И отчего же в общем хоре
Душа не то поет, что море,
И ропщет мыслящий тростник?
Ф. И. Тютчев «Мы снедаемы будними днями...»
* * * Мы снедаемы будними днями, Мы под током, раз есть полюса. Но опять пролетают над нами Голоса, голоса, голоса. Различаю повторы и слоги, Отрезвляющих реплик ряды, Грозовые далекие склоки, Равнодушные речи воды, Металлический техники клекот, Смеха шелест и плача аккорд, Камнепада предгорнего рокот И в ночи завывающий норд; Рюмки бьются, лепечут колосья, Нет давно тишины в тишине. Это лирики разноголосье, Точно греческий хор в стороне. Резонируют долы и горы, Адсорбирует эхо лесок. И тебе я — лишь голос из хора, Отвлеченный чудной голосок. «Я уроженка войны...»
* * * Я уроженка войны с полустанка Эвакуация из семьи военных врачей. Первым домом моим был госпиталь. В праздник бабушка зажарила кошку. Или кота. Кот был неизвестно чей. Анонимный кот под псевдонимом Кролик. Первое детское пальто мне сшили из ватника. Это теперь батнички. Раньше были исключительно ватнички. По тогдашней моде, отняв от груди, остригли меня под ноль. Фотография последней военной весны: годовалая уроженка войны, — волосы ежиком, ватник до пят, — призванная в жизнь в декабре сорок третьего года дочь трудового народа. «Нам бы эпизод... но без войн и бед...»
* * * Нам бы эпизод... но без войн и бед... Нам бы что-нибудь посветлей, попроще. Так: в траве цветы (в Красной книге нет?) — Или солнца луч по зеленой роще. Кадров бы с полета без печальных лиц, Биографий злых, некрасивых комнат. Нам бы только смех подбежал под блиц С фоном из колонн или далей томных. Нам бы эпизод... без сирот и вдов... Без былых времен... с будущим в мажоре... Пусть без деревень. И без городов. Лето без дождя. И без бури море. Ну, хоть полкуста гюлистанских роз... Или облака с лайнером за ними... Голубой балет из одежд и поз. Или просто снег. И любимой имя. Только имена помнят времена. «Зоя», — говорю... Говорю: «Марина...» Нам бы эпизод... чтобы не война... Чтобы не мольба... чтобы не судьбина... Картина на библейскую тему
Вот евангелие от реки (охрана среды, отмели, мальки, блесна рыболова, аква вита нуова, отражения плюс глубина равно: волна, волна, волна); Вот евангелие от мрака (парсеки, созвездие Рака, космогонические сны, эхолот тишины, непонимание с полуслова и пронзительный слух слепого); Вот евангелие от Морфея (аморфность и структура, амплитуда и кубатура, сюрреалистический быт, информационный бит, интуиционный бум и полеты на БАМ и наобум); Вот евангелие от урана (рудники, уголовники, энергия, прана, мадам Ирэн, синхрофазотрон, сумасшедший летчик, вооруженный молодчик, следы детей, докембрийская инфузория без затей, менделеевская таблица, которая радиоактивно пылится). Посмотрите на центральную группу: господин Гейгер, озабоченная Любочка, Модест в мантии из одеяла и кузнец, перековывающий мечи на орала. А это кто такие? — загримированы и костюмированы, приукрашены и отретушированы, отрепетированы, отредактированы и расквартированы? — ой, да это мы с тобой! Сами не свои, — стало быть, об руку рука, щека к щеке, стоим и смотрим в лицо, в лицо безумному миру с нескрываемой любовью и беззаветным любопытством. Сбоку табличка: «Граждане, не выходите из картины!» «Запутался стрелочник в стрелках...»
* * * Запутался стрелочник в стрелках, пригнулась травинка на склоне, Уснул проводник, и часы захотели в ремонт, И он оказался на нашем дощатом перроне, Транзитный скиталец из ненаступивших времен. В таинственной мгле отмелькали колеса в пространство, В колодцах зрачков отразился казистый вокзал, И новый плакат пригласил: «Самолетом постранствуй!» А старый плакат: «Не ходи по путям!» — приказал. Какие-то женщины в мятых платочках сидели, Авоськи, бидоны, узлы, рюкзаков неуют; И некто кричал им из позавчерашней недели: «Любаша, Надюша, Веруня, бегите, дают!» Свою подхватили поклажу они и пропали. Дорожные знаки на жести помятой цвели. Дремал на скамейке ребенок в цветном одеяле, Дорожки и стежки к ларечкам и будкам вели. Обертки, бутылки, остатки усеяли почву, Дремала кассирша в малюсеньком темном окне. Стоял пассажир пораженный и видел воочью Тот документальный, которому место во сне. Стоял монумент кирпичу — темно-красная башня, Картавый приемник луженую речь щебетал, Загадочный пьяница спал на газете вчерашней, Таинственный трезвенник бодро монетки считал. Часы жестяные висели и зря не ходили, Глядели с высот на джинсовую деву в цвету. И тяжкою тенью дорожную пыль холодили Ряды тополей, оставляя перрон на свету. Стоял пассажир, промеряя очами округу, И раковин слуха касались волна за волной. Но поезд оттуда уже приближался по лугу, А поезд туда ожидался с вечерней луной. Еще раз те два окоема успели впериться, Еще подивился — и вот уже тает вдали. Ах, стрелочник стреляный, где ты, воробышек-птица, Виновник и путаник праведной нашей земли?.. «Что за игра — то вслепую, то втемную...»
* * * Что за игра — то вслепую, то втемную... Видно, Земля наша — место укромное, угол медвежий полуфантастических троп, где то по лбу, то в лоб. Сами-то мы — то ли люди, то ль нелюди, ряженых рой по сугробу из святочных лет, призраки чьей-то натасканной челяди, чудь допотопная, имени-звания нет. Что мы тут мыкаем, в кущах и пущах разбуженных? Дюж по гужу, пробирается вдаль аноним. Посвист былин заглушает звон вилок за ужином. То ли бьют склянки, а то ли бутылки бьют в дым... Что за театр! — то салют, то пожарища... Не по чужим — по карманам своим не нашаришься в поисках решки на алый трамвай, едущий в рай. Все мы сударики, субчики, все мы голубчики, все мы соколики, местная фауна, людь; ты полюби меня, любушка влюбчива, ты припади ко мне с горя на счастье на грудь. Что за дела, моя жизнь?! То чадит, то не клеится, то нам приспичит тонуть, то взбредет полыхать. Ты полюби меня, сокол ты мой, помереть-то успеется, дай мне хоть с поезда или с перрона платком помахать. Что за околица, граждане, что за обочина, что за окраина, милые, света, что ль, край? В небе луна, точно осьмушка краюшки сосредоточена, посеребрен всякий барак, каждый сарай. Что за игра, извини, — сами не поняли: вроде как в жмурки, может, и в шашки, может, в буру. В алом трамвае в рай продвигаемся по миру — по небу; а на часах десять часов, двадцать веков, тридцать минут, и часовой на юру. 
Чародей
(Поэма)
Не в силах разобраться — где начало, Принуждена рассказывать с конца. Итак: по лесу ехала карета. Итак: был час вечерний, лес сосновый. Она и он в карете — в париках Напудренных. Он, как всегда, при шпаге, Она — рассеянна, бледна, в лиловом. Он говорит ей: — Помнишь ли того Иезуита, что встречал нас в М.?.. Мы с ним беседовали о лекарствах, Он говорил о средстве от чесотки — Отвар в моче из пихтовой коры. Он ошалел, бедняга, от жары, Все спрашивал меня: «Не надо ль Тебе какого яду?» Она молчит и слушает его, Лицом не выражая ничего, На руку опершись и глядя грустно, Как бы стараясь рассмотреть его, Запомнить ли, улавливая нечто, Что проступает на щеках, на лбу Или на вышивке камзола, Чтобы потом пропасть. И невпопад: — Ах, голова болит. Ах, у меня Она побаливать взялась с тех пор, Как ты... как я... как вазой я была Фарфоровой в оранжевый цветочек. Мне кажется, ты переколдовал! В окне на облако плеснул огонь Зари вечерней. И звезда одна Уже горит в зените. Ночь в пути. — Ты превращал меня во что попало: В кариатиду, в яблоню, в опала Туманный блеск и в чей-то сон чужой. Сама я не своя среди людей, Все дни мои смешались, чародей, Сместились города и страны. И я теперь доподлинно забыла, Когда мы встретились? И где? Начало — было ль? Он, с полувздохом: — Кажется, в саду... Ты помнишь — тень, и сад почти в цвету? — Она: — Я помню... Ты позвал: «Аржиль!» И я забыла, что звалась иначе. Теперь мне имена менять — легко... Но то... В саду был старенький колодец, И песик желтенький, такой уродец, Скамья... качели... белый сад пустой... — Да что с тобой, да что с тобой, постой, Не надо так, ну перестань, вот плакса... Чего тебе? Собаку? Будет... такса, Болонка, страхолюдина... кто хочешь... Аржиль, скажи на милость, С чего бы ты, голубка, взбеленилась? — Прости... — Да не за что прощать! Но и уволь от слез-то, ради Бога! Какая тут унылая дорога; Она тоску нагнала. Лес да лес, Сушеный, реденький; чуть мхом подсеребрило, Да рыжие грибы, что медные монеты, То там, то сям... Куда как веселее по равнине Катиться от деревни до деревни! Или возвышенность возьми: с холма на холм Дорога льется, мир как на ладони, То церковка мелькнет из пресмешных, То заскучавшая усадьба; Холм в папоротнике, в сосне, в осине, В орешнике. А на пути — ключи, И среди них — волшебные, конечно, С живой водой да мертвою водой. Есть ключ, в котором горе можно смыть, А есть такой, что радость, как румянец, Сведет со щек... Встречаются пруды: Тот — в празелени, в патине и в прели, Полуживой, из редкой черной бронзы, Ужасный, тусклый; а его сосед — Вместилище прогулок и бесед Дурашливо серьезных водомерок. А третий пруд — пристанище куста, Что ухитрился забрести в середку; В четвертом обитает карп зеркальный, А в пятом — пара маленьких русалок, Охотниц до лапты или до салок, Растрепок и болтушек; пруд шестой Приманчивее прочих — весь в кувшинках, Чьи корневища спят, как крокодилы, На илистом, коварном, вязком дне; Кувшинок видят лилии во сне, А те их — наяву... Но пруд седьмой... Но ты еще со мной... — Что говоришь ты?! — Я? Стихи читаю. И сбился. Да; в седьмом пруду живут Единорог, дракон, грифон, и аспид, И василиск; последний — тварь и плут, Он ночью кукарекает и застит Хвостом своим соседям белый свет. У аспида, бедняжки, вянет ухо, А также хвост; Грифон суров и прост: Рвет перья из груди, романы пишет Когтистой лапой, ни черта не слышит, А также знать не хочет ничего. Дракон лежит на дне, и у него Тоска: он лишний среди прочих, Он вымрет сам, — возможно, к данной ночи, — Три головы его принадлежат К трем разным философским школам, В три заблуждения впадает он, А выпасть ни из одного не может, Безвольный, бедный, ненормальный, тихий, Как, впрочем, все философы и психи, И всеми презираемый дракон... Вот ты и засмеялась... — Калиостро, Скажи, а сам ты видел василиска? — Аржиль, он подошел ко мне так близко, Как ты сейчас... Ох, не визжи! — А кто страшней из них на вид, скажи? — Химера, милая; на сон дурной похожа. Ужаснейшая рожа. — Химера? — По правде говоря, она Напоминает чем-то кавалера, С которым мы повздорили вчера. — Но кажется, он был хорош собою... — О, что-то новое, клянусь судьбою Своей! Ты прежде харь не замечала Смазливых; он понравился тебе? Не догадался я! Я превратил бы Тебя в какой-нибудь предмет — к примеру, В кисет... или в премиленькую трость... И подарил ему; и с Богом, с Богом! И я не упражнялся б тут со слогом, А ехал бы в покое и в тиши. — О, Калиостро, не греши... — Ты произносишь это имя странно. — Из всех твоих имен оно одно Произносимо; прочие — чужие, Мне их не выговорить, ваша честь. Не гневайтесь. — Пора и вкусом мне твоим заняться, Аржиль, а то придет пора расстаться, И выберешь такого дурака... — Не мог бы ты передохнуть, пока Я слово вымолвлю? Я слушаюсь тебя; я от людей С тобою прячусь; ставлю ногу в стремя, Одевшись по-мужски; ночей не сплю; Я все терплю Безропотно, все слушаю, что скажешь, А о таком мне слушать не прикажешь! — Не ты ли разговор и завела? — Я призраком и деревом была, Я в ад ходила, как того хотел ты, Я плакала, как ты, и пела, если пел ты, И если я... — Смотри, Аржиль, комета... — И если... — Полно. Не гляди так грозно. Но если говорить серьезно, — Вчерашний человек — ведь он из тех, Кто жизнью не своей живет... — Мне холодно... — Я обниму тебя. — Как — не своей? — Теперь тебе теплей? — Да, чародей, тепло... О, корни под колеса... — Ох, дурочка, слеза еще у носа, Последняя, беглянка... Сам себя Знать должен человек как никого, Знать должен суть свою и сердцевину. А знает не всегда. И жизнью не своей, Не свойственной ему, живет порою, Из трусости, из корысти, — кто как... Такие люди иногда всесильны Становятся, как будто в них и впрямь Две жизни, две души и две судьбы; Но это ненадолго, дорогая, Обычно все они кончают плохо. Природа за себя умеет мстить, И час приходит должный, и она Берет свое. — Скажи, куда мы едем? — Ты прежде так не спрашивала, детка, Чего сейчас тебе взбрело? Куда? Бежим, Аржиль! — Ты что же так смеешься? — Я не смеюсь. — Но мне твоя улыбка Видна — вон зубы заблестели, вон Глаза блестят... — Глаза блестят и зубы... Ты так бы описала волка, если б Он выскочил на лунную дорогу! Которой мы сейчас с тобой, Аржиль, Бежим... но полно, полно... Смотри — какие облака... как волны У отмели, гуляют у луны... Усни, усни, и ты увидишь сны. Блик от воды запляшет на щеке, И ты в цветок влетишь на светлячке, И ты в огонь вглядишься у камина, И не забудь мне дочку или сына Из рощицы за ручку привести. Спи, милая, Господь меня прости... Итак: был час ночной и лес сосновый. И на его плече она спала. А где-то позади еще одна карета И семеро верхом. Их видел Чародей. Сквозь ночь их видел он на расстоянье. Он мог их запросто пересчитать. Их было семеро — не восемь и не пять. Он знал их всех в лицо. Он знал того, в карете. Он их видал без света и при свете. Ей было суждено проснуться на рассвете. Ему рассвета было не видать. Она спала без стона, без зазренья, Она спала, — Аржиль, его творенье, Поверившая всем его словам, В которые не верил он и сам. Они катились, у виска висок, Две тени рядом — локона и рока. И звезды были чересчур высоко, А сосны были словно из досок. «Никто не звал меня — я сам себя позвал, Вовлек в игру, которой до меня И вовсе не было. О, самозванство! В тебе как бы охота и неволя; Неволи больше... не был волен я... Зато теперь час платежа и штрафа За все дурачества — за эти дни — за графа... А, кстати, интересно, как ему Живется?» Он выглянул в окно; через стволы И сучья, исцарапана, бледна, Как бедная жена после скандала, Луна плыла. И все не выплывала. Он улыбался, глядя ей в лицо. Блестело на руке его кольцо В узорах и с молочным сердоликом. Ночная птица с устремленным ликом Куда-то пронеслась. В Вестфалии дремалось Сен-Жермену. «Как он косился, говоря: — Предупреждал его я зря, Я повторял ему не раз: Иисус, Ты кончишь плохо...» Маленький пройдоха... Знаток сердец, алхимик всякой дряни, Любитель бурь в стакане... Но также и пружина тайной жизни, Которая влечет меня давно; Жизнь тайная, я соглядатай твой, Увы, невольный! Ночь — лгунья, вечер — лжец, обманщик — день, Взвалившие на утро всю невинность, Ан, утро — ваше дитятко вполне, И все грехи на нем, как на снегу Следы, видны и видного виднее! Убийца, соучастник и предатель, Прелюбодей и маленькая шлюха, — Они равно надеются найти Свой светоч чистоты — вдруг, по утрянке, В постели или на полянке, — Но утром! Утром... Письмецо в конверте, Не вскрыто и не читано еще, Ты — утро, дня наметка... Тайной жизни Интриг — кого сместить с начальственного места, Кого, коленом приподняв под зад, На то же кресло Переместить; кому какой портфель Перехватить за ручку, как за горло; Кому о чем пора бы намекнуть, Чтобы заткнулся, не чесал язык О сильных и чиновных; Что значит это: «Доброго пути!» — На языке масонском негодяев, В который дом свиданий мне пойти Сегодня, и который монастырь — Бордель подпольный... — Утро, ты разгадка! Моргаешь ты и тянешься так сладко, Утряшка, и таращишь ты глаза Невинные, шлюшонка-незабудка... О, гнусно мне, и гнусно мне, и жутко. Но с утром, впрочем, я покончил счеты, — Оно там, впереди, женою Лота Уже оборотило фас ко мне. А мы с Хароном чешем по волне! ...Чего ж хотел я?! Люди хвалят древних Покойников, и дальних, и не очень, Желая современников принизить, Желая конкурентам дать пинка, Желая славы... Древних не хвалил я. И славы не желал. И не писал стихов, подобно тем, Кто музами зовет свой жалкий ум, Невежество — судьбой, желания — Амуром, Боготворя себя... Чего же я искал? Не денег, право. Любви? Она меня не увела С пути, в котором лишь собой была. Но ты, игра! Играть я не устану С людьми, что верят только шарлатану, Актеришке, фразеру, подлецу, Будь бы лицо наклеено — к лицу! Ну что же, да, я этими руками Держал клинок и философский камень, Желтеющие книги в пятнах слезных, В которых обаяние веков. Доносы подлецов на дураков, Фальшивые монеты... Мне на дуэли убивалось... да... И заигрался я, как никогда... Аржиль, дитя, вот едешь ты со мною Своей — моей? — загадочной страною, Страной рабов, которых можно сечь, Которым мысль — и крушь, и плоть, и стечь, Которым стих и, несомненно, прозу Равно заменят аргументы розог, Здесь доходящие до спин и до сердец; Страной, где только бьющая рука Десницею зовется и державой, Страной, где в этом недолеске ржавом Меня к утру убьют наверняка! И маленьких сопливых грибников Развеселю я — или напугаю — Своим — как странно... — трупом в парике. Тебя, любовь, я сплавлю по реке Молочной, вдоль кисельного же брега; Скрипи, карета, как скрипит телега, Скрипи и плачь, немазаная ось, Храни Аржиль «авось» или «небось» — Два здешних обязательных божка — От мужа-барина, от мужа-дурака, От мысли обо мне... Когда бы мог я то вдолбить луне, Чтоб памяти она Аржиль лишила И, что я сном являлся, ей внушила... Ведь легковерна девочка моя, Как дурочка... Несемся во всю прыть... И час приходит мне глаза прикрыть, Которыми я видел слишком много. Мне стоило бы попросить у Бога Спасительной куриной слепоты. Но, на беду, я рыло видел рылом! А уж с какой я не встречался швалью... С какой скотиной дел не вел... И в этой жизни странной и угарной Твое лицо в овальной мгле люкарны Камеей показалось мне, Аржиль... Печалились, смеялись маскароны, Рокайли подымались, как из пены Киприда; дом своею жизнью жил, Прелестной, легкомысленной, чужою. Возможно, радостной. Кариатиды-коры Почти в слезах, но и не без задора, Соседствовали с львами; ризалит Был светотенью, как фатой, покрыт. У дома по лицу прошла улыбка, Засовещались золото с лазурью, Сверкнули сандрики. Пропал в люкарне профиль. А генерал-маэор и кавалер, Тот граф де Р., тот чародей Растрелли, Что дом с люкарною, видение мое, Изволил выстроить, мне встретился потом В Митаве. Был он грузен и обыден. Скучнейшие дворцовые черты. Прохожий в пустоту из пустоты. Обычной эту ночь считать я вправе, За мной не раз ходили брави, Спасался я и вправду въявь, Бросался вскачь, и впешь, и вплавь... Но что ж со мной сегодня?! Что со мною? Я утомился в этой чехарде, Мне негде быть и стóит быть нигде. Ни свеч, ни сил не стоила игра На острие рапиры и пера». — Проснись, Аржиль... Проснись! — Что ты кричишь? — Я все придумал, слышишь, все придумал! Я не бессмертен, и бессмертья нет! Мы были вместе год, не сотни лет, Я не умею превращать людей В зверей, в цветы. Не превращалась ты! Ты просто верила всем этим байкам! И камень философский... — О, молчи! Что будет с нами? Что это в ночи? — Голубушка, ты чувствуешь сама До чувств и понимаешь до ума, — Вот так и я... Меня убьют, подружка, Я заигрался и переиграл. А, впрочем, и сейчас я сочиняю, Я ждать не стану их, я... — У тебя есть яд... — Да, да, Аржиль... А ты вернись назад В тот сад... — В тот сад?! Но не было и сада! — Замшелая дорожка, кадка, тень, И листья, и журящие нас пчелы, А уж как пал, как пал туман на долы, На голубое платье, на тебя... Поедешь до усадьбы... там, за лесом, Усадьба... довезут тебя туда. А я сойду, чтобы они меня Увидели, когда сюда подъедут. Не спорь со мной. — Уедем! — Но куда? В которую Гоморру из возможных? В Содом какой? — В любой стране есть место... — ...в котором мне печально, скучно, тесно, — Тут ты права! Меня найдут везде. Я насолил... О Господи! Не знаю, Кто и искать возьмется, — но таких Порядочно должно быть. Ну, как все Отправятся? И явятся всем скопом? И тишину испортят навсегда В тишайшем уголке земного шара! — Ты шутишь... — Да! Шучу, конечно, да! А ты камзол попортишь мне слезами, Жилет уже слинял... Но ей неймется... — Я без тебя умру... — А вдруг все обойдется? И встретимся, и свидимся еще? Запомни этот миг, мое плечо, Запомню я сиянье слез, и голос, И светотень, летящую со щек... — Ты замолчал... — Мне видится роса, Травы извечная остуда, Или лазоревые небеса, Да звезд заоблачные груды, Мне видится какое-то крыло, Забрызганное млечною рекою, И как-то враз от сердца отлегло Под задрожавшею твоей рукою. Мне видится особый шлейф чудес, Что за собой ты тянешь по дорожкам, И этот жалкий, ржавый, скудный лес Таинственно приник к окошкам. Мне чудится, что к нам издалека Слетаются невиданные птицы, Которым в радость сгинуть до дымка И, догоревши, возродиться! Мне чудится, что будет мир нам прост, Что будем живы мы и станем стары, И к нам тогда применит певчий дрозд Свои орфические чары! «Романтический выцвел плащ...»
* * * Романтический выцвел плащ, и пошла по нему цвель; и латать-то его лень, и бросать-то его жаль. А стреха отсырела сплошь, подступила к крыльцу топь, и, должно быть, выпала выть так и жить да быть, точно плыть. Все подкладки побила моль, а надстройки поел жучок, и пошла по лопатам ржа, а сквозь прошлое хлещет сель. И классический неуют воцарился и вжился в нас. И классических латок швы, как созвездья, легли вразброс. «Как сад мой сумрачен, как на паденья падок...»
* * * Как сад мой сумрачен, как на паденья падок, Неутешителен, не склонен утешать. На осень реже он и выше на порядок, В тиши затверженной намерен он ветшать. Щелкунчик времени защелкивает челюсть, И желудь хрупает, и отлетает час. В затихшем воздухе листвы не слышен шелест, Пейзаж молчит, как сад, ожесточась. Здесь юность — выдумка, а зрелость — пережиток, Сад признает одну игру — в «замри». Пространство сверстано без сносок и без скидок, Соосна с осенью сегодня ось земли. Как сад мой сумрачен, как прячет он тревогу В безукоризненном наборе позолот, Покуда Оберон своим волшебным рогом Терпеть и трепетать его не позовет. Театрик
— Как ваш театрик? — Все, как всегда: Плещется рядом речная вода, Млеет партер, и рыдает раек, И за прологом идет эпилог. В яме сидят музыканты ладком, Первый любовник слегка под хмельком; Грим, парики и котурны при нас. А на часах-то двенадцатый час. — А что за пьесу сегодня дают? — Вроде там плачут, а может, поют; То ли погоня — аминь да авось, — То ли герой с героиней поврозь, То ли хозяин ругает слугу, То ли пикник на зеленом лугу. — А режиссер-то в театрике кто? — Что и сказать вам, не знаю, на то: То ли сапожник он, то ли портной, Сами не поняли, кто он такой. — Как ваши зрители? — Все на подбор! Плачут, смеются и смотрят в упор. Есть среди них маляры и зятья, Маня, Мария, Маруся и я, Школьник суровый, веселый отец, Старый холерик и юный певец. И среди прочих различных родов — Пара влюбленных в одном из рядов. «Прошлое нас настигает — то изнутри, то извне...»
* * * Прошлое нас настигает — то изнутри, то извне; Кто ты, всех мощных и сильных живей и железней, Хрупкий заморыш с завязанным горлом в окне В полуволшебстве загадочных детских болезней? Прошлое гончей по следу летит... что за гон! Сколько ни силься петлять и по быту мотаться, То всех забвений травой наполняется сон, То исполняется явь атавизмами старых нотаций. Нынешний час между «будет» и «было», что буфер и сцеп, Дней пруд пруди, но тот пруд выше омутов илист, И восстаешь поутру, первозданно нелеп, Нужен незнамо кому и на вырост задирист. Азбука мира! Природы и жизни букварь! Все по складам, по слогам, все учебники настежь. В учениках пребываеши — исстари, ныне и встарь, С детства до старости то же окошечко застишь. Вырваться в завтра — задача почти по плечу! Взрослостью сыты по горло и воздухом пьяны, По первопутку в пейзажную выйти парчу Или в июль в земляничные мчаться поляны. Все, что задумано, сбудется там, впереди. Мы приступили мечтать, находясь в колыбели. Горы златые... молочные реки... Из детства — впади В вечное царствие первоапрельской купели! Жизнь — не шутница ли? В этом и сила ее. Мчатся хронометры. Сутки летят по орбите. Ты неотступен, как прошлое, счастье мое. И недоступен, как завтра. И полон событий. «В конце июля жары похлебка в московском котле...»
* * * В конце июля жары похлебка в московском котле. Плавкий битум плывет под ногами, испаряются кроны. Золоченые статуи каменных баб разомлели в тепле. Улицы изливаются под уклоны. О, этот лета леток! Пытка зрачка! О, эти поиски сплывших дорожек и стежек. Варево адово, не прикусив язычка, Пробовать, с горла сдирая остатки застежек. Золотом застит сусальным мир и миры, Лавром и хреном шибает и перцем восточным, Зной воплощен в привидения местной игры, В морок мирской, в это марево яви проточной. Ввергнув в июль, мне уже даже ты не судья. Здесь и созвездие, верно, не ковш, а половник. Где она, Господи, где она, чаша сия?! Только моленье о капле во стольной жаровне. Что мне все двери твои и пороги твои, Все телефоны, в молчанку игравшие пылко, Страстные лепеты, спрятанные в бутылку, Подовых радостей или слоеных слои?.. Вот и июль доварили. И кухня в пару. И в чайхане караванщики сыты и пьяны. А что верблюды ни ну, и ни но, и ни тпру, — Так не особо погонщики сытые рьяны. Как тут жару расхлебать из котла на великих холмах? Вижу мираж, точно дервиш в пустыне безумный. По миражу и брожу по бродящему хмелю впотьмах — Сжалилось небо и ночь уронило бесшумно. Может, имеется где-то и озеро Чад? Может, и вправду реален весь мир понаслышке? Так тут бродильни, прядильни, давильни, чадильни чадят — Аж говорильня примолкла и медлит на вышке. Мне в темноте тот котел остывающий — космос подул! — Как-то виднее. И снедь, прикорнув, задремала. И переулок особо похож на аул, А и домин городьба, что гряда перевала. Бусы мои в этом тигле спеклись — беззащитно стекло! — Окна слепые блестят мусковитной слюдою. В пекле столичном, видать, и меня припекло. И по следам заплескало наваром и пеной настоя. «Послевоенный трогается «опель»...»
* * * ...Послевоенный трогается «опель», Все детективы сызнова на бис. И гоголевский заостренный профиль На лунном лике вырезал карниз. Седьмин навоскресило полнолунье Безвременью, должно быть, вопреки. Иди, иди, канатная плясунья, Вдоль фабрики канатной у реки. Давно уже, забывшись отрешенно, Не сторожат сторожевые львы. Щелчком гашетки, болью негашеной Замутнено сознание травы. И шествуют в почетном карауле Соцветия, которым не цвести, Дворы-колодцы, где не мы тонули, И лестниц постепенное «прости». События, сообщники бытийства, Прозрения презренье наугад, Распутица времен братоубийства И белого безмолвия накат. А в довершенье стойкого застоя — Времянки застекленное окно Да липкое молозиво густое, Которым полнолуние полно. И как цветы, созвучные букетам, Подобные растениям живьем, Мы медленно плывем над парапетом В прощенном всеми городе моем. Прости и ты еще одну жилицу, В воздушном крутояре, где и ты, Имевшую привычку веселиться На сонных стогнах стольной тесноты. Прощу и я, заброшенная, милый, В такую глухомань недель и лет. А что прощать — прости, почти забыл А вспомню ли — на то надежды нет. «Это карта Кащеева царства — положь да вынь...»
* * * Это карта Кащеева царства — положь да вынь — город Змиев, звезда Полынь и река Горынь. То дракон летит, а то вертолет над головой. И пространства в простор переходят над трын-травой. Широту мы резинкой сотрем, долгота не в счет. Я здесь камешек каждый знаю наперечет. С колыбели зубрила: тын, черепа, частокол, тот налево пошел, тот направо пошел, этот прямо шел. Вот и дожили, дорогая быль, до былин, и в дорожной пыли и в прочей — но добрели... Как стремились из были в сказку — оттель досель, по росе рысили, в ночи неслись — наконец-то цель! Это карта весны тридевятой — камыш и зыбь, обаятельная русалка, слепая выпь. Словно сон разболтали явью в пылу игры; Господине! одно прошу: разграничь миры! То ковер летит, то, как водится, самолет; лысогорских девушек стая: аурофлот... Мы стихию разговорили века за три; замолчать вели ей, попробуй, — заговори... Это карта зон наизнанку — отринь? не тронь? Эстакада из ведьминого мотка, и Стоход-река, и река Желонь. Это карта времени: вышки из-под руки, и то вóроны, то ворóнки, то «воронкú». Я на этой карте дома не возвожу и на будущее хозяйски не погляжу. На краю палестин, своясей и ойкумен не до торга, и не до выгод, и не до мен. Тут ни следствия, ни причины, лишь хлад и март, география без историй, гаданья карт... В катавасии бездорожья с тобой след в след и иду по остаткам пятниц и сколам сред. «Ветер встречный, сурова десница твоя...»
* * * Ветер встречный, сурова десница твоя. И песчинки секунд выбивают частицы житья. Ветер вечный, вливающий в губы дыханья глотки, Размывающий судьбы, сдвигающий материки. Ветер нив и магнитных полей, уносящий песок, Галактический локон сдувающий музе со лба на висок. Ветер Времени... «Терпенья чашу — ох, и дрянь!..»
* * * Терпенья чашу — ох и дрянь! — за твое здоровье! Забвенья чашу — через край... — за твое здоровье! Слез глоток — волны морской — за твое здоровье. И полынь молвы мирской — за твое здоровье... «Легко забывали детали...»
* * * Легко забывали детали, Читали, клонило ко сну. Полтома едва отлистали, С трудом половину одну. А далее стали сбиваться, Вперед забегать наугад, И не торопилась сбываться, Замешкалась жизнь напрокат. И «либо» сменялось на «или», И текст обрывался, нелеп... И мы с тобой тихо закрыли Судебную Книгу Судеб. «Велено было молчать...»
* * * Велено было молчать, но сболтнула: «Родной...» Велено было терпеть всю романтику быта. Велено было... Но есть и душе выходной От повседневных причинных и следственных пыток! Вечер
Голубоглазые героини В шляпках из фетра; Очаровательные герои, Юное ретро. Эта толпа — сплошь встречи сквозь вечер, Полночь и Невский; А фонари пылают, как свечи, И возникают в зрачках беспечных Мани Валевской. К нам перелетная птица влетела, Феникс из пепла, Перевалила, преодолела Полюс и пекло. Сударь мой, сударь, как же ты молод, Принц мой окрестный! Нас окружают холод и город, Вечер воскресный. Тает былое данной порою, Тайное тает. Что за пролетка с белой полою Там пролетает? По-мушкетерски — чуть отрешенно, Чуточку глупо — Унты, и куртки, и капюшоны, И мокроступы. Хохот и лепет, пар над лотками, Говора блики. Луны гуляют, все с локотками И лунолики. Всюду мимозу вяжут торговки С-миру-по-нитке. Ходят в воздушнейшей упаковке Счастья избытки. В фетровых шляпах, в туфельках пыльных, Милые, кто вы? Яблок здесь, что ли, полно молодильных В лавках фруктовых?! Время прорвало целых две дамбы, Слева и справа. Эта бежит с керосиновой лампой, Тот — с голограммой. Что ж ты вздыхаешь, ясновельможный, В царстве пломбира? Всякое чудо вельми возможно, Вечер в полмира. Вечер в полжизни, в четверть эпохи, Росстани ретро; Контра и про — ахи и охи Противу ветра. Обод магнитный взгляда и речи Внятен и светел; Все мы земные, разве что вечер Инопланетен! Так улыбнись мне, свет ты мой ясный, Омут мой темный, Атомный век мой, Сон мой безгласный, Вечер бездомный! Пусть морячки из училищных шлюпок Шествуют валко И на орбитах сдвинутых шляпок Зреют фиалки; Темно-лиловых далей квитки те Вкупе сумбурно, Ибо поля у шляпок — крутые Кольца Сатурна! 
Отзвуки театра
(Поэма)
«Отзвуки театра»
Роберт Шуман «Блюз для птицы»
Оскар Питерсон и Диззи Гиллеспи Вступление 1
Зрячему зрителю — зряше ли? зря ли пляшу? — И надзирателю — с оптикой в призрачном оке — Этот театр на ладони я преподношу, — Чем не вместилище действа, игры и мороки? Игрище... зрелище... маленьких кукол вертеп... Или судилище судеб под хор и вприсядку... Точно любителю торта — монетку на хлеб, Точно любителю омутов — старую кадку. Впрочем, сочтемся, всего и не оговорить; Что до условий — не мы выбираем, — но нас ли? Милый читатель, все рампы на свете погасли, В ночь на светило оконце пора отворить. Милый читатель, пора надзирать нам и зреть, Вместе дышать этим временем яви подлунной. Ночь на приколе, и жизни осталось на треть, Кожи шагреневой, некогда золоторунной. Вот объявился — а мы не заметили... — час, Новая эра настала — а мы проморгали. Что до луны, то, конечно, и ей не до нас, Ни основной, ни ее оборотной медали. Падает занавес листьев — стоп-кадр затяжной, Преодолеть предлагая и гордость, и робость Зрячему зрителю — прочерк в графе именной — И надзирателю — вместо фамилии пропуск — Всем анонимам, готовым назваться за мной, И имярекам театра по имени — глобус... Вступление 2
Наш шар крутящийся отчалил под музыку известных сфер от повседневнейшей секунды в моря магические мер... Какая музыка хлобыщет в проемы раковин ушных! Какие дурочки трепещут у тусклых лампочек ночных! По августам летает птичка, Моммина плачет у стола, а Джельсомина лошадь в бричку, фургон забросив, запрягла. Ладо, Нато, Котэ, Кето пошли к Годо играть в лото. Погоде свойственно быть ясной, когда у облака в тени вокруг Ремедиос Прекрасной парят четыре простыни. Еще бежит от космодрома ополоумевший верблюд, а — йо-хо-хо! — бутылку рома пятнадцать пьют и не допьют. И бьют часы пятнадцать раз: все спят у нас! все спят у нас! у нас — все дома. И, наплевав на нас вполне, твоя любовь летит ко мне, тебя забыв в глубоком сне на чьей-то койке; ау! — до третьих петухов... — ура! — до первых петухов... увы... — до энных петухов, — до птицы-тройки! Наш шар отчаливает, — брысь, знакомый берег! Наш шар отваливает ввысь, — привет вам, пеленг... Привет вам, длящимся пока, чтоб воплотиться, поющим в лётные века, — привет вам, птицы! Первая песня Актера
Заветною дорожкой — то травы, то торосы, — С танцоркой-хромоножкой певец хриплоголосый. Шоссейкой без названья — то свей, а то бетонка, — С певцом из Зачуланья танцорка-пошехонка. Еще она споет нам, а он еще станцует, Мазилы-холстомеры портреты с них срисуют. За горы и долины — куда они? — куда-то! — Хромая балерина с певцом своим хрипатым. Танцорка шкандыбает, певец неровно дышит. Его никто не видит, ее никто не слышит. 1. Вечер
И нам сказал спокойно капитан:
— Еще не вечер...
В. Высоцкий Мост зависал над водой, как ему и положено («Сплошное «между»...»), Соединял правое с левым — с берегом брег. Один из многих мостов разновременных земных рек. Мосты!.. струны... дуги... колоссы из-под опоки... Прутики через потоки... Деревенские мосты излук И японские мосты разлук; Мост короля Людовика Святого, донимающий нас с весны, Понтонные мосты войны (Остальные она взрывала и жгла), Космический мост, факирская веревочка в неземные дела; Мосты разведенные, надвое разломанные, к небу воздевшие руки, Мосты поворотные и бесповоротные, берущие нас на поруки; Единственно, ради чего стоило обращать в столицу сей болотистый форпост: Чтобы перекинуть через здешние стиксы каждый ныне существующий мост! Снизу рябь и катерочки, сверху чайка Джонатан; всех излечивают воды, как известный шарлатан... Если плохо вам реальность в ощущении дана, если вы давно не пьете, ибо проку нет с вина, если в свой давно не тянет ни в чужие города, — на мосту постойте: это панацея хоть куда! А сегодня вечер с солнцем, золотистых роз костер; через мост идет Актриса, а за ней бредет Актер: он забыл погладить брюки и почистить сапоги, он идет в карманы руки, видно с левой встал ноги; мимо бликов ряби водной на гранитном берегу, посреди весны холодной — улыбнись мне на бегу... — над нетающею льдиной под небесною канвой за актрисою Алиной в разлетайке меховой. Актер
Что за странную пьесу мы собираемся ставить?
Алина
Что-то из западной жизни.
Актер
Из западной? Наверно, есть еще восточная жизнь. Или северная. «Она из южной жизни», — неплохо звучит, а?..
Алина
Не придирайся к словам. Из заграничной жизни. Из не нашей.
Актер
Я думал — это вообще фантастика. Вроде «Месс-Менд». А в чем там дело?
Алина
Две фирмы конкурирующие — «Магияфильм» и «Мафияфильм». И вторая воюет с первой.
Актер
А первая со второй?
Алина
Не перебивай. Видимо, они воюют друг с другом. На чем я остановилась?
Актер
На «...с первой».
Алина
И в той, которая «Магияфильм», есть главный... руководитель, что ли? Его зовут Капитан.
Актер
Это не имя.
Алина
Какая разница? Ну, называют. Он обладает особым даром — люди делают то, что он хочет; он читает мысли, может взглядом остановить, и вообще...
Актер
Парапсихолог? гипнотизер? святой? экстрасенс? человек с летающей тарелки? супер, одним словом. Ну и полива.
Алина
Я могу и не рассказывать. На чем я остановилась? Ты что, успел рюмочку пропустить?
