Весь шар земной...

Вечный фрегат

Его вытянули наверх чуть не силой.

Он упрямо не хотел покидать кают-компанию, где облюбовал себе уютное местечко. Лишь после особенно яростных ударов волн, когда вода начала хлестать в люки и изрядно окатила его, он, ворча, уступил.

Шторм к этому времени набрал пугающую мощь. Ветер с воем срывал гребни волн, обрушивая потоки на палубу. Вспышки молний выхватывали из кромешной тьмы белую пену взбесившегося океана, кучку мокрых матросов, тянувших какую-то снасть. Молнии сверкали поминутно, но рев шторма заглушал раскаты грома.

Он поискал взглядом луну. Люди, спускавшиеся к нему в кают-компанию, соблазняли его дивной картиной: с одной стороны корабль и волны, освещенные мертвенным лунным светом, с другой — неистовство бушующей в тучах грозы. Так где же луна?

— Ушла, — сказал старший штурманский офицер. — Вы бы еще до завтра сидели в каюте!

Капитан нёс штормовую вахту. Он приветливо кивнул поднявшемуся к нему и, обводя рукой горизонт, сказал, ожидая восторгов и похвал:

— Какова картина, Иван Александрович? А?

Ответ был ошеломляющим:

— Безобразие, беспорядок!

Еще раз взглянув на молнии, гаснувшие в волнах так близко, что казалось, одна из них вот-вот ударит в мачту или опалит паруса, Иван Александрович, мокрый, нахохлившийся, удалился к себе в каюту.

Это было в апреле 1853 года неподалеку от мыса Доброй Надежды, которому более подошло бы к случаю другое его название: мыс Бурь. В переделку попал парусный фрегат «Паллада», на котором находился писатель Иван Александрович Гончаров.

Два его слова запомнились уже своей необычностью. Иные возмущались: так о грозной силе океана мог отозваться скорее сухой педант, чем путешествующий литератор. Позднее говорили еще, что фраза подошла бы, пожалуй, и для самого Ильи Ильича Обломова. А отсюда уже было недалеко и до сравнений персонажа с его творцом…

О своем плавании Иван Александрович Гончаров рассказал в книге «Фрегат «Паллада». Но это, если можно так выразиться, недосказанная книга. Некоторые важные обстоятельства плавания исследователи узнали лишь позднее, из документов, из воспоминаний его участников, из не публиковавшейся до поры до времени переписки писателя.

И тут выяснилось, что, хотя книга «Фрегат «Паллада» и написана от первого лица, не всегда следует верить автору, создавшему образ литератора, который, зевая, апатично, лениво смотрит в «безбрежную даль» океана, размышляя о том, хороши ли гостиницы в Бразилии, есть ли прачки на Сандвичевых островах, на чем именно ездят в Австралии.

*

Крузенштерн и Лисянский на кораблях «Надежда» и «Нева» в 1803 году своим кругосветным плаванием всколыхнули русский флот. Он словно вырвался в океан. Корабль за кораблем уходили, чтобы обогнуть земной шар.

Головнин на «Диане» и потом на «Камчатке», Лазарев на корабле «Суворов», Коцебу на бриге «Рюрик», Беллинсгаузен и Лазарев на шлюпах «Восток» и «Мирный», Васильев и Шишмарев на шлюпах «Открытие» и «Благонамеренный», Понафидин на «Бородино», снова Лазарев на фрегате «Крейсер», Врангель на транспорте «Кроткий», Литке на шлюпе «Сенявин» — да разве перечислишь все имена славных, все названия кораблей!

И хотя кругосветные плавания перестали быть чем-то необычным, каждая новая экспедиция по-прежнему не проходила не замеченной в столице и провинции. Так было и после распространившегося летом 1852 года слуха о том, что вице-адмирал Путятин готовится к дальнему рейсу, намереваясь посетить с важной дипломатической миссией Японию.

Однажды разговор об экспедиции Путятина зашел в доме известного художника Майкова, частым гостем которого был Гончаров. С семьей Майковых Ивана Александровича связывала давняя дружба. Он проводил вечера в их уютной гостиной, где обычно собирались поэты и художники.

На этот раз были только свои. Хозяйка дома, Евгения Петровна, заметила, что адмирал ищет обладающего живым слогом секретаря, который мог бы потом описать все путешествие. Ее сын, поэт Аполлон Майков, получил приглашение занять этот пост, но отказался.

— Вот вам бы предложить! — со смехом обратилась Майкова к Гончарову, по обыкновению спокойно сидевшему в глубоком кресле.

— Мне? Что же, я бы принял это предложение, — ответил тот.

Все рассмеялись, а минуту спустя уже забыли об этом разговоре.

Но вскоре среди друзей Гончарова распространилось изумившее их известие: Иван Александрович действительно собирается путешествовать вокруг света, готов бросить место в департаменте внешней торговли и уже весьма деятельно хлопочет о назначении секретарем экспедиции.

Тут было чему изумляться. Кругосветное плавание — да ведь это крутой поворот, ломка всего привычного! Разлука с родиной, с близкими на два-три года. Неизбежные лишения, опасности — коварные рифы, свирепые шторма, желтая лихорадка, да и мало ли еще что.

А просто ли штатскому человеку найти свое место на военном корабле, среди бывалых морских волков? Вон и об адмирале Путятине говорят всякое: резок, вспыльчив, своеволен, с подчиненными крут. Под началом такого человека легко ли служить, да еще на корабле, где он — царь и бог?

И если бы уважаемый Иван Александрович пребывал в том возрасте, которому свойственны порывы и всяческие необдуманные поступки! А в сорок лет, когда седина в волосах, — извините! Ну был бы привычным путешественником — другое дело. Но дорогой Иван Александрович и по любезному отечеству много ли ездил? Не он ли говорит при случае, что свою спокойную комнату оставляет лишь по необходимости и всегда с неохотой, с сожалением? Не он ли твердит всем о своей избалованности удобствами городской жизни, лености, даже письма иной раз подписывает: «принц де Лень»?

Наконец, главное, главное. О его романе «Обыкновенная история» спорит вся читающая Россия, он теперь — признанный талант. Друзья-то знают: начат новый роман, уже опубликован его отрывок «Сон Обломова», вырисовывается замысел еще одного, навеянный поездкой в родные места, на Волгу…

Бросить все это?!

А он все-таки бросил!

И был едва не сразу же наказан.

Простился с Петербургом («Увижу ли я опять эти главы и кресты?») и в октябре 1852 года вступил на палубу фрегата. Началась жизнь, в которой, как он быстро почувствовал, каждое движение, каждый шаг, каждое впечатление не были похожи ни на какие прежние.

«Паллада» ушла в предзимнее Балтийское море. Первый переход был обычнейшим, по хожено-перехоженой дороге от Петербурга до Лондона. И однако именно этот переход Гончаров перенес особенно тяжело.

Корабль шел по бурному морю, под серым небом, и дождь сменялся снегом, а снег — дождем.

Гончарову быстро все наскучило: постоянная качка, теснота, холод и сырость, от которых у него болели зубы, ломило в висках и давал о себе знать ревматизм.

Самым подходящим чтением оказался том «Истории кораблекрушений». Море дополнило книгу нагляднейшими иллюстрациями. «Паллада» повстречала разбитое бурями судно, брошенное экипажем. Штормовыми ночами среди волн видели короткие вспышки: то пушечными выстрелами звали на помощь корабли, терпящие бедствие.

Не все благополучно было и на «Палладе». Однажды фрегат сильно прихватил мели, что могло кончиться весьма печально. В море, сорвавшись за борт, погиб матрос. Еще троих унесла холера — и появление этой страшной «гостьи» на переполненном корабле лишь усиливало и без того подавленное настроение Гончарова.

Он решил, что кругосветное плавание не для него. В Англии, куда пришла «Паллада», при первом же удобном случае обратился с просьбой к адмиралу Путятину: отпустите!

Тот, сверх ожидания, отнесся к просьбе сочувственно — ну что же, не каждому дано стать моряком, хотя бы и временным. Отпустил.

Гончарову осталось собрать багаж и подождать подходящей оказии для возвращения в Петербург.

Но тут новый поворот: писатель передумал и остался на корабле.

Он объяснил это… своей ленью. Будто бы как взглянул на багаж да представил, что надо тащиться со всем скарбом через Европу — подумал: уж лучше плыть по следам Васко да Гамы, Ванкувера, Крузенштерна, чем ехать по следам французских и немецких цирюльников и сапожников. Так, во всяком случае, было сказано в письме Майковым.

А может, в действительности он поборол в себе временное малодушие?

Письма, воспоминания, наконец, некоторые страницы книги «Фрегат «Паллада» говорят о внутренней борьбе, мучившей писателя. В нем с первого дня, когда у него вырвалось «еду!», скромный чиновник в форменном фраке, привыкший к будням своего департамента, где его окружали десятки изрядно надоевших лиц, боролся с человеком, мечтающим повидать и испытать хотя бы часть того, что видели и испытывали герои дальних странствий.

Но почему же чиновник? Писатель, притом достаточно известный! Однако сам Гончаров говорил именно о чиновнике, сидящем в нем. Он имел в виду не просто место, которое занимал в департаменте внешней торговли, где отнюдь не сочинял романы, а прилежно редактировал доклады и предписания.

Он говорил о сковывающей его чиновничьей робости. Союзником же этого внутреннего чиновника были сомнения и неуверенность в собственных силах. Он сомневался не только в том, сумеет ли привыкнуть к корабельной жизни, но и в том, сможет ли стать настоящим летописцем похода «Паллады» — а именно этого от него и ждали.

Вот только объясняются ли эти сомнения одной робостью? Ведь и с «Обыкновенной историей» было так: сомневался, удался ли роман, стоит ли его печатать. После выхода, по словам самого Белинского, был «успех неслыханный», автор же нашумевшего романа остался в своем департаменте.

Так, может, не только и не столько робость, сколько чувство ответственности?

Первые подробные письма друзьям Иван Александрович написал из Англии, где «Паллада» задержалась на два месяца.

Это письма о дружбе, о том, как в деятельной лени и ленивой деятельности проходит день у русского помещика, о матросе Фаддееве, веселом, смышленом костромиче, которого определили Гончарову в вестовые, и… немного об Англии.

Но это немного многого стоит.

Достопримечательности — соборы, памятники, королевский дворец — занимают лишь небольшую часть времени писателя. Он поехал не «осматривать», но пристально вглядываться в чужую жизнь, стараться слить свою жизнь с жизнью другого народа. А это значит — в гущу толпы, в трактир, на рынок, в гавань, в узкие улочки предместий!

Он считает искомым результатом путешествия параллель между своим и чужим, между знакомым и новым. Вот почему в письмах появляется русский помещик, барин и хлебосол. А рядом с ним — образ, впервые отчетливо определившийся для Гончарова в Англии.

Нет в этом образе ни красоты, ни внешних проявлений силы, ни демонического блеска в глазах. Однако именно он властвует над умами и страстями. Человек в черном фраке, белом жилете, с зонтиком в руках.

И всюду потом, на протяжении всего путешествия, видел писатель людей во фраках и с зонтиками. Властные, самоуверенные, они распоряжались всем и всюду, повелевали народами, кораблями, пушками, природными богатствами…

Человек с зонтиком — делец времен расцвета Британской колониальной империи, купец, капиталист, цепкий и черствый, ради выгод готовый на все. Новая фигура, набирающая все большую силу и влияние. Для российского читателя Гончаров открыл и показал ее одним из первых.

Писатель видит сдвиги в жизни Англии. Пришло время, когда все здесь взвешивается, рассчитывается, оценивается. Даже добродетели. Они проявляются лишь там, где это для чего-либо нужно. Благотворительность? Все твердят о помощи ближнему, а между тем, замечает Гончаров, «от бедности гибнут не только отдельные лица, семейства, но целые страны под английским управлением».

После ремонта «Паллада» покинула Англию.

Теперь Гончарову предстояло обживать корабль по-настоящему, надолго.

Как назло, «Паллада» снова попала в полосу жестоких штормов. Просыпаться после беспокойной, тяжелой ночи и видеть опять все то же: как огромные водяные холмы с белыми гребнями вздымаются, падают, снова вздымаются, толкая друг друга, будто в остервенении бьются выпущенные на волю бешеные звери…

Ни сесть, ни прилечь, суп выплескивается из тарелки, двери раскрываются и с треском захлопываются сами по себе, книги летят с полок… Перебирая в памяти всевозможные эпитеты, которыми награждали океан поэты, Гончаров добавил к ним «сердитый» — это придумал неунывающий вестовой Фаддеев, — а от себя — соленый, скучный, безобразный и однообразный.

И как не злиться на океан, когда, вдобавок ко всему, еще и работа не клеится. Иллюминатор в каюте крохотный, свет пропускает скупо, отовсюду дует, бумага от вечной сырости такая влажная, что чернила расплываются. И холодно чертовски, сидишь в тулупе, укутав ноги в одеяло. Выдохнешь — пар, будто дым из трубки. Задумаешься над фразой, потянешься к чернильнице, а тут волна так тряхнет, что перо — долой, и обеими руками — за стол, да покрепче.

Это все — начало января 1853 года. «Паллада» огибает Францию, Испанию, Португалию. И — никаких стоянок! Серое небо, взбаламученный океан. «Боже мой! Кто это выдумал путешествия?»

Но после этой записи вскоре появится другая:

«Как прекрасна жизнь, между прочим, и потому, что человек может путешествовать!»

Противоречие, непоследовательность? Или познание для себя новых, привлекательных сторон путешествия, более полное постижение того, что заставляет человека вечно стремиться за черту горизонта?

*

«Палладу» снаряжали не для поисков неведомых островов. Никто не ждал с корабля вестей об исследованиях бухт и проливов.

Экспедиции предстояло завязать добрососедские отношения с Японией, попытаться наладить торговый обмен со страной, которая к середине XIX века все еще не хотела приоткрыть двери перед остальным миром, оставаясь для него во многом загадочной, непонятной.

Но хотя главную свою цель адмирал Путятин видел в достижении дипломатического успеха, само по себе плавание «Паллады» отличалось от других труднейших кругосветных рейсов разве только тем, что корабль был изрядно изношен и мало годился для поединка с тремя океанами. Дряхлость «Паллады», бывшей когда-то гордостью парусного флота, стала причиной немалых огорчений моряков в их каждодневной жизни; сверх того приходилось менять маршрут, обходя места, куда спокойно шли корабли помоложе и покрепче.

Судовой журнал и письма Гончарова отмечают путь. Остров Мадейра, где так вольно дышится среди виноградников, где воздух напоен запахом ананасов и гвоздики. Канарские острова, издали похожие на облака. Острова Зеленого Мыса, выжженные зноем, раскиданные по горизонту красноватые каменистые глыбы. Уже грех жаловаться на скудость впечатлений, ровно дующий пассат перегнал «Палладу» через линию Тропика Рака, океан здесь синий, ласковый, солнце яркое, горячее.

Но Гончаров не очарован тропиками: да, хорошо, только ничего особенного. Всего два времени года, и разница в том, что зимой просто жарко, а летом — трудно переносимый зной. Вот разве только ночное небо, где звезды, необыкновенно яркие, переливаются разными огнями так, как никогда не увидишь в северных широтах…

Экватор пересекли буднично, ночью, праздника Нептуна не устраивали. А вот русскую масленицу отметили. За неимением удалых троек матросы устроили праздничное катание… друг на друге.

Это было уже за экватором, где «Паллада» попала в полосу штилей. Ход судна замедлился, паруса обвисли. Вспоминались драмы на недвижно застывших кораблях, когда иссякали запасы пресной воды и люди умирали от жажды. Впрочем, «Палладе» ничего подобного не грозило.

Моряки более сорока дней не были на берегу, однако корабельная жизнь в штиль имела и кое-какие преимущества. Матросы купались в океане, меж тем как с мачты дозорные следили, не покажется ли акула. Однажды она действительно пожаловала, купальщики — мигом на борт, а хищница получила удар острогой.

Корабль, обессиленный полнейшим штилем, напоминал Гончарову… русскую степную деревню. Мир, покой в тепле и сиянии, матросы сидят кучками, занимаясь нехитрыми хозяйственными делами: кто чинит одежду, кто шьет сапоги. Слышны удары молота по наковальне, будто в деревенской кузнице. А в довершение всего — перекличка судовых петухов, радующихся тишине и безмятежности.

Трудно точно сказать, когда у писателя родилась мысль серьезно взяться за большую книгу о путешествии. Наброски содержались уже в подробнейших письмах — иные на десятках страниц! — которые он отправлял друзьям.

Уходя в плавание, знал твердо: не будет писать нечто напоминающее ученый трактат, ссылаться на разные авторитеты. Сомневался, однако, сможет ли писать по-другому, так, чтобы было побольше чудес, поэзии, огня, красок. А в те годы о море, о дальних плаваниях, об экзотических странах писали именно в приподнято-романтическом тоне.

Но этот тон — не для Гончарова, художника-реалиста, тонкого и глубокого наблюдателя обыденного, обыкновенного в человеческой жизни. На корабле он сам, если верить его письмам, фигура уж никак не романтическая: бродит среди моряков вялый и апатичный, чуждый пониманию моря, ворчит на неудобства, подтрунивает на своей избалованностью, неумением приспособиться к корабельной жизни. Таков он в письмах друзьям и на страницах «Фрегата «Паллада».

Однако если он действительно был таким, то как случилось, что моряки довольно быстро признали его? Он сам никогда прямо не писал об этом. Писали его спутники в плавании, люди строгие в суждениях.

Начать с того, что, к общему удивлению и зависти, литератор, впервые попавший на корабль, был неуязвим для морской болезни. Бывалых моряков укачивало, сам адмирал Путятин запирался в каюте, а Гончаров спокойно курил сигару, прогуливаясь по кренящейся палубе.

Не требовал он для себя никаких преимуществ, был ровен и приветлив со всеми. И чего от него уж вовсе не ожидали, оказался довольно сведущим в морском деле, хотя никогда не козырял этим, а, напротив, охотно высмеивал свое мнимое невежество.

…Гончаров родился в Симбирске. С детства — неоглядные волжские просторы, бойко бегущие под парусами «расшивы», песни вольницы, рождавшие смутные мечты о дальней дали. Мальчик был поражен, впервые услышав от учителя, что если поехать с правого берега Волги, то, обогнув земной шар, воротишься на левый.

И в Симбирске же узнал он азбуку моря. В углу заросшего травой двора Гончаровых во флигеле жил на покое старый моряк Николай Николаевич Трегубов. Как чудесно было забраться к нему в кабинет, потрогать компас, секстан, хронометр! А моряк начинал нескончаемый рассказ о морских приключениях, о плавании эскадры адмирала Ушакова, под началом которого служил и воевал.

Научив Ваню грамоте, Трегубов давал ему книжки о путешествиях. Ваня шагал по Камчатке вместе с Крашенинниковым, плавал в лазурных морях на корабле Кука, брел с караваном Мунго-Парка по Африке. А моряк, радуясь, что его питомец «точит книжку за книжкой», твердил ему: вот вырастешь, сделаешь хотя бы четыре морские кампании… Кампания у моряков — полгода в море. Так вот, хотя бы четыре кампании…

Мальчику грезились белые паруса, тропические пальмы, неведомые города.

Трегубов не давал угаснуть искорке. Когда Ваня подрос, моряк серьезно занялся со своим любимцем географией, астрономией, морской навигацией. Учил понимать язык морских карт, читать звездное небо, различать, где какая снасть на парусном корабле, что означают слова команд.

Не потухла искорка и за долгие восемь лет, когда подростка определили в коммерческое училище с тупыми и бездарными преподавателями: книги о путешествиях поддерживали ее.

А когда после окончания университета Гончаров отправился служить в Петербург, то прежде всего поспешил в Кронштадт, к морю. Он любил прогулки по набережным столицы, разглядывал корабли, вдыхал запах смолы и пеньковых канатов. И не раз от него слышали в департаменте, куда он, хорошо зная три языка, поступил переводчиком: позволительно ли, господа, петербургскому жителю не разбираться, где палуба, мачты, реи, корма, нос корабля?

Выходит, что его решение идти в кругосветное плавание было, в сущности, гораздо менее неожиданным, чем казалось друзьям. Да, осуществление давней мечты запоздало, пришлось на зрелые годы. Но не погасла искорка!

Многое, естественно, оказалось не таким, как рисовали мальчишеские грезы. Впрочем, у зрелости — свое преимущество. Гончаров не мог отделаться от ощущения, что путешествие имеет для него не столько прелесть новизны, сколько прелесть воспоминаний. Весь немалый жизненный опыт стал опорой для сравнений, для рассуждений об увиденном.

И вовсе не апатично зевающий литератор, а зоркий, наблюдательный путешественник с редким трудолюбием накапливал материал для будущей книги. Он вел путевой дневник, полный и подробный, выполнял обязанности секретаря экспедиции и еще выкраивал время для занятий историей и русской словесностью с воспитанниками морского кадетского корпуса, служившими на «Палладе».

Время, тянувшееся сначала столь медленно, помчалось вдруг с быстротой необыкновенной. Сутки укоротились. Началась изнурительная работа над шлифовкой, отделкой каждой фразы, предназначенной для будущей книги. Жаль, что он писал сначала столь расточительно-подробные письма. Надо напомнить друзьям, чтобы сохраняли их: ведь и они могут стать строительным материалом для книги, в них непосредственность впечатлений.

Затянувшийся штиль в конце концов сменился крепким ветерком. Подхваченный им корабль помчался вдоль окраины Африканского материка.

В начале марта 1853 года «Паллада» бросила якорь у мыса Доброй Надежды, где волны и ветры двух океанов, Атлантического и Индийского, ведут нескончаемый, вековечный спор.

*

Южная оконечность Африки была тем единственным местом, где «Паллада» могла подготовиться к переходу через Индийский океан.

Корабль вошел в защищенную бухту Саймонсбея — и пошла работа. Чинили снасть, конопатили борта, заменяли прогнившую обшивку. По палубе едва можно было пройти — всюду строгают, пилят, прилаживают, подгоняют. Не корабль — мастерская!