениях с Византией, которая всегда усердно заботилась о проповеди между народами Кавказскими, Черноморскими и другими, соседними с империей. Кроме религиозного усердия, одушевлявшего греческих проповедников, христианство служило наилучшим средством смягчить нравы варварских народов, ослабить их опустошительные набеги на греческие области и еще крепче подчинить их греческому влиянию.

Греки не упускали удобного случая действовать на воображение язычников красотою храмов и дворцов, великолепием богослужения и другими сторонами своей богатой гражданственности. Так, они любили показывать послам варварских князей замечательные здания своей столицы, особенно большой императорский дворец с его роскошными залами и галереями и чудный храм св. Софии, блиставший своими разноцветными мозаиками. Многие из тех Руссов, которые приезжали в Константинополь по торговым делам или служили в императорских войсках, конечно, поддавались обаянию христианства и греческой образованности и принимали крещение; а, воротясь в отечество, убеждали к тому же и своих близких. Рассказы послов и гостей о богатствах и чудесах греческой столицы и подарки, привозимые оттуда, в свою очередь вызывали и в других стремление побывать в этом чудном городе. Между варварскими вождями уже издавна встречаются примеры таких князей, которые для принятия крещения отправлялись в Царьград, и здесь сам император был их восприемником; а высшие греческие сановники воспринимали бояр и их жен. Богато оделенные подарками, а иногда и титулом патриция, ново-крещенные князья возвращались в свою землю и ревностно принимались за распространение и утверждение новой религии. Таково, например, было крещение двух болгарских князей, приходивших из Тавриды в Царьград, одного при Юстиниане I, другого при Ираклии; первый из них за свою ревность к христианству был убит возмутившимися язычниками. Распространение новой религии усилилось между Руссами в особенности с тех пор, как они утвердились в земле Таврических, или Черных, Болгар, часть которых, живя в соседстве с Корсунем, уже давно исповедовала греческую веру.

Была ли Ольга окрещена уже в Киеве и отправилась в Константинополь собственно поклониться цареградским святыням, получить благословение от патриарха и знаки внимания от императоров Константина и его сына Романа, или она, подобно упомянутым князьям Черных Болгар, желала принять крещение из рук самого патриарха и иметь своим восприемником императора, — в точности неизвестно. Первое предположение вероятнее, и тем более, что в числе ее спутников мы находим священника Григория. Как бы то ни было, в 957 г. Ольга совершила на кораблях путешествие в Константинополь; ее сопровождала большая свита, в числе которой находились послы от Киевского и других русских князей.

Когда русская княгиня вступила в Золотой Рог, то ее, по-видимому, подвергли всем обычным порядкам, существовавшим в Византии для кораблей, приходивших из Руси, т. е. свидетельству княжеских грамот и печатей, переписке людей, груза и т. п., и только по выполнении всех правил позволили ей сойти на берег. Вообще Ольге пришлось долго ждать, прежде чем она была допущена к императорскому двору. Константин VII Багрянородный известен своею склонностию к мирной семейной жизни и к занятиям книжным. Он известен также своими стараниями соблюдать во всей точности многочисленные обряды, которыми отличался двор Восточной Римской империи и которые почитались необходимою принадлежностию императорского величия. Он написал даже особое большое сочинение «Об обрядах Византийского двора». В этом Обряднике Константин следующим образом описывает торжественный прием русской княгини Ольги.

Сентября 9, в среду, княгиня прибыла во дворец; за нею следовали сопровождавшие ее родственницы, знатные русские боярыни, послы русских князей, ее собственные мужи и русские гости. Княгиню остановили на том месте, где логофет (канцлер) обыкновенно вопрошает иностранных послов, допущенных к императорскому приему. Здесь она удостоилась видеть самого императора, восседавшего на троне и окруженного придворными чинами. Затем длинным рядом великолепных покоев провели ее в портик той части дворца, который назывался Августеон, где она могла присесть на несколько минут. После того ее ввели в так наз. Юстинианову палату, чтобы представить императрице. В этой палате находилось возвышение, покрытое пурпуровыми тканями, а на нем «трон императора Феофила» и золотое седалище. На троне восседала императрица; подле нее на золотом седалище поместилась ее невестка, т. е. супруга молодого императора Романа. По бокам их стояли чины императрицы, а далее ее придворные женщины, разделенные по степеням их знатности. Когда назначенный для того сановник приветствовал Ольгу от имени императрицы, княгиню и ее свиту отвели опять в особый покой, где позволили присесть. А императрица между тем удалилась в свое отделение. Когда сюда пришел император со своими детьми и внуками, то позвали и княгиню, и тут только она получила позволение сесть в его присутствии и говорить с ним сколько угодно.

В тот же день происходил торжественный обед в Юстиниановой палате. Обе императрицы опять сидели на том же возвышении. Когда ввели сюда русских боярынь, они сделали низкий поклон; но русская княгиня только слегка наклонила голову. Ее посадили в некотором расстоянии от трона за тем столом, за которым сидело первое отделение византийских дам (так наз. зосты). Во время стола певчие пели стихотворения, сочиненные в честь императорского дома, а придворные плясуны увеселяли присутствующих своим искусством. В то же время в Золотой палате был другой стол, за которым обедала мужская часть Ольгиной свиты, т. е. ее племянник, священник Григорий, переводчик, послы Святослава и других русских князей, а также русские гости. Всем им раздали в подарок золотые и серебряные монеты, смотря по степени их значения. После обеда императорское семейство вместе с Ольгою из Юстиниановой палаты перешло в другой покой, где приготовлены были разные сласти, разложенные на блюдах, украшенных драгоценными камнями. На подобном же блюде поднесли Русской княгине в подарок 500 миллиарезий, шести ее ближним боярыням — по 20, а осемнадцати другим — по 8 каждой.

18 октября, в воскресенье, устроен был другой пир для Руссов в Золотой палате, на котором присутствовал сам император. А Русскую княгиню угощали в палате св. Павла, где присутствовала императрица с своими детьми и невесткою. На этот раз Ольге поднесли 200 миллиарезий, и несколько сот опять роздали ее свите.

Вот все, что сообщает нам Константин Багрянородный о приеме Ольги. По всем признакам она не вполне осталась довольна этим приемом. Она должна была испытать все высокомерие византийского правительства и пройти все степени придворных церемоний, которыми Византийский двор ясно давал понять великое расстояние, отделявшее княгиню северных варваров от царствующего дома великолепной Византии. Не могли ее, конечно, удовлетворить и десятка два или три червонцев, поднесенных ей взамен дорогих мехов и других товаров, которые она привезла в подарок императорскому двору. По словам того же Константинова Обрядника, незадолго до приезда Ольги Византийский двор с теми же церемониями чествовал послов одного незначительного арабского эмира; причем послы и их свита получили в подарок большее количество червонцев, чем русская княгиня и ее спутники. А подобное обстоятельство, конечно, не осталось неизвестным для Руссов.

Может быть, не без связи с некоторым недовольством, которое Ольга возымела против византийского правительства, состоялось посольство, отправленное ею к императору Отгону I. Слава этого знаменитого государя, конечно, достигла в то время и до берегов Днепра. Западные летописцы новествуют, что в 959 году послы русской княгини Елены (христианское имя Ольги) прибыли к Отгону и просили у него епископа и священников для своего народа. Император отправил к ним монаха Адальберта; но последний вскоре воротился, будучи прогнан язычниками и потеряв убитыми некоторых своих спутников. В этом известии, очевидно, скрывается какое-либо недоразумение. Может быть, цель русского посольства была отчасти политическая, отчасти религиозная; а немецкий император спешил воспользоваться случаем, чтобы подчинить католицизму возникавшую Русскую церковь. С помощью церкви он, конечно, думал утвердить немецкое влияние и у Восточных Славян подобно тому, как оно утверждалось у Западных. Вот с каких пор начались попытки Латинской церкви подчинить себе Россию и оторвать ее от духовного единения с Византией[6].

Ольга употребляла, конечно, все усилия склонить к принятию крещения своего сына Святослава; но тщетно. Религая христианская, проповедующая мир и любовь, была не по нраву молодого воинственного князя; он мечтал только о битвах и завоеваниях. Летописец говорит, что Святослав совершал свои походы налегке и ходил быстро, подобно барсу. Он не тащил за собой обоза, не брал ни шатра, ни посуды; спал на конском потнике, с седлом в головах; мяса не варил в котлах, а, изрезав на куски конину, зверину или говядину, пек на угольях и ел. Такова была и вся его дружина. Усмирив Древлян, Святослав обратился против другого славянского племени, Вятичей, обитавших на верхней Оке и дотоле не плативших дани русским князьям. Но подчинение этого племени удалось окончить только преемникам Святослава.

Для его неукротимой отваги представилось широкое поле на востоке в борьбе с народами, обитавшими на Волге и в странах Прикавказских. Там еще стояла сильная Хазарская держава, с которою Руссы вели значительную торговлю, а иногда вступали в жестокую борьбу. Причиной столкновения, во-первых, служили владения в Тавриде и на Тамани. Киевская Русь успела уже освободить большую часть живших там Черных Болгар от хазарского владычества и основать особое русское княжество, известное под именем Тмутаракани. Но на Таврическом полуострове продолжали еще существовать вассальные хазарские владения; а со стороны Кавказа Тмутараканская Русь терпела от набегов касожских, или кабардинских, князей, которые также считались вассалами верховного хазарского кагана, жившего в Итиле. Во-вторых, Русь, проживавшая в этом городе и приходившая сюда для торговли, по всей вероятности, терпела иногда разные обиды и притеснения, за которые она всегда готова была платить кровавым возмездием. Наконец, хазарская твердыня Саркел на Дону И сам столичный город Итиль на Волге препятствовали Руси пробираться на своих судах в Каспийское море и грабить его юго-западные прибрежья, изобильные богатыми городами и селениями. После похода Руси в Каспийское море в 913 году восточные писатели упоминают о другом подобном походе в 944 году. На этот раз Русь из Каспийского моря вошла в реку Куру, захватила и разграбила город Берду, считавшийся в то время одним из богатейших городов Арабского халифата. Но из этого похода так же, как из первого, только немногим Руссам удалось воротиться в отечество.

Святослав вступил в упорную борьбу с Хазарами и победил их. Он взял и разорил Саркел, или Белую Вежу, как его называет наша летопись. Он победил также хищные племена Касогов и Ясов (Алан) и тем упрочил с этой стороны существование русской Тмутаракани. С разорением Саркела для Руси открылся свободный путь из Дона в Волгу, которые разделены небольшим волоком, и она не замедлила нанести решительные удары враждебным ей государствам, Болгарскому и Хазарскому. По известиям восточных писателей (приблизительно в 968 году), Руссы по Волге поднялись до столицы Камских Болгар и сильно разорили этот торговый город. Потом они спустились вниз по реке, опустошили страну Буртасов (Мордвы) и напали на Итиль, обширную и богатую столицу хазарских каганов. Большая часть ее жителей разбежалась уже при первом известии о приближении Руси. Ограбив Итиль, Русь берегом Каспийского моря достигла другого богатого хазарского города, Семендера (близ Тарку), который был столицею особого князя, зависимого от верховного кагана и также исповедующего иудейскую религию. Этот город обиловал мечетями, церквами и синагогами, так как здесь жили вместе христиане, мусульмане и евреи; одних виноградников он имел до 4000. Русь разграбила и разорила его, подобно Булгару и Итилю. Долго после того на востоке со страхом и ужасом вспоминали о нашествии свирепого, неукротимого народа Руссов. Хазарской державе этой войной нанесен был такой сильный удар, что уже она не могла более оправиться и снова стать грозною для своих соседей.

Около того времени на Балканском полустрове случились обстоятельства, которые отвлекли внимание Руси от Волги и Каспийского моря на Дунай и Черное.

Высоко поднялось могущество Болгарского государства во время знаменитого царя Симеона, который распространил его пределы на запад и юг и едва не овладел самою Византией. Но после его смерти могущество это оказалось непрочно. Вожди Дунайских Болгар не успели сплотить воедино Южных, или Балканских, Славян так, как это совершили князья Русские по отношению к Славянам Восточным. Главным препятствием тому послужило слишком близкое соседство Византии с ее искусною, дальновидною политикою. За принятием греческой религии последовало быстрое пересаждение в Болгарию и греческой образованности. Но вместе с тем внесены были и некоторые начала разложения. Излишнее подражание византийской роскоши со стороны высших классов и заимствование многих византийских порядков часто вызывали народное неудовольствие. Особенно сильное противодействие возникло со стороны народных верований и обычаев против греческого клира, водворившегося посреди Болгар. Противодействие это выразилось в известной ереси Богомилов, которая породила многие смуты и мятежи, раздиравшие Болгарию в X веке. Византийская политика напрягала все усилия подорвать Болгарскую силу, захватившую многие греческие области и не раз угрожавшую самой столице империи. Она постоянно возбуждала против Болгарии ее внутренних и внешних врагов, насылала на нее Печенегов, Угров и подавала помощь Славянам, восстававшим против Болгарского владычества, например Сербам.

Сын и преемник Симеона Петр не был способен бороться с теми затруднениями, которые его окружали, и его долголетнее царствование представляет эпоху быстрого политического упадка Болгарии. Хотя он и был женат на греческой царевне, однако греческая политика вполне пользовалась его слабостью и неспособностью для своих целей. Между болгарским царем Петром и византийским императором Никифором Фокою возникли неудовольствия: по одним известиям, из-за дани, которую будто бы болгарский царь потребовал от Византии, а по другим — из-за Угров, которых Болгаре пропускали через свои земли, позволяя им врываться в пределы империи. Никифор, занятый делами на востоке, прибег к обычной византийской политике: вооружать соседние варварские народы друг против друга, таким образом ослаблять их и отклонять от замыслов против империи. В 967 году он поручил патрицию Калокиру, сыну херсонского наместника, вступить в переговоры с русским князем Святославом и склонить его к нападению на Дунайских Болгар. Надобно полагать, что Святослав находился тогда в своих таврических владениях, т. е. по соседству с Херсоном. Переговоры, подкрепленные со стороны Греков значительным количеством золота и разными льстивыми обещаниями, увенчались полным успехом. Князь призвал к оружию храброе русское юношество и в следующем 968 году с сильною ратью вступил на своих ладьях в Дунай. Тщетно болгарское ополчение собралось на берегу этой реки и пыталось помешать высадке Руссов. Болгаре были разбиты; затем покорены и разграблены многие другие дунайские города, в том числе Малая Преслава, или Переяславец, и сильно укрепленный Дористол. Победа досталась легко потому, что значительная часть Болгар отложилась от своего царя и, вероятно, действовала заодно с соплеменною ей Русью. Старый Петр во время этих событий от огорчения получил параличный удар и умер, оставив двух сыновей, Бориса и Романа. Легкость завоевания, приятность климата, а также выгодное торговое положение Болгарии между Византией и Придунайскими странами так привлекли Русского князя, что он уже не желал расстаться с завоеванною землею и, если верить нашей летописи, вместо родного Киева задумал утвердить свой стол в Переяславце. «Сюда, — говорил он, — сходится все благое: от Греков золото, паволоки, вина и разные овощи, от Чехов и Угров серебро и кони, из Руси меха, воск, мед и невольники». Поэтому весною 969 года Святослав только на короткое время отправился в Киев и с свежими силами вернулся на берега Дуная. Тогда он завладел самою столицею Болгарского царства Великою Преславою, захватил в свои руки сыновей Петра и, признавая царский титул за старшим из них, Борисом, в сущности сделался настоящим государем Болгарии, по крайней мере ее восточной половины.

Никифор Фока с ужасом увидел свою ошибку: соседство с таким могучим и предприимчивым племенем, какова была Русь, подвергало империю великим опасностям. Доходили до него также слухи и о замыслах коварного Калокира. Этот грек сумел приобрести дружбу Святослава и поощрял его желание утвердиться в Болгарии, с условием получить от него помощь для достижения византийского престола. Последнее намерение в те времена нисколько не казалось странным; ибо мятежи и перемены правителей сделали престол императорский обычною целью отважных честолюбцев, и сам Никифор достиг его незаконным путем. Он начал деятельные приготовления к войне с Руссами и в то же время вошел в сношения с Болгарами: последние, будучи христианским народом, конечно, с неудовольствием переносили господство языческой Руси и особенно были раздражены произведенными ею разорениями и свирепствами. Между прочим, говорят, будто Святослав, завладев Филиппополем, посадил на кол до 20 000 пленных и тем навел такой страх, что заставил себе покориться и другие города. Поэтому неудивительно, что многие Болгаре с радостию встретили предложение Никифора общими силами воевать против Руси, и по его просьбе охотно отправили в Византию двух девиц из своего царского рода, чтобы соединить их браком с сыновьями покойного греческого императора Романа II, предшественника Фоки.

Но посреди этих приготовлений Никифор Фока, снискавший себе уважение многими заслугами и строгим своим правлением, погиб жалкою смертию.

Прекрасная наружностью, но крайне испорченная нравом императрица Феофано отравила своего первого мужа Романа II, чтобы вместе с своею рукою доставить престол Никифору Фоке, Теперь она приготовила ту же участь и второму своему мужу. Из числа византийских полководцев этого времени особенно выдвигался Иоанн Цимисхий, родом армянин; а прозвание Цимисхий на армянском языке значило «Малорослый», Он приходился родственником Никифору и был его сподвижником на полях битв; но по своему смелому честолюбивому характеру возбудил против себя подозрения, лишен начальства над восточными легионами и некоторое время жил в уединении. Феофано выпросила ему позволение явиться в столицу. Никифор очень ее любил и не мог отказать ее просьбам. Но Иоанн воспользовался своим пребыванием в Константинополе для того, чтобы вместе с вероломною Феофано устроить заговор против Никифора. Она тайно ввела в свое отделение дворца вооруженных людей и скрывала их до удобного случая. В одну глухую ночь Цимисхий на лодке подплыл к дворцу со стороны моря и на веревках был поднят на кровлю Вуколеона ожидавшими его соумышленниками. Он немедленно ворвался с ними в царскую спальню и бесчеловечно умертвил спящего Никифора. Цимисхий был провозглашен императором; но Феофано ошиблась в своих расчетах: первым делом нового императора была ссылка ее на один из островов Мраморного моря.

Умный, деятельный, отважный Цимисхий спешил великими деяниями и хорошим управлением загладить пятно своего преступления (если только оно могло быть заглажено). Во всех делах империи почувствовалась новая сила, новая энергия. Одною из первых его забот было удаление Руссов из Болгарии. Сначала он пытался склонить к тому Святослава переговорами и предлагал вознаградить его на основаниях договора, заключенного с Никифором. Но Русский князь предъявил условия неисполнимые: он потребовал огромного выкупа за все завоеванные города, за всех пленных и вообще дал такой гордый ответ, что война сделалась неизбежною. Не ограничиваясь собственною ратью, Святослав вооружил вспомогательное войско из покоренных Болгар; кроме того, нанял конные толпы Угров и Печенегов и послал их разорять Фракию. Под стенами Адрианополя эти хищники потерпели поражение от мужественного, искусного византийского полководца Варды, по прозванию Склира (крепкого), Но так как этот военачальник вслед затем был отправлен в Малую Азию для усмирения мятежа, поднятого там Фокою, племянником убитого императора Никифора, то отряды варваров распространили свои набеги и опустошения по Фракии и Македонии. Зимнее время прошло без важных событий. Но Иоанн не терял времени. Сделав Адрианополь опорным пунктом для будущих военных действий, он приготовлял там склады оружия и съестных припасов; между тем снаряжал многочисленный флот из мелких судов для действий на Дунае и усердно обучал свои полки военному искусству; причем составил особый отряд телохранителей, набранный из храбрейших молодых людей и названный «Бессмертным». К весне приготовления были окончены, мятеж Фоки усмирен, и восточные легионы переправились в Европу, имея во главе победоносного Варду Склира.

Выступление императора в поход против Руссов сопровождалось большою торжественностию. Он всенародно молился в знаменитейших храмах столицы, сначала в церкви Спасителя, находившейся в Халкийском отделении дворца, потом в соборе св. Софии и во Влахернском храме Богоматери. Он сделал смотр и примерное сражение своего флота в Золотом Роге перед отплытием его в Дунай и затем направился с легионами в Адрианополь. Отсюда он послал разведать о положении неприятеля и с удивлением узнал, что Балканские теснины (клисуры), ведущие из Фракии в Болгарию, не были заняты Руссами. Этих проходов более всего опасались Греки, вспоминая о поражениях, которые они понесли здесь в прежних своих войнах с Болгарами. Русь, по-видимому, не ожидала такого раннего движения со стороны Греков: наступало время Пасхи; а это время императоры обыкновенно проводили в столице, исполняя все обряды великого праздника, являясь народу на торжественных выходах во всем блеске своего сана, устраивая пиршества и увеселяя толпу ристаниями или другими зрелищами. Как бы то ни было, но Русь показала большую беспечность и допустила захватить себя врасплох. Император поспешно прошел ущелья и явился на северном склоне Балкан под Преславой. Неожиданность нападения помогла ему овладеть столицею Болгарии. Стоявший там русский отряд сначала бился в открытом поле перед городом; потом защищался в его стенах; вытесненный из города, он сосредоточился в царском дворце, который был расположен на отдельном возвышении и окружен особою стеною. Когда Греки, несмотря на все усилия, не могли взять этого замка, они начали с разных концов бросать в него огонь; тогда Руссы покинули пылавшее здание и, окруженные со всех сторон неприятелями, были истреблены после отчаянной обороны. Только начальник их Сфенкел с немногими успел спастись и ушел к Святославу, который с главным своим войском стоял в Дористоле. В Преславе Греки пленили молодого болгарского царя Бориса с его семейством. Иоанн, как искусный политик, обошелся с ним ласково, заявляя, что он ведет войну не с Болгарами, а только с Русью. Не теряя времени, император двинулся к Дористолу.

По всей вероятности, не одна оплошность Руссов была причиною их неудач с самого начала войны и их оборонительного, а не наступательного образа действий. Очевдано, наемные полчища Угров и Печенегов покинули Святослава в самое нужное время, вероятно, склоненные к тому греческим золотом. Значительная часть Болгар восстала против Руси и начала помогать Грекам. Последнее обстоятельство подтверждается тем известием, что Святослав, решаясь защищаться в Дористоле, поспешил обеспечить себя со стороны жителей следующею жестокою мерою: он собрал наиболее знатных и богатых граждан и велел до трехсот человек обезглавить, а остальных заключить в оковы и содержать в темницах.

Первая битва Цимисхия и Святослава под Дористолом была весьма упорна. Руссы, сомкнув свои щиты и копья, стояли стеной перед городом, когда Иоанн повел на них свои стройные легионы. Греков одушевляли недавние успехи и присутствие их искусного мужественного вождя; а Руссы, гордые своими завоеваниями и победами над соседними народами, считали поражение для себя невыносимым бедствием; они дрались с неукротимою яростию и с диким криком поражали неприятелей. День уже склонялся к вечеру, а победа все еще колебалась. Наконец Иоанн выдвинул всю свою конницу и велел ей стремительно ударить на варваров. Последние не выдержали этого натиска, отступили и заключились в городе. Император немедленно устроил укрепленный лагерь на возвышении, в некотором расстоянии от города; Греки окопались и поставили свои шатры. В то же время греческий флот вошел в Дунай и отрезал Руссам отступление в отечество. Флот этот был страшен для них своими огнеметательными снарядами. Они еще живо помнили рассказы отцов о том, как этот огонь истребил суда Игоря. Русь собрала свои ладьи и держала их под самыми стенами Дористола, не смея приблизиться к греческим судам. Итак, с прибытием греческого флота она была окружена неприятелем. Началась знаменитая осада, которая по своему упорству и подвигам, совершенным с обеих сторон, напоминает несколько баснословную осаду Трои, прославленную древними поэтами.

Геройская борьба Святослава с Цимисхием описана довольно подробно в произведениях некоторых византийских историков. Не все они согласуются между собою в изложении ее подробностей; но нисколько не разногласят относительно ее характера и главных событий.

Отрезанные от родины, не получая ниоткуда помощи ни людьми, ни припасами, Руссы защищались с удивительным мужеством и терпением. Они не прятались за городскими стенами и редкий день не выходили на битву с неприятелем. Русь, приплывшая на судах, составляла собственно пешую рать, за исключением предводителей и знатных людей. Видя, какое превосходство дает Грекам их броненосная конница, Руссы в начале осады попытались и с своей стороны выставить конное войско; но ни лошади, набранные у туземцев, не годились к бою, ни сами всадники, не привыкшие к конному строю, не могли соперничать с хорошо обученной конницей Цимисхия. Да и лошади, конечно, мало-помалу были съедены, когда наступило истощение запасов. Обыкновенно русская кольчужная рать, выступив из города и закрывшись своими длинными, до самых ног, щитами, стеною шла на неприятеля и сокрушала все перед собою до тех пор, пока Цимисхий и его полководцы клинообразным построением своей пехоты, неожиданными нападениями с боков, с тыла или стремительными ударами конницы успевали расстроить сомкнутую русскую фалангу и принудить ее к отступлению, но не к бегству; ибо Руссы шли назад медленно, закинув за спину свои огромные щиты. По ночам они выходили иногда в поле, собирали тела павших товарищей и сжигали их на разложенных кострах; причем заклали своим богам многих пленных, а также по известному славянскому обычаю убивали и женщин (вероятно, принадлежавших более знатным покойникам); кроме того, приносили в жертву младенцев и петухов, которых опускали в Дунай. Эти погребальные обряды они сопровождали диким воем и плачем в честь покойников. Нередко Греки, снимая доспехи с убитых неприятелей, открывали между ними трупы женщин, которые в мужской одежде следовали за своими господами и на поле сражения.

Цимисхий устроил метательные снаряды, которые бросали камни в город и убивали многих осажденных. Русь однажды сделала нечаянную вылазку, чтобы сжечь эти машины; но подоспевшая конница спасла их от истребления. В этом деле Руссам удалось убить одного греческого военачальника в доспехах из позолоченных блях; они приняли его за самого императора и, вонзив на конец копья отрубленную его голову, выставили ее на городской стене. Но оказалось, что то был магистр Иоанн, родственник императора, начальствовавший осадными машинами. В другой раз Святослав, выбрав темную, бурную ночь, с 2000 воинов сел в ладьи и, не замеченный греческими судами, собрал в ближних селениях, сколько можно было захватить, муки, хлеба и других съестных припасов, в которых осажденные терпели крайнюю нужду. На обратном пути он успел еще истребить целый греческий отряд, беспечно рассыпавшийся для водопоя и для рубки дров в лесу. Император сильно досадовал на начальников своего флота за их оплошность и грозил им смертною казнью, если подобная вылазка повторится. С этого дня Греки еще тщательнее начали оберегать все пути, ведущие в Дористол, и лишили осажденных всякой возможности промышлять себе припасы. Один византийский писатель (Кедрен) говорит, будто Иоанн Цимисхий, весьма искусный во всех военных упражнениях, во время этой осады предлагал Святославу не продолжать излишнего кровопролития, а решить дело их единоборством; но Святослав будто бы отвечал: «Я лучше врага своего знаю, что мне делать; если жизнь ему наскучила, то много способов от нее избавиться; пусть выбирает любой».

Осада длилась уже более двух месяцев. Русский князь потерял большую часть своей дружины и лучших своих воевод. В числе павших находился и Сфенкел. С его смертию первое место в войске после Святослава занял Икмор, не столько по своему происхождению, сколько по своим подвигам, необычайной силе и росту. В вылазке 20 июля он с особою яростию поражал Греков во главе отборного отряда. Тогда один из конных телохранителей Цимисхия, по имени Анемас, родом критянин, отличавшийся также большим мужеством и силою, разгорячив своего коня, понесся на Икмора и поразил его прямо в шею с такою мощью, что голова русского богатыря упала на землю вместе с правою рукою. Увидав его падение, Руссы подняли отчаянные вопли, а Греки ободрились, ударили с новою энергией и заставили своих неприятелей уйти в город.

С падением Икмора уныние и отчаяние проникли в среду неукротимой русской рати. Святослав созвал на совет воевод и старшую дружину и спросил, что делать. Некоторые предлагали выбрать глухую ночь и, сев на суда, спасаться бегством; но другие, указывая невозможность пройти мимо огненосных греческих кораблей, советовали заключить мир с императором. Тогда князь стал напоминать товарищам славу непобедимого русского оружия, которое покорило целые страны. «И к чему послужит нам жизнь, спасенная бегством или унижением? — говорил он. — Нас будут презирать те самые народы, которые доселе трепетали перед нами. Нет, если не можем добыть победы, то добудем себе славной смерти». Конечно, византийские историки, влагая подобные речи в уста своих героев, следовали в этом отношении классическим образцам; но несомненно, что в таком смысле Святослав говорил своей дружине и действительно сумел вдохнуть в нее новое мужество и новые силы. Опять последовали отчаянные битвы. Во время одной из них и самой упорной Анемас, усмотрев Святослава, примером своим одушевлявшего русские полки и сильно теснившего Греков, вздумал повторить тот же удар, который ему удался против Икмора. Мечом своим он проложил себе дорогу к русскому князю и поразил его в самую ключевую кость. Удар был так силен, что Святослав упал с коня; но крепкая кольчуга и щит охранили его. Окруженный неприятелями, Анемас многих побил; но наконец пал под ударами русских копий. Смерть его ободрила Руссов и опечалила Греков. Последние начали отступать. Император, видя крайнюю опасность, велел ударить в бубны и трубить в трубы и сам с копьем в руке, во главе своего отряда бессмертных, понесся на русские дружины. Греки возобновили битву; на помощь к ним явилась внезапная буря, которая понесла облака пыли на русское войско и заслепила ему глаза. Между тем особый греческий отряд, предводительствуемый Вардою Склиром, зашел в тыл Русскому войску и грозил отрезать его от города. Тогда Руссы поспешно отступили. Сам Святослав, израненный и истекающий кровью, едва спасся от плена. Впоследствии у Греков сложилась легенда, что на поле битвы явился какой-то воин на белом коне, который чудесным образом поражал Руссов и расстраивал их ряды: то был не кто иной, как мученик Феодор Стратилат, которого сама Богородица послала на помощь императору Иоанну.

Наконец, когда все средства для борьбы были истощены и в Дористоле настал ужасный голод, Святослав решился просить мира. Цимисхий охотно согласился: хотя Греки не имели ни в чем недостатка и получали подкрепления, однако и они были утомлены такою отчаянною обороною, и они сильно желали мира. Русский князь обязался выдать всех пленников, сдать Дористол и уйти из Болгарии. Он обязывался и впредь не помышлять о войне с Греками, не нападать на греческие владения в северном Черноморье, именно на Корсунскую область, а также на страну Дунайских Болгар, и не только самому не нападать, но препятствовать в том и другим неприятелям Греков. Обязательства эти Русь должна была подтвердить обычною клятвою на своем оружии, Перуном и Волосом. С своей стороны император давал Руси свободный путь для возвращения в отечество; а также согласился по-прежнему допускать русских торговцев в Византию и обходиться с ними по-дружески. Договор заключен синкелом Феофилом от имени Цимисхия и двух молодых императоров, братьев Василия и Константина. А с русской стороны в грамоте, писанной под Дористолом, кроме Святослава, упоминается только один воевода Свенельд, по всей вероятности, занимавший теперь первое место после князя.

Цимисхий велел раздать голодающей Руси хлеб, по две меры на человека. Византийский историк Лев Диакон говорит, что из 60 000 приведенных Святославом в Болгарию насчитали теперь только 22 000. Но и из этого числа едва ли более половины оставалось способных к бою. При заключении договора Святослав попросил о личном свидании с императором и получил согласие. Они свиделись на берегу Дуная. Цимисхий явился на коне, покрытый своим позлащенным вооружением; за ним следовал отряд всадников в блестящих доспехах. А Святослав подъехал к берегу в ладье, причем действовал веслом наравне с прочими гребцами. Греки с любопытством рассматривали наружность русского князя. Он был среднего роста, статен, широкоплеч и с мускулистой шеей; имел голубые глаза и густые брови, нос немного плоский, подстриженную бороду и длинные усы. С его оголенной головы спускался на бок локон волос, по обычаю знатных русских людей. В одном ухе он носил золотую серьгу, украшенную рубином и двумя жемчужинами. Выражение его лица показалось Грекам суровым и мрачным. На нем был наброшен белый плащ, такой же, как и у всех его товарищей. Не выходя из ладьи, он через переводчика поговорил немного с императором и отъехал назад. По всему вероятию, при этом свидании Святослав просил императора, чтобы он потребовал от Печенегов свободного пропуска Руссов в отечество. Цимисхий обещал.

Когда Русь села на свои суда и удалилась, император занял Дористол и другие дунайские крепости, а затем воротился в столицу. Победа над таким храбрым неприятелем, какова была Русь, и избавление империи от грозного Святослава покрыли Цимисхия громкою славою. Патриарх, епископы, сенаторы и огромная толпа византийских граждан встретили его за стенами города с победоносными песнопениями и поздравлениями. Ему поднесли скипетры и золотые венцы и подвели триумфальную колесницу, запряженную белыми конями. Император принял венцы и скипетры, но отказался сесть на триумфальную колесницу и велел поставить на нее взятую в Болгарии икону Богородицы; сам же следовал за нею на своем быстром коне, увенчанный диадемою. Столица принимала его, изукрашенная лавровыми ветвями, коврами и другими разноцветными тканями. Прежде всего император отправился в св. Софию, где совершил благодарственное моление и посвятил храму дорогой венец болгарских царей. Затем он вступает на форум Августеон, сопутствуемый пленным болгарским царем Борисом, и здесь в присутствии народной толпы приказывает ему снять с себя царские знаки, т. е. шитую золотом и осыпанную жемчугом шапку, багряный плащ и красную обувь. Вместо них Борис получил достоинство римского магистра. Таким образом, знаменитое царство Дунайских Болгар, сломленное руками единоплеменной им Руси, объявлено простою областью Византийской империи.

Между тем, пользуясь отсутствием русского князя и войска, хищные печенежские орды до того усилились, что во время пребывания Святослава в Болгарии напали на самый Киев и едва не овладели русскою столицею. Посольство, отправленное Цимисхием к этим кочевникам, предложило им вступить в союз с Греками; причем потребовало, чтобы они не переходили Дунай для опустошения Болгарии и не препятствовали возвращению Руссов в отечество. Печенеги согласились на первое; но в последнем требовании отказали. Так повествуют византийские историки. Сомнительно, чтобы Греки искренно хлопотали о безопасности Руссов. Вероятнее, что они действовали при этом не без лукавства и не прочь были погубить такого предприимчивого, опасного соседа, каким был Святослав.

Узнав, что Печенеги заступили дорогу, русский князь зазимовал в Белобережье, где-то около Днепровского устья. Здесь русская рать принуждена была терпеть страшную нужду в пище и питалась кониною; но и та была так дорога, что приходилось платить по полугривне за конскую голову. Князь, конечно, поджидал помощи из Киева. Но, очевидно, или в Русской земле в то время дела находились в большом расстройстве, или там не имели точных сведений о положении князя, — помощь ниоткуда не приходила. На весну Святослав решился оружием пробиваться в отечество. С остатком своей рати он поплыл в ладьях по нижнему Днепру; но около порогов Русь должна была выйти на берег и идти степью, так как на ладьях невозможно было пройти пороги против течения. Тогда-то подстерегавшие Руссов печенежские орды окружили их, конечно, в удобном для себя месте. Произошла отчаянная сеча. Святослав пал, и только немногие Руссы успели воротиться в Киев с воеводою Свенельдом (972 г.). В русской летописи сохранилось известие о каком-то упрямстве князя, который не послушал совета Свенельдова, не пошел в Киев окольным путем, а с свойственною ему отвагою хотел пробиться сквозь Печенежскую орду. Та же летопись прибавляет, что печенежский князь Куря велел череп Святослава оковать металлом и на пирах пил вино из этой чаши — обычай, существовавший не только у диких турецких кочевников, но даже у германских и славянских народов во времена их варварства.

Так погиб знаменитый русский князь, которого излишняя отвага и жажда к завоеваниям завлекли слишком далеко[7].

II

ВЛАДИМИР ВЕЛИКИЙ, ЯРОСЛАВ I И ТОРЖЕСТВО ХРИСТИАНСТВА

Сыновья Святослава. — Варяги помогают Владимиру добыть Киев. — Войны с соседями. — Язычество. — Гонение на христиан. — Взятие Корсуня. — Крещение Владимира и утверждение христианства на Руси. — Уделы. — Борьба с Печенегами. — Дружина Владимира. — Католические миссионеры. — Отношения польские, греческие и варяжские. — Ингигерда и отложение новгородского князя. — Кончина Владимира Великого. — Святополк. — Убиение Бориса и Глеба. — Ярослав в Киеве. — Вмешательство Болеслава Храброго. — Торжество Ярослава. — Мстислав Чермный. — Единодержавие Ярослава. — Последний морской поход на Византию. — Тесные связи с Норманнами. — Устроение церковное.

Мы знаем, что у Святослава были двоюродные братья, а может быть, и родные. Братья эти, конечно, имели свои уделы; но наши источники молчат об их судьбе. По известию русской летописи, Ольга скончалась за три года до гибели Святослава; а после него осталось три сына, рожденных от разных матерей, так как Святослав, подобно другим русским князьям, держался языческого обычая многоженства. Великие князья киевские, очевидно, старались иметь своими наместниками в областях собственных сыновей и других родственников, чтобы крепче связать с Киевом подвластные племена и вытеснять местные княжеские роды. Во время пребывания Святослава в Болгарии старший сын Ярополк заступал его место в Киеве; другой, по имени Олег, княжил в земле Древлянской, т. е. в Полесье; а младшему Владимиру отец отдал Новгород, в котором сам княжил при жизни Игоря. В остальных русских областях, вероятно, сидели другие родственники. Произошло обычное явление, которое не раз повторялось после того, повторялось, конечно, и прежде. Киевский князь не хотел ограничиваться только званием старшего князя, но стремился быть действительным господином всей Русской земли. Следовательно, едва только начинает проясняться русская история, мы уже видим борьбу единодержавия с удельным порядком и в то же время борьбу севера с югом, Новгорода с Киевом. Летопись объясняет возникшие после Святослава междоусобия внушениями некоторых бояр, именно Свенельда, который был главным советником Ярополка, и Добрыни, который приходился Владимиру дядею по матери и руководил своим юным племянником. В междоусобии Ярополка с Олегом последний был убит, и Киевский князь завладел его уделом. Но и Владимир с Добрынею не теряли времени, чтобы увеличить свою область. Главным средством для того послужили наемные варяжские дружины.

Известно, что на Скандинавских островах и полуостровах в IX и X веках совершался важный переворот. Там слагались три сильные королевства: Швеция, Норвегия и Дания, причем многие мелкие владетели, не желая сделаться простыми подданными королей, начали уходить из отечества с своими друзьями и слугами. Они искали счастья в иных странах или в качестве завоевателей, если собирались в значительном числе и находили себе достойных вождей, или просто в качестве наемников. Отсюда возникло знаменитое движение норманнских дружин. Главное, именно завоевательное, движение направилось на запад, преимущественно в Англию и Северную Францию. Между тем на востоке, на Балтийском поморье и на Руси, которую они называли землею Гардов (Гардарикия), Норманны появляются в качестве наемных отрядов. Первая норманнская дружина на Руси встречается в Новгороде. Граждане новгородские издревле отличались предприимчивым, свободолюбивым нравом, и киевские князья, подчинив себе этот край, чтобы держать его в повиновении, водворили в Новгороде наемную варяжскую дружину, которую должны были содержать сами же Новгородцы. По крайней мере, летопись русская говорит, что еще Олег установил ежегодную дань с Новгорода в 300 гривен на плату варяжскому гарнизону, «мира деля», как она выражается, т. е. ради порядка и спокойствия. Сношения Руссов с Норманнами постепенно умножались; князья наши нередко заключали дружественные и родственные связи с скандинавскими державцами. Значение варяжских наемных дружин на Руси особенно усилилось вследствие междоусобий, возникших в потомстве Игоря: они явились сильным орудием в руках наиболее предприимчивых властолюбивых князей.

Владимир и Добрыня искусно воспользовались Варягами для своих замыслов. Судя по летописи, Владимир сам отправлялся куда-то на море, где и нанял значительное варяжское войско. Он начал свои завоевания с Полоцкого, или Кривского, края. В том краю княжил Рогволод. Неизвестно, принадлежал ли он к роду собственно киеворусских князей, или к местным киевским владетелям; последнее вероятнее. Летопись говорит, что он отказал Владимиру отдать ему в замужество свою дочь Рогнеду, предпочитая другого ее жениха, киевского князя Ярополка. Новгородский князь пошел на Рогволода и победил его; причем последний погиб с двумя своими сыновьями, а Рогнеда силою принуждена была сделаться женою победителя. Затем последовала неизбежная борьба Владимира с Ярополком. С помощью тех же наемных Варягов меньший брат остался победителем и завладел Киевом. Летопись повествует при этом об измене боярина Блуда, который, по-видимому, сделался главным советником Ярополка по смерти Свенельда. Но приведенная ею причина предательства не совсем вероятна: Владимир обещал воздать ему большую честь и «иметь его в отца место». Для чего же Блуду нужно было искать первого места при младшем брате, когда он уже занимал это место при старшем и когда в отца место служил Владимиру его дядя Добрыня, который, конечно, не уступил бы никому этого места? Достоверно только одно, что Ярополк, вытесненный из Киева и осажденный в городе Родне, на устье Роси, так был стеснен, особенно наступившим здесь голодом, что склонился на переговоры. Доверяя мирным предложениям Владимира, он отправился в его ставку; но у входа в нее был убит двумя варягами, спрятанными в засаде. Таким-то способом младший из сыновей Святослава восстановил единство Русских областей.

Жадные варяжские наемники, окружавшие Владимира, смотрели на Киев как на собственное завоевание; по словам летописи, они потребовали от Киевлян окупа по две гривны с человека (вероятно, с каждого главы семейства). Владимир обещал исполнить это требование. Но он успел выиграть время и принять свои меры против беспокойных союзников; после чего сбросил с себя личину. Тогда Варяги попросили его отпустить их в Грецию. Князь выбрал лучших мужей, которых оставил в своей службе; а остальных отправил с русским судовым караваном в Византию. Действительно, мы встречаем потом в числе греческих наемных войск отряды из Варангов; начало этих отрядов, вероятно, и было положено теми Норманнами, которых отпустил Владимир.

Гибель многочисленной русской рати вместе с самим Святославом и последующие за тем междоусобия его сыновей, естественно, должны были нанести сильный удар возраставшему могуществу Руси. Часть покоренных племен отложилась, т. е. перестала платить дань; а некоторые соседи спешили пользоваться обстоятельствами, чтобы грабить Русь иди увеличить на ее счет собственные пределы. Пришлось вновь покорять первых и укрощать последних; что и было с успехом исполнено, благодаря великому человеку, в руках которого сосредоточились тогда судьбы Руси. Почти все княжение Владимира, особенно первая его половина, было наполнено удачными походами и битвами. Так, на востоке усмирены Вятичи и Радимичи. Последних, по словам летописи, победил воевода Владимиров, по прозванию Волчий Хвост, на реке Пищане. Отсюда Русь будто бы впоследствии корила Радимичей поговоркою: «Пищанцы волчья хвоста бегают». На юге шла жестокая борьба с Печенегами, дерзость и грабежи которых значительно усилились после гибели Святослава. На западе Владимир отражал набеги дикого лесного племени Ятвягов и воевал подкарпатских Славян, или Белых Хорватов, соседних с Волынью. К тому же времени относится первое исторически известное столкновение Руси с другою юною Славянскою державою, с Поляками. Столкновение их произошло в области тех же подкарпатских Славян. По словам летописи, Владимир в 981 году пошел на Ляхов и отвоевал у них некоторые города, в том числе Перемышль и Нервен. Последний стоял на речке Гучве (недалеко от Холма), и от него-то вся эта страна получила название Червонной Руси.

Под 985 годом летопись помещает поход Владимира на Камских Болгар. В той стороне лежал Ростовско-Суздальский край, составлявший владения русских князей. Находимые в этом краю клады с арабскими монетами и разными металлическими вещами восточной работы указывают на довольно деятельные торговые сношения его с соседнею Камскою Болгарией при помощи судового пути Волжского и Окского. Новый поход на Болгар мог произойти вследствие нарушения договоров и притеснения русских купцов; притом Русь побуждаема была, вероятно, желанием вновь поживиться добычею в зажиточных болгарских городах, а может быть, надеялась принудить их к постоянной дани. В этом походе в первый раз упоминаются Торки, кочевое племя соседних степей: русская рать по своему обычаю ходила на судах, а Торкская конница шла берегом. Летопись украшает Болгарский поход следующим преданием. Добрыня осмотрел пленных Болгар и, увидав на них сапоги, сказал Владимиру: «Нет, эти не будут давать нам дани; поищем лучше лапотников». Заключен был мир, и обе стороны будто бы при этом поклялись хранить его до тех пор, пока камень начнет плавать, а хмель тонуть.

Восстановив русское господство в Восточной Европе, Владимир решился вступить в борьбу с Византией; Русь, конечно, не могла еще забыть поражение Святослава и потерю Дунайской Болгарии. Война началась там, где русские владения соприкасались с греческими, т. е. в Тавриде, в стране Черных Болгар. Очень может быть, что Греки, надменные своею победою, пытались вытеснить Русь из той страны и воротить под свою державу область Боспора Киммерийского. А Русский князь в свою очередь задумал присоединить к своим землям и последний остаток греческих владений в Тавриде, т. е. область Корсунскую итак наз. Климаты (Готия, или южный берег). Эта война с Греками получила великое значение в нашей истории: она повлекла за собою крещение Владимира и окончательное водворение христианства на Руси.

Отечественные и иноземные источники равно указывают на две отличительные черты Русского князя: во-первых, наклонность к разгулу при необыкновенном женолюбии, а во-вторых, жестокость, соединенную с ревностным идолопоклонством. Языческие обычаи Руси допускали многоженство и наложничество. Женщина вообще стояла довольно низко в русском обществе: она была рабою; а понятия «муж» и «господин» не разделялись между собою. Но Владимир, очевидно, перешел все пределы, дозволенные обычаем в этом отношении. Кроме Рогнеды он имел многих жен, между прочим, взял за себя одну гречанку, плененную Святославом и бывшую уже женою старшего брата Ярополка. Кроме того, он содержал в разных местах целые сотни наложниц. Так, по известию летописи, в селе Берестове под Киевом у него было их 200, в Вышгороде 300, в Белгороде тоже 300 — числа почти невероятные. Не довольствуясь тем, он не оставлял в покое всякую понравившуюся ему девицу или замужнюю женщину. Едва ли народ, особенно такой подвижной, как Киевляне, равнодушно относился к столь крайнему выражению самовластия, и, если князь мог презирать народным неудовольствием, то, конечно, не без помощи наемных Варягов и собственных щедро награждаемых дружинников.

Кроме женолюбия, Владимир в первую эпоху своего самовластия отличался усердием к идолослужению.

Еще знаменитый византийский писатель VI века, Прокопий, заметил о русских Славянах (которых он называл Антами), что они поклоняются богу, производящему молнию, закалывают ему быков и других животных, почитают реки, нимф и иные существа; что они дают своему богу обеты в случае опасности или какой нужды, по избежании ее приносят ему обещанные жертвы и совершают по своим жертвам гадания. В IX и X вв. мы находим у Руссов то же поклонение богу огня или грома и молнии, которого они именовали Перуном. Подобно всем языческим народам, русские Славяне смотрели на окружающую природу как на существо живое, и все стихии представляли себе особыми божествами. С понятием об огне и тепле тесно связано понятие и о солнечном свете. Солнце пользовалось обоготворением, весьма распространенным у восточных Славян. Оно чтилось под разными именами, каковы: Хорс, Дажбог, Волос, Яр (у западных Славян: Яровит, Святовит, Сварожич, Радегаст и др.). В непосредственной связи с разными поворотами солнца, как благодетельного божества, находящегося в постоянной борьбе с тьмою и холодом, находились главные славянские праздники. Так, поворот с зимы на весну был отмечен праздником, известным под именем Коляды или Асеня; а в ту пору, когда все ожило и расцвело под благотворным влиянием солнечных лучей, т. е. в конце весны, происходило празднество Ярила (он же Купала), которое сопровождалось веселыми играми, прыганьем через горящие костры, собиранием целебных трав и таинственных цветов.

Поклоняясь огню и солнцу, восточные Славяне в то же время были усердными водопоклонниками. Они почитали реки за отдельных богов, и некоторые из них даже называли просто Бог (по польскому произношению Буг). Другое, не раз встречающееся для рек название было Рось, которое перешло и на самый русский народ. Это слово заключало в себе понятие света, а также влаги, росы. Отсюда произошло и название русалок, тех игривых женских существ, которыми воображение Славян населяло водное царство (под именем нимф у Прокопия разумелись, конечно, славянские русалки, или вилы). К водным божествам, вероятно, принадлежала и богиня Мокошь, упомянутая в летописи. Дажбог служил связью в поклонении солнцу и воде; именем его обозначалась и влага, падающая с неба (дождь). Священное значение воды ясно, между прочим, из обычая совершать около нее «умыкание», т. е. похищение девиц юношами: что у некоторых племен заменяло брачный обряд. Воде также приносили в жертву животных и другие предметы; особенно делали это во время какого-либо трудного плавания. Обожая солнце и воду, Славяне почитали и землю живым существом, и боготворили ее под именем «Матери сырой земли». Властителем ветров они называли Стрибога.

Русские Славяне верили в загробную жизнь; но имели о ней такие же земные представления, как и большая часть других языческих народов. Загробное существование, по их понятиям, было как бы продолжением настоящей жизни. Рай они воображали себе каким-то цветущим, зеленым садом; но он принадлежит собственно людям свободным; а женщины и рабы должны там по-прежнему служить своим господам. Конечно, в связи с таким понятием господствовал у древних Славян обычай при погребении покойника убивать одну из его жен, а с знатным человеком погребать еще и несколько рабов. По словам одного византийского историка (Льва Диакона), Руссы предпочитали лучше пронзить себя собственным мечом, чем сдаться живыми неприятелю; ибо они страшились рабства, думая, что оно продолжается и за гробом. Об аде Славяне имели самые неопределенные представления. Обычай сожжения трупов основан был на том веровании, что душа, очищенная огнем, немедленно могла войти в рай; чему способствовали и жертвы, приносимые на могиле покойников. Но душа человека недостойного, по-видимому, должна была мучиться в каком-то преисподнем огне (пекло), прежде чем очиститься от грехов. Поклонение предкам, столь обычное у языческих народов, существовало и у Славян, которые чтили их под именами Рода и Рожаницы, Чура или Щура (пращур), и также приносили им жертвы. Вообще вся видимая природа в их воображении населена была множеством местных божеств или гениев, то добрых и благосклонных, то злых и враждебных, каковы: домовой, водяной, леший и пр.

Упомянутые боги не везде у восточных Славян имели одинаковое значение и почитание; оно видоизменялось по разным племенам и отчасти по характеру окружающей природы. Но главным народным божеством собственно Русского племени всегда оставался громовник Перун. Его имя Русь употребляла в самых торжественных клятвах; причем рядом с ним ставила только одного Волоса. Последний, будучи первоначально солнечным богом, является потом покровителем земледелия, охранителем табунов и стад, вдохновителем певцов и гусляров и вообще сохраняет в понятии народа свой светлый образ. Что же касается Перуна, то это было божество грозное, деятельное и воинственное; от него зависела не только удача вообще, но, главное, он давал победу над врагами. Перун по преимуществу является выражением той стороны в характере древней Руси, которая отмечена неукротимою энергией, отвагой и предприимчивостию. Чтобы умилостивить своего верховного бога или возблагодарить его за победу, Русь закалывала ему в жертву не только коней, быков или других животных, но даже и людей, последних, конечно, в особенно торжественных случаях. Впрочем, религиозное чувство Славяноруссов, способное к сильным порывам, не отличалось вообще мрачным и угрюмым настроением. Это видно уже из самого представления их о рае, как о светлом, зеленом саде (не похожем на скандинавскую Валгаллу). То же показывают их любовь к частым праздникам и песни в честь бога Лада, или Леля, как источника любви и веселья. Самые жертвоприношения богам обыкновенно заключались веселым пиром и шумными игрищами. Эти жертвоприношения совершались перед идолами или человекообразными истуканами, сделанными преимущественно из дерева. Надобно полагать, что место, где стояли идолы, окружалось забором, вообще оградою, и составляло святилище. Самые идолы ставились, вероятно, под тенью липы или дуба (дерева, посвященного Перуну); а в зажиточных городах, без сомнения, над ними воздвигалась кровля или шатер; перед ними же устраивался род жертвенника. Так, надобно разуметь те капища и требища, о которых упоминают наши древние писатели. Был у восточных Славян и род жреческого сословия, обозначаемый именами волхвов, кудесников и людей вещих. Они занимались жертвоприношениями, врачеством, гаданиями, священными песнопениями; почитались служителями богов и пользовались уважением в народе. Но при довольно сильном развитии княжеской власти у Русского племени жреческое сословие не получило определенного иерархического устройства и большого влияния на общественные дела. По всем признакам, князь был не только военачальник и судья в своем племени, но вместе с тем и его верховный жрец, а следовательно, и главная опора старой религии.

Нет сомнения, что в Киеве со времен Ольги шла оживленная борьба между язычеством и христианством. Ревнители старой религии с неудовольствием смотрели на постоянно возраставшее число христиан и на их молитвенные собрания. Есть известие, что Святослав после одного неудачного похода поднял гонение на христиан и разорил их храмы; причем были мученики, в числе которых погиб и собственный брат Святослава Глеб. То же известие говорит, что Ярополк отличался веротерпимостью и при нем христианство вновь стало расти и укрепляться. Все это довольно вероятно. Подобно своему отцу Владимир был воспитан на севере, где крепче сохранялись языческие нравы; да и в Киеве он, может быть, утвердился не без поддержки со стороны наиболее ревностной языческой партии. Во всяком случае, при нем идолослужение отправлялось здесь с особым усердием и нередко сопровождалось кровавыми человеческими жертвоприношениями. Летопись говорит, что на холме Перуна князь поставил новый деревянный идол этого бога с серебряною головою и золотыми усами. Кроме Перуна, воздвигнуты были новые идолы и другим богам, а именно: Хорсу, Дажбогу, Стрибогу, Мокоши и еще какому-то Симарглу. Этим идолам Киевляне приводили на заклание своих сыновей и дочерей, избираемых по жребию. Добрыня, бывший посадником в Новгороде, воздвиг и там кумир Перуну, которому также приносил человеческие жертвы. Христиане подверглись новому гонению, и многие из них принуждены были скрывать свою религию.

Гонение это имело своих мучеников, и вот что рассказывает о них летопись.

После удачного похода на Ятвягов Владимир, чтобы возблагодарить богов, велел принести им человеческую жертву. Киевляне бросили жребий на своих детей. Жребий упал на сына одного Варяга, который по причине службы или торговли бывал в Греции и принял там христианскую веру, но, по-видимому, содержал ее в тайне. Отец отказал выдать сына посланным от городских старейшин. Тогда народная толпа схватила топоры, окружила его дом и с криком требовала у него сына. Христианин стоял на высоких сенях и смело обличал мерзость идольского служения, называя единым богом того, кому поклоняются Греки. Рассвирепевшие язычники подрубили столбы, на которых держались сени, и убили отца вместе с сыном[8].

Но эти кровавые жертвы были последнею вспышкою язычества в Киеве. Обращение Владимира в христианство сделалось достоянием народной легенды, занесенной в нашу летопись. Она повествует о посольствах в Киев от разных народов, каждого с предложением своей веры, и потом о посольстве киевских мужей в разные страны для знакомства с их богослужением. Но Русь давно уже была знакома с этими народами, с их пропагандой (Греки, мусульманские Волгаре, хазарские Евреи и латинские Немцы). Окончательное торжество греческой религии совершилось просто и естественно. Несмотря на гонения, восточное христианство продолжало действовать неотразимо. Не только в народе, но и в дружине, в самом семействе князя были христиане. Наиболее усердным проводником новой религии на Руси, как и везде, были женщины. В числе Владимировых жен упоминаются чехиня, болгарыня и гречанка, которые, без всякого сомнения, были усердными миссионерами в семье русского князя и продолжали дело бабки Владимировой Ольги. Особенно важны были для успеха новой религии постоянные связи Киева с Тмутараканским краем, или страною Черных Болгар. Последняя лежала в соседстве с греческим Корсунем, и заключала в себе такие города, как Боспор и Таматарха, давно имевшие своих особых епископов. Сами Черные Волгаре были частию христиане. Мало того, они имели уже начатки переводов Св. Писания на свой язык. Есть основание думать, что именно эти начатки были найдены в Корсуни знаменитыми солунскими братьями Кириллом и Мефодием и принесены ими в Моравию, откуда ученики их распространили так наз. Кирилловское письмо и в самой Дунайской Болгарии.

Итак, Русский князь, окруженный отчасти христианами и имевший в своем владении целую христианскую область, уже был вполне приготовлен к перемене религии, когда возникла у него война с Греками в Тавриде, и не один он: к той же перемене были приготовлены его бояре и главные дружинники, без совета с которыми князья не предпринимали никакого важного дела. Владимир осадил Корсунь (приблизительно в 988 г.). Он высадился около этого города, и сначала стал от него на расстоянии перелета стрелы. Корсунцы мужественно встретили неприятелей, и на требование сдачи отвечали решительным отказом. Тогда Владимир придвинулся к самым стенам, и, по обычаю Руси, велел вокруг них насыпать вал. Летопись говорит, что граждане сделали подкоп, и по ночам уносили в город землю, насыпанную Руссами; но едва ли они могли уносить ее достаточное количество. Владимир решил взять город во что бы то ни стало, и грозил употребить для того хотя бы три года. Измена помогла ему в этом деле. Какой-то грек Анастас уведомил князя, что ему легко принудить к сдаче Корсунцев: стоит только перенять трубы, проведенные из источников, протекавших на восток от города. Корсунь лежала на каменистом плоском берегу моря и получала пресную воду при помощи подземных водопроводов, в устройстве которых Греки были очень искусны. Русский князь исполнил совет, велел перекопать водопровод, и город, томимый жаждою, сдался. Летописное предание прибавляет, будто князь заранее дал обет креститься, если возьмет город. В истории христианства это не первый пример того, что языческий вождь дает обет крещения в случае победы. Очевидно, в числе окружавших князя были люди, склонявшие его к принятию крещения и обещавшие ему за то Божью помощь в его предприятиях. Теперь оставалось только исполнить свой обет.

Естественным является старание Владимира придать возможно более торжественности своему крещению. Если он для того не отправлялся лично в Царьград, как это прежде него делали некоторые языческие князья Восточной Европы, то, может быть, гордость победителя или недоверие к коварным Грекам, или продолжавшаяся еще война мешали ему лично явиться в их столице. Владимир, очевидно, желал держать себя на равной ноге с византийским правительством; он имел в виду пример западных государей, и одним из условий мира поставил руку царевны Анны, сестры византийских императоров Василия и Константина. Империя находилась тогда в довольно стеснённых обстоятельствах вследствие восстания Болгар и нового мятежа Варды Фоки (того самого, который выступил при Цимисхии). Однако, сохраняя свое достоинство, византийское правительство отвечало русскому князю, что оно не отдает греческих царевен за языческих князей. Тогда Владимир дал знать, что он готов принять крещение; пусть Анна прибудет для того с цареградскими священниками. Братья уговорили сестру ради выгодного мира и умножения Христова стада исполнить требование могущественного русского князя. Анна прибыла в Корсунь со свитою, состоявшею из гражданских сановников и духовенства. Корсунский епископ вместе с прибывшими священниками преподал наставление в вере Русскому князю и его боярам. Крещение совершено было в церкви св. Василия, которая стояла на Корсунской торговой площади. Подле этой церкви находились палаты, в которых тогда жили русский князь и прибывшая византийская царевна. Новокрещеному князю дано было христианское имя Василия, — вероятно, в честь святого, в церкви которого совершено было крещение, а может быть, и в честь старшего из двух братьев императоров: весьма возможно, что последний был наречен и восприемником, как это обыкновенно происходило при крещении языческих князей. Вместе с князем крестились его бояре и вся языческая часть его дружины.

За крещением последовало брачное торжество. После того Владимир оставался еще некоторое время в Корсуни и успел соорудить здесь новую церковь, на том холме, который образовала земля, уносимая осажденными из русского вала. В это же время благодаря родственному союзу Греки заключили выгодный мир с Русским князем: они получили обратно Корсунскую область. Льготы, которыми пользовались русские торговцы в Константинополе, конечно, были подтверждены. По-видимому, обе стороны обязались, кроме того, обоюдно помогать войсками против внешних врагов; по крайней мере это можно заключить из их последующих отношений. Покидая Корсунь, князь взял с собою упомянутого Анастаса и нескольких священников с мощами или, вероятнее, с частию мощей папы Римского Климента (сосланного сюда императором Траяном и здесь утопленного), а также ученика его Фива. Он увез с собою многие сосуды и иконы для будущих киевских храмов, кроме того, две медные статуи и четыре медных коня для украшения своей столицы.

По возвращении в Киев Владимир окрестил все свое семейство и начал ревностно вводить новую религию в Русской земле. Он сокрушал идолов и предавал огню тех, которые были сделаны из дерева. А Перуна, по словам летописи, он велел привязать к конскому хвосту, под ударами палок стащить его с холма по Боричеву взвозу и бросить в Днепр. Особые воины приставлены были, чтобы отталкивать Перуна от берега, и они будто бы проводили его до самых порогов. Когда по Боричеву тащили идола, его сопровождала народная толпа, которая плакала, смотря на поругание того, кого она привыкла чтить своим верховным божеством. Не видно, чтобы Киевский народ решился на какое-либо враждебное действие для защиты старой религии: так христианство было уже сильно в Киеве, и воля князя при этом перевороте опиралась, конечно, не на одну вооруженную силу. Между тем священники неутомимо наставляли в вере и крестили язычников. Чтобы разом покончить с остальными, князь велел собрать их на берегу Днепра и здесь совершить над ними общий обряд.

В Киеве началась деятельная постройка храмов. По обычаю христианского духовенства храмы воздвигали в особенности на тех местах, где стояли идолы, чтобы освятить эти места светом истинной религии и изгладить самое воспоминание о прежнем идолопоклонстве. На Перуновом холме князь поставил церковь во имя своего святого, т. е. Василия. Но самый великолепный храм, и притом каменный, Владимир воздвиг в честь Успения Богородицы, особое почитание которой не замедлило перейти к Русским от Греков. Для построения этого храма князь призвал греческих мастеров. Он сооружен по образцу корсунских храмов на том месте, где погибли упомянутые выше христианские мученики, отец с сыном. В нем помещены были мощи, иконы и церковная утварь, привезенные из Корсуня; а попечение о нем вверено Анастасу и корсунским священникам. Храм этот строился в течение пяти или шести лет; освящение его сопровождалось великими пирами, которые князь давал своей дружине и гражданам, а также богатою раздачею милостыни нищим и убогим. Князь назначил на содержание храма и его причта десятую часть от некоторых своих доходов, отчего он и сделался известен более под имененем Десятинного.

Между тем дело крещения усердно подвигалось вперед и по другим городам Русской земли. Первоначально христианская религия распространилась, конечно, в той полосе, которая лежала на торном водяном пути от Киева до Новгорода. Проповедь священников поддерживалась княжескою дружиною; так как дело крещения во многих местах не обходилось без противодействия и мятежа со стороны язычества. На юге борьба с ним не представляла большой трудности; ибо там почва для новой религии была уже давно подготовлена. Но в северных и восточных областях проповедники не раз встречали упорное сопротивление. Особенно сильна была языческая партия в Новгороде; есть известие, что она вооружилась для защиты своих идолов и подняла мятеж, который был усмирен посадником Добрынею с большим кровопролитием; причем часть города сделалась добычею пламени. После того идолы были истреблены; новгородский Перун брошен в Волхов, и в этой реке многие Новгородцы были окрещены подобно тому, как Киевляне в Днепре. Добрыне помог при усмирении мятежа тысяцкий Путята с ростовскою дружиною, чем и объясняли старую новгородскую поговорку: «Путята крестил мечом, а Добрыня огнем»[9].

Судя по летописи, одновременно с утверждением на Руси христианства и, может быть, не без связи с этим событием, произошло размещение Владимировых сыновей по разным областям, т. е. окончательная раздача им уделов. Летопись насчитывает их до 12; но это число, вероятно, поставлено ради своего священного значения. Несомненно, что при необычайном многоженстве русского князя семья его была гораздо многочисленнее. Назовем наиболее известных из его сыновей. От Рогнеды Владимир имел Изяслава, Ярослава, Мстислава и Всеволода, от чехини — Вышеслава, от гречанки (принадлежавшей прежде Ярополку) — Святополка, от болгарыни — Бориса и Глеба, еще от неизвестной нам женщины Святослава и т. д. Из всех его жен только Рогнеда сделалась предметом народного предания, занесенного в летопись. Предание это повествует, будто она, живя под Киевом в селе Предиславине, однажды задумала умертвить сонного Владимира за его измены и избиение ее родичей. Владимир внезапно проснулся и хотел казнить ее, но был остановлен маленьким сыном ее Изяславом. Тогда по совету бояр своих он отдал этому Изяславу и его матери удел его деда Рогволода, т. е. Полоцкую область, и последняя навсегда осталась за потомством Изяслава, который умер прежде своего отца.

Старшему сыну своему Вышеславу Владимир дал в удел Новгород, Святополку — Туров, Ярославу — Ростов; Мстислава посадил на Боспоре Киммерийском, т. е. в области Тмутараканской; а Древлянскую, или Волынскую, землю разделил между Святославом и Всеволодом, предоставив последнему Владимир Волынский, и т. д. Когда же Вышеслав умер, то отец перевел в Новгород Ярослава, а его Ростовский удел передал Борису; соседний с ним край Муромский отдал Глебу. Этот раздел Русских земель между сыновьями киевского князя был не первым в истории. Мы видели его при Святославе; конечно, он происходил и ранее, потому что истекал из обычного в то время понятия, общего не одним Славянам, но и некоторым другим народам, — понятия о том, что города и области должны делиться между сыновьями и родственниками князей, как и всякое другое имущество. Еще не было на Руси представления о Русской земле как о едином нераздельном государстве. Единство сохранялось только подчинением всех русских князей старшему, т. е. великому князю Киевскому. Дотоле в некоторых русских областях по всем признакам существовали еще местные князья, только признававшие над собою зависимость от Киевского; а в иных краях, где не было местного князя, управляли посадники, присланные из Киева. Но племена славянские, особенно те, которые имели уже значительные города, как, например, Новгород Великий, неохотно подчинялись киевским посадникам, и большею частию желали иметь собственного князя, хотя бы и зависимого от Киева. Владимир, размещая повсюду своих сыновей и родственников, вместе с тем, вероятно, устранял от управления или ослаблял значение многих местных князей и старейшин. Он несомненно подвинул вперед объединение разных племен и областей под властию одного княжеского рода, т. е. под властию Игоревичей. Размещение сыновей, окруженных своими советниками и дружинами, представляло также значительные удобства для сбора дани, суда, расправы и для внешней защиты этих областей. Вот почему князья киевские обыкновенно еще при жизни своей раздавали волости сыновьям и родственникам. Из своего стольного города великий князь надзирал за их управлением, снабжал их отчасти боярами и ратными людьми и требовал от них исправной присылки следующих ему даней. Он оставался верховным судьей и военачальником для всех областей.

В личном своем управлении и попечении Владимир удержал, конечно, область Киевскую. На юге эта область граничила с степями, в которых кочевали хищные Печенеги. Своими набегами и опустошениями варвары эти не давали покоя Русскому народу, и в деятельной борьбе с ними Владимир провел почти всю вторую половину своего княжения. Чтобы преградить им доступ к самому Киеву, он окружал последний рядом укрепленных мест; обновлял старые города (Корсунь, Белгород) и строил новые по рекам: Десне, Остру, Трубежу, Суле, Стугне (Васильев, Городец и пр.), наполняя их переселенцами из других областей. Построенные на границе степей городки и сторожевые курганы Владимир связывал между собою обычным в те времена валом и частоколом; на известных пунктах в этом валу находились свободные для проезда места или ворота, оберегаемые заставами из ратных людей. Таким образом, он едва ли не первый из русских князей устроил непрерывные укрепленные линии, защищавшие пределы Руси от кочевников. Русь пользовалась при этом случае бесчисленными курганами, которые со времен еще Скифских насыпались над могилами вождей и знатных мужей.

Но вал и частокол не всегда были надежною защитою от хищных степных орд, и они нередко врывались в Киевские пределы. Летопись сообщает некоторые отчасти баснословные сказания из этой борьбы с кочевниками. Так, во время одной встречи с ними на Трубеже, около Переяславля, отличился какой-то русский юноша, который одолел в единоборстве печенежского великана. В другой раз, под Васильевом, Владимир с малою дружиною вышел против Печенегов, был разбит и укрылся под каким-то мостом. В этот день случился праздник Преображения, и князь дал обет построить в его честь храм в Васильеве, если спасется. Он исполнил свой обет и, построив храм, целые 8 дней праздновал его освящение великими пирами, которые задавал своей дружине и гражданам. Воротясь в Киев, он устроил такие же пиры и для киевских граждан. В третий раз, когда Владимир находился на севере в Новгородской области, Печенеги воспользовались его отсутствием, осадили Белгород и думали взять его голодом. Сказание говорит, будто граждане по совету мудрого старца обманули дикарей, показав им два колодезя, один с медвяною сытой, а другой с киселем (для устройства которых собрали по горсти разного хлеба и взяли из княжей медуши лукно меду); чем и принудили неприятелей отступить от города.

Постоянные войны с Печенегами заставили Киевского князя содержать значительные дружины, свои и наемные; последние состояли преимущественно из Варягов. По поводу издержек на ратных людей летопись сообщает краткое, но выразительное предание. По ее словам, Владимир после принятия христианства из князя сурового и мстительного сделался так кроток и милостив, что, опасаясь греха, не хотел строго наказывать и тяжких преступников, ограничиваясь взиманием виры, т. е. денежной пени; отчего умножились на Руси разбои. Тогда епископы сказали ему, что он поставлен на казнь злым и на милость добрым и что разбойников должно казнить. Князь послушался, отменил виры и начал казнить убийц и грабителей. Но впоследствии, когда усилились войны с Печенегами, епископы и старцы посоветовали князю возобновить виры, чтобы употребить их на коней и оружие, и князь снова послушал их совета.

Трудна была в те времена служба ратных людей. Они должны были постоянно сторожить границы и всегда быть готовыми к отпору степных орд, а в то же время держать в повиновении племена, подвластные Киевской Руси. Известно также, что введение христианства во многих местах не обошлось без сильных мятежей и восстаний со стороны языческого населения. Владимир ценил военные заслуги; по словам летописи, он очень любил свою дружину, постоянно советовался с нею о земских и ратных делах, щедро награждал и часто пировал с нею в своей гриднице. Летопись прибавляет, будто княжеские гриди, т. е. дружинники, раз как-то, подпив за столом, возроптали на деревянные ложки, и Владимир велел наковать для них серебряные; причем заметил, что с дружиною он добудет серебро и золото так же, как его отец и дед. Известно, что Владимир и его богатыри сделались героями былевых народных песен на востоке Европы, подобно тому, как Карл Великий и его паладины — на западе. Народ дал ему название «ласкового князя» и «красного солнышка». Но песенный Владимир, конечно, далек от Владимира исторического. В песнях смешаны предания о разных эпохах и событиях и отнесены к одному Владимиру. Песенные богатыри, окружающие Владимира (Илья Муромец, Добрыня Никитич, Алеша Попович и пр.), суть лица, вымышленные народной фантазией; хотя некоторые пытались открыть в них лица исторические и ссылались на летописи, в которых упоминаются, например, Рагдай Удалой и Александр Попович. Но последние встречаюся только в позднейших летописных сводах, куда занесены, очевидно, из баснословных преданий и народных былин.

Продолжая упорные войны со степными варварами, Русь во вторую половину Владимирова княжения наслаждалась почти непрерывным миром со своими западными соседями: Поляками, Уграми и Чехами. Внимание и силы знаменитого польского короля Болеслава Храброго в то время были отвлечены борьбою с германским императором Генрихом II, который требовал от Польши вассальной зависимости. Владения чешские при Болеславе II распространились на Моравию и Силезию; в северных Карпатах, т. е. в стране Белохорватской, они сходились с владениями Русскими. Впрочем, после смерти Болеслава II (999) в Чешской земле наступили смуты, и области эти были утрачены Чехами. В Уграх современником Владимира был король Стефан, точно так же знаменитый утверждением христианства в своем народе. Все эти соседние народы, не исключая и Угров, первоначально приняли христианство по восточному или греческому обряду; но стараниями латинских миссионеров, при помощи немецкого влияния, были привлечены к Западной или Римской церкви. Последняя то же самое пыталась сделать и с Русским народом. Нет никакого сомнения, что латинские миссионеры в течение X века проникали в Киев и склоняли русских князей к принятию крещения по католическому обряду. На это намекает между прочим известное сказание о том, как к Владимиру приходили послы от разных народов с предложением своей веры; причем были и послы от Немцев, предлагавшие веру Римскую. Но связи с Византией и вообще греческое влияние были слишком сильны, чтобы не взять верха над домогательствами Римской курии.

Когда восточное православие окончательно утвердилось в России вместе с крещением Владимира, папы все-таки не оставили своих попыток. Этим попыткам благоприятствовали дружеские отношения Руси к Германской империи, а также родственные связи Владимира с князьями Чешским и Польским. По крайней мере, мы видим ряд посольств и миссий. Во время Ольги русские послы встречаются при дворе Отгона I; а затем, как сказано выше, последовала неудачная миссия немецкого епископа Адальберта. При Ярополке, по известию одного летописного свода (Никоновского), в Киев приходили послы от папы Римского; что не один раз повторилось и при Владимире. Последний, по-видимому, благодушно принимал этих послов и миссионеров, хотя и не показывал ни малейшей склонности переменить греческий обряд на латинский. Впрочем, в те времена разделение церквей хотя и обозначилось, но еще не совершилось окончательно, и еще не было той жестокой вражды, которая обнаружилась впоследствии.

Один из немецких миссионеров, приходивших в Россию, оставил нам любопытное известие о своем пребывании в ней. То был Брун, впоследствии, подобно Войтеху, получивший мученический венец в стране Литовцев, к которым он отправился проповедовать христианскую веру. В 1006 году Брун прибыл в Киев, был радушно принят князем и провел здесь месяц. Отсюда он решил идти для проповеди к Печенегам. Тщетно Владимир отклонял гостя от его намерения, представляя ему все опасности, которые неминуемо постигнут его посреди этого дикого и свирепого народа. Наконец он уступил просьбам Бруна и сам с военным отрядом проводил его в степь. Они шли два дня до южных пределов Киевского княжества, которые были ограждены крепким тыном, или частоколом. Пройдя пограничную заставу, князь с боярами сошел с коней и стал на одном кургане; между тем как Брун с своими спутниками стоял на другом, держа в руках крест и возглашая молитвы. Здесь они расстались. Целые пять месяцев Брун провел в Печенежских степях, подвергаясь побоям и всяким лишениям, и неоднократно был близок к мученической смерти, но спасен от нее старшинами варваров. Из четырех печенежских орд, обитавших на западе от Днепра, он обошел три орды, а из четвертой приходили к нему вестники от старейшин. Ему удалось окрестить 30 человек. По-видимому, Бруну помогало то обстоятельство, что он явился к Печенегам как бы примирителем их с великим князем Русским. Варвары охотно склонялись на мир и будто бы обещали даже все принять христианство, если этот мир с Русским князем будет прочен. По крайней мере, так говорил Брун по возвращении в Киев. По его просьбе Владимир отпустил к Печенегам в заложники одного из собственных сыновей, с которым отправился и один из спутников Бруна, посвященный им во епископа Печенежского. Но, очевидно, христианство не успело утвердиться в среде степных дикарей. Только некоторые из знатных Печенегов, попавшие в плен или искавшие в Киеве убежища от своих соперников, приняли крещение и вступили в службу Русского князя.

Но католическое духовенство по характеру своему не могло ограничиться одними дружескими сношениями с Русью и еще при Владимире успело обнаружить свои неуклонные виды на присоединение Русской церкви к Риму. Поводом к тому послужил родственный союз Русского княжеского дома с Польским. Владимир женил одного из своих сыновей, Святополка Туровского, на дочери польского короля Болеслава Храброго. Польская княжна прибыла на Русь в сопровождении Рейнберна, епископа Колобрежского (Кольбергского). Последний, по всем признакам, начал склонять к переходу в латинство Туровского князя и его приближенных, и не без успеха. Так как Святополк в это время имел старшинство между сыновьями Владимира, то ему принадлежало право на великое княжение Киевское по смерти отца, и, следовательно, католицизму открывалась возможность с его помощью и всю Русь отторгнуть от Греческой церкви.

Замыслы эти втайне поддерживал тесть Святополка король Болеслав. Последний, по-видимому, желал, чтобы зять его захватил великое Киевское княжение, не дожидаясь смерти Владимира; причем он, конечно, надеялся воспользоваться смутами, чтобы увеличить свои владения на счет Руси. По крайней мере, Владимир узнал о каких-то замыслах Святополка и заключил его в темницу вместе с его женою и епископом Рейнберном. Окончание этого дела неизвестно; но Святополк, вероятно, успел оправдаться; так как во время Владимировой кончины мы видим его на свободе.

Самые живые и непрерывные сношения Руси при Владимире были, конечно, с Византией. Отсюда юная Русская церковь получила иконы, священную утварь и мастеров для сооружения храмов, а также пастырские наставления и самих епископов. Но сношения эти не ограничивались церковными делами и торговлей, которая, без сомнения, усилилась еще более сравнительно с прошлым временем. Между Киевом и Царьградом установился тесный политический союз. Со времени своего брака с царевной Анной Владимир до конца жизни оставался самым верным союзником Византии и усердным помощником ее против внешних врагов. Знаменитый император Василий II Болгаробойца искусно пользовался русскою помощью и был обязан ей многими своими успехами. Кажется, еще во время своего пребывания в Корсуни Владимир отправил на помощь зятю значительный отряд войска; ибо Василий, благодаря русской дружине, уже в 989 году успел подавить опасное восстание Варды-Фоки. Затем мы встречаем шеститысячный русский отряд в войсках Василия II во время его похода в Армению (1000 г.). В продолжительной борьбе Василия с восставшими против Греков Дунайскими Болгарами, с их энергичным вождем Самуилом и его преемниками русские вспомогательные войска также принимали деятельное участие. В этой помощи снова сказалось превосходство высоко развитой государственной политики Византийцев над политикою их славянских соседей: Русь сама способствовала новому уничтожению возрождавшейся независимости своих Дунайских соплеменников. Сообща с Русью действовали Греки и там, где их владения соприкасались и имели общего неприятеля, т. е. в Тавриде, против Хазар. В руках последних еще оставалась здесь небольшая область. Около времени Владимировой кончины император послал флот и войско, с которым соединились Русские. Эти соединенные силы взяли в плен самого хазарского князя, по имени Георгия Чула, и завоевали остаток хазарских владений в Тавриде[10].

Во времена Владимира усилилось на Руси значение варяжских наемных дружин. Известно, что с их помощью он завоевал себе Киевское княжение; с тех пор наемные Варяги в значительном числе присутствуют не только на севере, в Новгороде, но также и в Киеве на службе великого князя. Кроме платы и почестей, наиболее заслуженные или наиболее знатные Норманны награждаемы были иногда наместничеством в русских городах; некоторые из них навсегда поселились в России. Русские князья нередко вступали в дружеские и родственные связи с Норманнскими конунгами. При частых междоусобиях и борьбе за королевский престол в самой Скандинавии, обиженные, угнетенные противною стороною принцы Скандинавские иногда искали приюта на востоке, в стране Гардов. Так, по известию исландских саг, Олав, сын норвежского короля Тригвия, гонимый врагами, еще в отроческих летах нашел убежище на Руси. В числе бояр Владимировых он встретил даже родного дядю Сигурда, брата своей матери Астриды. Олав воспитался при Киевском дворе; потом отличился своими подвигами на службе Владимира и сделался одним из его военачальников. Но его возвышение и любовь к нему великого князя возбудили ревность и нарекания русских бояр. Тогда Олав покинул Россию. Впоследствии он принял крещение; после многих превратностей и приключений завладел норвежским престолом и усердно начал вводить христианство в своем королевстве. Между тем изгнанный им из Норвегии ярл Эрик собрал дружину и напал на северо-западные пределы Руси. Он захватил город Ладогу, четыре года грабил отсюда соседние Новгородские волости и воевал с Владимиром; но наконец принужден был удалиться.

Город Ладога (Альдейгаборг скандинавских саг) вообще служил главным пристанищем для тех Варягов, которые плавали в Новгородский край или, как они его называли, в Гольмгард. Здесь они вели торговлю с Новгородцами, покупали у них дорогие меха и разные ткани, привозимые в Россию с — востока из мусульманских стран или с юга из Византии. По крайней мере, в сагах не однажды встречаются рассказы о скатертях, коврах, златотканых одеждах и других драгоценных товарах, которые покупались варяжскими торговцами в Гольмгарде для скандинавских конунгов, Из Ладоги многие Варяги отправлялись в Новгород, особенно по зимнему пути; так как плавание вверх по Волхову было затруднительно по причине порогов. Весною, со вскрытием вод, они возвращались в Ладогу, исправляли свои суда и отплывали на родину или отправлялись на морской разбойничий промысел. Одни и те же люди, смотря по обстоятельствам, занимались торговлею или нанимались в русскую военную службу; а при случае те же Варяги обращались в пиратов и грабили русские пределы, как это показывает война Эрика с Владимиром. Восточные берега Балтийского моря, т. е. страны Карелов, Эстов и Куронов, в особенности служили поприщем столкновения между русскими князьями и норманнскими конунгами; ибо и те, и другие хотели собирать дани в этих странах. Кроме двух водяных путей в Восточную Европу, Нево-Ладожского и Западно-Двинского, Норманны проложили морской путь к самым северным краям Восточной Европы: их торговцы и пираты огибали Норвегию, входили в Белое море и приставали к берегам Северной Двины. Здесь, по известию исландских саг, лежала обширная Биармия, которую эти баснословные рассказы изображают богатою страною, изобилующею мехами, серебром и золотом.

По некоторым признакам Владимир Великий под конец своего княжения уже не так ласкал Варягов и покровительствовал им, как вначале, когда он с их помощью утверждал свою власть. С одной стороны, надменность и жадность этих наемников, с другой — неудовольствие на их возвышение, обнаруженное коренными русскими боярами и дружинниками, охладили к ним Владимира во вторую половину его княжения. Но Варягам скоро представился новый случай показать свою силу и свое значение на Руси. Не без связи с варяжскими отношениями, как надобно полагать, возникло неповиновение одного из сыновей Владимира, отравившее отцу последние дни его жизни.

Трудно, почти невозможно было Киевскому князю удержать в полном подчинении все русские области, разбросанные на огромном пространстве от Ладожского озера до Карпатских и Кавказских гор. Раздача этих областей в наместничество членам одного рода хотя и подвинула вперед дело объединения Восточной Европы под владычеством Русского племени, но в то же время имела своим последствием неизбежные междоусобия. Энергия и могучая воля Владимира поддерживали согласие в его семье до тех пор, пока он бодро стоял во главе своих дружин, всегда готовый строго наказать всякую попытку неповиновения. Физические наслаждения, которым он предавался особенно в молодости, а также тяжелые походы и великие труды подточили его организм, и без того не отличавшийся богатырским сложением (о чем свидетельствует латино-немецкий летописец Дитмар). Болезни начали удручать его.

Первая попытка к отложению от Киева произошла там, где всего естественнее было ее ожидать, то есть в Новгороде. При своей отдаленности, при подвижном, промышленном характере своего населения, Новгородский край всегда тяготился зависимостью от южной Руси и большими данями, которыми обложил его великий князь Киевский. Со времени введения христианства вражда к югу усилилась; так как в Новгороде еще жила многочисленная языческая партия, только по наружности принявшая крещение. Мы знаем, что великие князья киевские содержали в Новгороде наемную варяжскую дружину, чтобы обуздывать беспокойную северную Русь. Но эта наемная сила в руках честолюбивого новгородского наместника, или удельного князя, увеличивала средства для борьбы с самим великим князем Киевским; что на самом себе испытал Владимир в молодости. По его стопам пошел и сын его Ярослав. Находясь в постоянном общении с Норманнами, Ярослав приобрел себе друзей между их вождями, и связи свои с Скандинавией скрепил женитьбою на Ингигерде, дочери шведского короля Олава Скетконунга. Исландские саги рассказывают, что переговоры об этом браке длились довольно долго, и невеста согласилась на него только после разных условий. Между прочим, она вытребовала себе в вено город Альдейгаборг, или Ладогу. Ингигерда отправилась в Гольмгард с большою свитою, во главе которой поставила своего родственника ярла Рагенвальда; последний и получил от нее в управление Альдейгаборг с его областью. Саги изображают Ингигерду женщиной гордой, умной и решительной: она не замедлила приобрести большое влияние на своего мужа Ярослава. Очень вероятно, что не без этого влияния последний еще при жизни отца задумал отложиться от Киева и сделаться независимым, самостоятельным государем обширной Новгородской области. Его поддерживали в этом намерении стремление самих Новгородцев к независимости от Киева, а также надежда на варяжскую помощь. Обстоятельства благоприятствовали ему и в другом отношении: внимание и силы Киевской Руси были отвлекаемы к южным пределам почти постоянною борьбою с Печенегами. Как бы то ни было, Ярослав вдруг отказался платить великому князю установленную с Новгорода ежегодную дань в 2000 гривен.

Владимир весьма разгневался на сына и велел исправлять пути для своего войска, которое хотел вести лично. С обеих сторон начались ратные приготовления. Но силы изменили старому князю: он так заболел, что слег в постель. В то же время пришло известие о новом нападении Печенегов. Владимир отправил против них киевскую рать под начальством сына Бориса. Последнему хотя и была назначена в удел Ростовская область; но отец очень его любил и держал при себе, так же как и Глеба Муромского, единоутробного Борису. Вслед за тем старый князь скончался, не достигши еще глубокой старости, но пережив многих своих жен, сыновей, даже внуков, в том числе и христианскую свою супругу, греческую царевну Анну. Любимым местопребыванием Владимира Великого было загородное село Берестово, где и застигла его кончина летом 1016 года. Бояре проломали пол в тереме; завернули тело князя в ковер, спустили вниз на веревках и отвезли его в киевский Десятинный храм Богородицы. Здесь оно было заключено в мраморную гробницу, устроенную по образцу византийских саркофагов, которая и была поставлена в церкви рядом с гробницею супруги его Анны. Летописец повествует о бесчисленном стечении народа при погребении знаменитого князя; все плакали и стенали от боярина до последнего простолюдина. Нет сомнения, что печаль была непритворная; ибо хоронили государя щедрого, ласкового, даровавшего народу долголетний внутренний мир и победу над внешними врагами, а главное, распространившего свет христианской религии. Это был поистине великий человек. Печаль народа усиливалась неопределенным положением, в котором оставалась Русская земля, опасением кровавых раздоров и бедствий, которые скоплялись над нею[11].

Услыхав о кончине Владимира, Святополк Туровский прискакал немедленно в Киев и сел на великокняжеском столе как старший в роде. Он начал щедро оделять подарками знатнейших граждан, чтобы привлечь Киевлян на свою сторону. Но они обнаруживали колебание. Им хорошо была известна нелюбовь Владимира к Святополку; может быть, покойный князь и не прочил его на Киевский стол. Притом киевская рать находилась тогда в походе с Борисом, и граждане не знали еще, признают ли Борис и войско — Святополка великим князем. Последний послал к брату гонцов с вестию о смерти отца и с лестными предложениями, т. е. с обещаниями увеличить его удел. Но опасения с этой стороны оказались напрасными. Борис не встретил Печенегов и, возвращаясь назад, стал лагерем недалеко от города Переяславля на речке Альте, впадающей в Трубеж. Этот добродушный, благочестивый князь был опечален смертию родителя и не питал никаких честолюбивых замыслов. Некоторые дружинники изъявили желание посадить его на Киевский стол; но Борис отвечал, что не поднимет руки на брата старейшего, которого считает себе «в отца место». Тогда войско, по-видимому, недовольное его уступчивостию, разошлось по домам, и он остался на берегу Альты с немногими отроками.

Захватив в свои руки великое княжение, Святополк спешил не только обеспечить его за собою, но и по возможности завладеть уделами других братьев, т. е. восстановить единодержавие. Средства, которые он избрал для этого, были согласны с его вероломным, свирепым характером. Таким образом, почти с самых первых страниц нашей истории мы видим на Руси постоянно возобновлявшуюся борьбу двух начал: единодержавного и удельного, борьбу, которая происходила тогда и у других Славянских народов. Кроме примера самого Владимира Великого, Святополк имел пред глазами еще подобные же примеры: в Чехии, где Болеслав Рыжий пытался истребить своих братьев, и в Польше, где тесть Святополка, Болеслав Храбрый, действительно успел частию изгнать, частию ослепить братьев и таким образом сделаться единовластителем. Очень может быть, в своих замыслах Святополк был ободряем собственным тестем, который надеялся теперь не только захватить часть русских земель, но и угодить Римской церкви введением католичества в России при помощи своего зятя.

Не полагаясь на киевскую дружину, Святополк отправился в ближний Вышгород, и склонил вышегородских бояр помочь ему в его намерениях. Здесь нашлось несколько злодеев, которые взяли на себя избавить его от Бориса; то были Путша, Талец, Елович и Ляшко, частию не русского (м. б., ляшского) происхождения; если судить по их именам. С отрядом вооруженных людей они отправились на Альту, ночью напали на шатер Бориса и убили его вместе с несколькими его отроками. Любопытно, что в числе его убийц упоминаются два варяга, подобно тем двум варягам, которые убили Ярополка. Эти продажные люди играли немаловажную роль в русских междоусобиях того времени и нередко служили орудием разного рода злодейств. Не смея показать тело Бориса Киевлянам, Святополк велел отвезти его в Вы-шегородский замок и похоронить там подле церкви св. Василия. Почти в одно время с Борисом погиб и младший его брат Глеб, которого Владимир по его молодости держал при себе в Киеве. При первых признаках опасности юный князь сел с несколькими отроками в ладью и поспешил из Киева в свой Муромский удел. Но Святополк послал за ним погоню по Днепру. Она настигла Глеба около Смоленска; отроки молодого князя оробели, и собственный его повар, родом Тор-чин, по приказанию Горясера, начальника погони, зарезал Глеба. Тело его было заключено между двумя колодами (т. е. выдолбленными обрубками) и зарыто в лесу на берегу Днепра. Точно так же Святополку удалось погубить еще одного брата, Святослава Древлянского. Последний думал спастись бегством к Угорскому королю; погоня настигла его где-то около Карпатских гор и умертвила. Но с ним окончилось злодейское истребление братьев. Отпор дальнейшим предприятиям Святополка должен был последовать с севера от сильного Новгородского князя. По словам летописи, известие об избиении братьев и замыслах Святополка он получил из Киева от своей сестры Предиславы.

Средства, собранные для борьбы с отцом, Ярослав употребил на борьбу с Святополком. Он и его супруга Ингигерда слишком потакали наемным Варягам. Последние своею жадностию, высокомерием и разного рода насилиями, особенно в отношении женского пола, возбуждали против себя ненависть и иногда кровавое возмездие со стороны Новгородцев. Князь в таких случаях принимал сторону наемников и казнил многих граждан. Однако Новгородцы не отказали ему в помощи деньгами и войском, лишь бы не подчиниться Киевскому князю, не платить ему тяжких даней и не принимать к себе его посадников. Около этого времени к Ярославу прибыли с небольшою дружиною два норвежских витязя, Эймунд и Рагнар; они вступили в его службу на известный срок, выговорив себе, кроме обильного снабжения съестными припасами, еще известное количество серебра на каждого воина; по недостатку серебра эта наемная плата могла быть выдана им дорогими мехами, бобровыми и собольими. По словам хвастливой исландской саги, Эймунд с своими товарищами будто бы играл первую роль в успешной борьбе Ярослава с Святополком.

Встреча северного ополчения с южным произошла на берегах Днепра под Любичем. Святополк, кроме собственной рати, привел с собою наемные полчища Печенегов. Долго два ополчения стояли на противоположных берегах реки, не решаясь перейти ее. Иногда, по обычаю того времени, они осыпали друг друга насмешками и бранью. Например, южные ратники кричали Новгородцам: «Эй вы, плотники! Что пришли с своим хромцем? (Ярослав был хром). Вот мы заставим вас рубить нам хоромы!» Наступили морозы, Днепр стал покрываться льдом, начинался недостаток в съестных припасах. Изворотливый Ярослав между тем приобрел себе приятелей в лагере Святополка, от которых получал вести.

Однажды ночью он переправился через Днепр, и напал на противника в то время, когда тот не ожидал. Северные ратники имели головы, перевязанные убрусами, чтобы отличать своих от неприятелей. Сеча была упорная. Печенеги, стоявшие где-то за озером, не могли приспеть вовремя. К утру Святополк был совершенно разбит и обратился в бегство. Ярослав вступил в Киев и занял великокняжеский стол; после чего щедро наградил Новгородцев и отпустил их домой (1017 г.). Но это было только начало борьбы. Святополк нашел убежище и помощь у своего тестя Болеслава Храброго. Болеслав был рад случаю вмешаться в дела Руси и воспользоваться ее смутами; но он находился тогда в войне с германским императором Генрихом II. Император также хотел воспользоваться обстоятельствами и предложил Ярославу напасть на их общего врага, короля Польского. Ярослав действительно начал войну с Поляками, но почему-то вел ее вяло и нерешительно. Недовольный им Генрих II заключил мир с Болеславом. Тогда последний поспешил напасть на Русского князя, ведя за собою, кроме польской рати, еще дружины Немцев, Угров и Печенегов. Ярослав встретил его на берегах Буга. По словам летописи, воевода Ярослава Будый, глумясь над противником, кричал Болеславу: «Вот мы проткнем трескою (копьем) чрево твое толстое». Польский король был очень тучен, так что едва мог сидеть на коне. Именно эта брань будто бы побудила его стремительно переплыть реку и напасть на Ярослава. Последний был разбит и ушел опять на север, в свой Новгород. Киев после непродолжительной осады сдался Болеславу, который восстановил зятя на великокняжеском престоле. Здесь Польский король захватил часть Ярославова семейства и его сестер, из которых одну, именно Предиславу, сделал своей наложницей, из мести: он когда-то просил ее руки, но получил отказ по различию вероисповедания.

Часть польской рати была размещена по русским городам. Пребывание ее вскоре сделалось большою тягостью для жителей. Сам Святополк, очевидно, был недоволен тестем, который распоряжался на Руси как завоеватель. По городам начались кровавые столкновения жителей с Поляками и избиение последних. Тогда Болеслав покинул Киев и ушел, обремененный огромною добычею и множеством пленных, в числе которых были и сестры Ярослава. Он удержал за собою некоторые пограничные области, например Червенские города.

Между тем Ярослав не терял времени в Новгороде и собирал новые силы. Летопись говорит, что после своего поражения он хотел даже бежать за море к Варягам; но Новгородцы с своим посадником Коснятиным, сыном Добрыни, не пустили его, изрубив приготовленные им ладьи. Они изъявили готовность снова биться за Ярослава и жертвовать имуществом для найма воинов, лишь бы не покориться Святополку. Начали собирать деньги: простые граждане были обложены взносом на войско по 4 куны, старосты — по 10 гривен, а бояре — по 18 гривен. Призвали из-за моря новые дружины Варягов. Но успеху Ярослава более всего помог упомянутый раздор Святополка с Болеславом. Когда северное ополчение снова пошло на Киев, Святополк, не любимый Киевлянами, искал помощи у Печенегов и нанял многочисленные их толпы. Он встретил Ярослава на берегу Альты, уже знаменитой убиением Бориса. Летопись говорит, что сеча была злая и возобновлялась три раза и что кровь обильно текла по удольям. Дрались целый день, и только к вечеру Ярослав одолел. Святополк Окаянный бежал на запад, к Чехам; но умер где-то на дороге. По всем признакам это был злодей далеко недюжинный[12].