Помоги проекту - поделись книгой:
МУЗЕЙ ГОРОДА МЫШКИНА
Сказка
— Почему вы пишете сказки? — спросил журналист у Радия Погодина.
И бывший полковой разведчик, мальчишкой ушедший на войну, один из старлеев победоносных, севший в 1945-м за анекдот пустячный, прошедший лагеря то ли за Унтою, то ли за Интою, отвечал:
— О человеке можно написать в двух жанрах: либо донос, либо сказку; мне сказка ближе.
Ответ
Еще один бывший старший лейтенант из тех, что выиграли Великую Отечественную, композитор Клюзнер, дважды, приезжая к лету из Москвы в свой Комаровский дом, находил дверь взломанной. Осенью оставил он у входа записку: «Открыто, дверь не ломайте, заходите, только в доме не пакостите».
И следующей весной, приехав, обнаружил наслюнявленный химическим карандашом ответ: «Бу сделано».
Пудреница
(история А. Н.)
Девочка, живущая на Дальнем Востоке, играет маминой пудреницей с изображением Адмиралтейства; это ее сокровище, самый любимый предмет, башня со шпилем, увенчанным корабликом, — ее замок, главный дом в королевстве.
Уже в зрелости оказывается она в Ленинграде, волею судеб поселяется в доме, где из окна ее комнаты видно Адмиралтейство. Каждый день, выбрав время, она сидит у окна, смотря как завороженная. Можно сказать, всего города она не знает, да и не стремится узнать, изучить его, посетив разные городские районы; ее территория — часть Невы, Марсово поле. Невский проспект до Екатерининского канала, то есть до канала Грибоедова; ей того достаточно.
— Знаешь, — говорит она подруге, — ведь это настоящее чудо: я живу в своей любимой картинке возле волшебного замка с пудреницы.
Другая ее подруга, с начала девяностых до конца двадцатого века успевшая объездить полмира, тщетно пытается пригласить ее с собой в поездку, показывает ей фото, дарит диски с видами Парижа, замков Луары и Людвига Баварского, Виндзора, Дании, норвежских фиордов, Гонолулу, Фиджи, Греции, давай поедем, я при деньгах, билет тебе куплю, — но встречает полное равнодушие.
— Нет, не поеду, спасибо, нет.
— Да ты только посмотри! Вот Фонтенебло! А вот Петра! Неужели ты не видишь, какая красота? Почему ты не хочешь увидеть ее своими глазами?
— Ты не понимаешь. Красота, красота. У меня всё есть. Мне стоит только к окну подойти. Я пребываю в мечте, покидать ее мне нет никакой необходимости.
— Но видеть мир! — не унималась подружка-путешественница.
— Где я живу, — отвечала А. Н., — я столько вижу, что мне до конца дней не наглядеться.
А зачарованная пудреница давно потерялась, исчезла, растворилась в прошлом: но для Н. отчасти все выглядело так, словно она сама вошла в картинку с защелкивающейся крышечки, да так в ней и осталась.
Один из
Один из партнеров по бизнесу, неведомого происхождения молодых людей девяностых годов, прикупивших старинную фабрику известных купцов в Подмосковье, работавшую по своему профилю и в советские времена (а заодно и гостиницу в Германии), едет в качестве заказчика за самоновейшим оборудованием для фабрики в Италию с секретаршей брокерской фирмы. Секретарша по неосторожности рассказывает ему о поваре ресторана на озере Г., готовящем необыкновенные пирожные, о самом озере, славящемся своими пейзажами и достопримечательностями.
— Едем туда немедленно!
— Но сейчас темно, озера не видно.
— Хочу сейчас!
— Посмотрите на то кукурузное поле. Оно просто темное пятно. Таким вы и озеро увидите. Поедем завтра днем.
— Едем немедленно!
Поехали. Тыча пальцем в темноту, он спрашивает:
— А что там за огни на берегу?
— Вилла Катулла.
— Кто такой Катулл?
Вспомнив название знаменитого издания шестидесятых, она произносит:
— Катулл, Тибулл, Проперций…
— Про Тибула что-то слышал, про остальных нет.
Возможно, в памяти его промелькнул герой детской книжки «Три толстяка».
Принесли итальянские пирожные. Попробовав, партнер-заказчик потребовал повара.
Пришел повар.
— Спросите его, сколько он хочет в месяц, чтобы поехать со мной в Москву и там готовить мне такие пирожные.
— Три тысячи евро, — отвечал улыбающийся повар, возможно, чтобы от него отстали.
— Согласен, иди собирай чемодан.
— Но он не может так уехать, у него семья.
— Денег накину, пусть едет с семьей.
— Но на октябрь лимит найма итальянской рабочей силы исчерпан, вам придется подождать до ноября, ему никто не даст разрешения на работу в России.
— Ладно, хрен с вами, запишите его данные, дайте ему мою визитку, вернемся в тему в ноябре.
Но, по счастью, на ноябрь пришлись другие проблемы.
Анекдот
— При преподавании английского языка новым русским неопределенный артикль «а» переводится словом «типа», а определенный «the» — словом «конкретно».
Предыдущие восемь
Сначала речь заходит о книге Стена Надольного «Открытие медлительности», потом о море, о мореходах, капитанах, сугубо сухопутные люди начинают строить всяческие предположения — каким должен быть настоящий моряк.
Всякое перечисляется: отсутствие боязни разомкнутого пространства морских далей (агорафобии), а также замкнутого (клаустрофобии), каковым является каждый закуток судна и само плавсредство в целом; контактность в сочетании с независимостью, помогающие долговременно пребывать в одном и том же коллективе, и т. д. и т. п., пока Луиза не произносит:
— Главное, он должен уметь вовремя начать считать до восьми.
Встретив недоуменные взгляды собеседников, она поясняет:
— Буря ведь не начинается с девятого вала, сначала она посылает предыдущие восемь.
Музей города Мышкина
— Что это? — спросила я у Татьяны Субботиной, разглядывая подаренный мне ею фотоальбом, запечатлевший некоторые ее путешествия.
В конце альбома паслись безмятежные овцы Крита и Санторина в блеклых зелено-голубых пейзажах с охристой землею, в середине Татьяна купалась в Святом озере моего любимого Валдая, бродила по возрожденному Иверскому монастырю, снималась возле сияющей белизною ротонды начала девятнадцатого века (я помнила ротонду замурзанной, меня часто посылали в ее зачуханный магазинчик за керосином).
Но семнадцать мгновений весны, запечатленных на первых семнадцати страницах, были незнакомы, неопределимы, производили сильное впечатление. Полки от пола до потолка комнатушки заполнены были старинными самоварами, керосиновыми лампами, жестяными банками из-под чая, кузнецовским и Бог весть каким еще фарфором, над граммофоном с ярко-оранжевым раструбом красовались бутылки стодвадцатипятилетней, что ли, давности, витрину подле затейливых перилец заполняли ключи от громадных до крошечных, в углу витринном почему-то лежал веер. С потолка свисали светильники наших прабабушек, неизвестного назначения колеса, щипцы, приспособления загораживали окно, перед златыми (алтарными?) вратами сидели, стояли, парили деревянные раскрашенные фигуры ангелов и святых, два Христа в центре: на низких столиках толпились расписные берестяные туески, мисы, миски, ступки, далее громоздились ряды прялок. Невнятного назначения предметами крестьянского хозяйства заставленный амбар, еще одна дивизия разнообразнейших самоваров во главе с внушительного размера детской деревянной лошадкой, армада огромных утюгов с откидными крышками (у нас в Валдае такой имелся), в которые закладывались раскаленные печные уголья. Двор с невероятной маленькой деревянной ветряной меленкой, сараем, к чьей стене прислонились штук пятнадцать резных наличников разных домов, отороченные травами и цветами, выросшими перед оными антиками самостийно.
— Это музей города Мышкина, — отвечала Субботина.
— А где находится город Мышкин?
— На Волге. Да он сам по себе — музей русской провинции.
Музей города Мышкина создан был жителями стихийно. Меленка одного из соседних сел, домишко с вышкою, представлявший собою пожарное депо, — на вышке сидел дозорный, звонивший в колокол, выкатывали снизу телегу с бочкой да ручным насосом, лошадь запрягали, и ну пожар тушить. В отдельной избе экспозиция, посвященная здешнему водочнику Смирнову, автору знаменитой смирновской водки; кстати, с рекламой «мышкинской косорыловки». На одном из двориков с устаревшей техникой дремал агрегат с этикеткою «Лимонадная машина», и не один, должно быть, Лимонадный Джо возле нее восклицал: «Эх, мне б такую!»
А деревянный валяльный станок! А коллекция гигантских мельничных жерновов! Эти колоссальные конструкции из дерева, если этикеток не прочесть, совершенно загадочны, назначение и действие их неизвестны, видны лишь красота, мощь, безупречность деревенского дизайна; вынутые из своего времени, из контекста быта и бытия, они подобны летательным аппаратам марсиан или капищам инков: объекты не то что неопознанные — непознаваемые почти.
В музейных пространствах города Мышкина можно увидеть баньку, амбар, дом мукомола, часовню, дары из местных семейных коллекций, предметы быта из заброшенных деревень, из ушедшей под воду Рыбинского водохранилища Кассианово-Учемской пустыни. Никто, я думаю, пьесу «Потонувший колокол» не читал.
До Мышкина, расположенного между Рыбинском и Угличем, надо ехать через Калязин, в котором некогда стояла военная часть моего деда Городецкого, военспеца, бывшего поручика. Часть кочевала, с дедом кочевала семья, моя матушка и ее младшая сестра ходили в калязинскую школу, за ними таскались местные собаки, подкармливаемые бутербродами школьных завтраков.
Часть Калязина затоплена Угличским водохранилищем, над водой по сей день возвышается Калязинская колокольня, символ города (колокольня церкви Николы Морского!), не взорванная в свое время только потому, что местные революционные власти использовали колокольню для тренировок начинающих парашютистов.
Неподалеку таится оказавшийся на дне город Молога. Существует устное предание о рапорте офицера НКВД 1935 года, где говорится, что покинуть свои дома отказались 294 человека, они приковали себя цепями, и объяли их воды.
Иногда вода в водохранилище спадала, обнажались старые мостовые, тротуары, надгробия, фундаменты домов, и тот, кто не боялся прилива, мог посидеть на крыльце собственного дома.
Возможно, поразившие меня скульптуры святых, резные золоченые врата с фотографии принадлежали китежанскому монастырю сих мест российской Атлантиды.
Музей города Мышкина напоминал запасник бытия, лавку антиквара или старьевщика. Соседствовали: музей соли (ее добывали в двух соседних деревнях, Усолье и Сольцах), центр ремесел с загадочным на-все-руки-мастером молодцем-кузнецом, музеи валенок, льна, кацкарей, куколок-оберегов. Тютчевский дом.
Теперь мне и сама-то форма этого произведения, «повествования в историях», представляется похожей на мышкинский музей, состоящей из вещей, на первый взгляд ничем не связанных между собою.
Один из любимых теремков экскурсантов и горожан — музей Мыши. Меня он отчасти испугал. Не мышиным королем в короне на троне, скорее мириадами слащавых монстриков постдиснеевского толка. Мышей немерено, несчитано. Дареные из Японии, Германии, Чехии и т. п. Самодельные.
Прячется ли среди них мышь, описанная в статье Волошина? та, волшебная, сидевшая у ног Аполлона, вхожая из земного мира в мистический, трансцендентная малютка, снующая туда-сюда mus, родственная музам?
Свобода и выбор
По телевизору показывают фильм о конфликте кинорежиссера Тарковского с оператором Рербергом на съемках фильма «Сталкер».
Показывают, в частности, пресс-конференцию, где сидят за столом скандинавский оператор Тарковского, переводчик и Рерберг.
Скандинавский оператор: Но теперь, в девяностые годы, у русского художника есть свобода выбора!
Рерберг: Свобода есть, а выбора нет.
Слётки
Жена поэта и переводчика Сергея Владимировича Петрова Александра рассказывала, как в коммунальной дачке писательского Дома творчества в Карташевке выкармливали они двух беспомощных слётков, поторопившихся вылететь из гнезда, чуть не разбившихся. В их с Петровым комнату дни напролет тянулась вереница детей, приносящих мух.
— Одного птенчика назвали мы Филаретом в честь митрополита (птенчик-то был дрозденок, а Филарет — Дроздов), другого — Власиком в честь Блеза Паскаля. К концу лета птенцы оправились, подросли и улетели.
Валечка Литовченко
От Александры Петровой накануне Дня Победы услышала я показавшиеся мне неожиданными слова:
— Я была совсем маленькая, когда мама сказала мне девятого мая: «Была война, и мы победили!» И это «мы победили», оставшись в сознании навсегда, помогало мне всю жизнь, в онкологической реанимации, в самые трудные дни;
Мне кажется, именно тогда я узнала о семье Александры. Дедушка ее по отцу был крещеный еврей, женившийся на астраханской казачке, фамилия его была Безносов. Сашина мать, Валентина Григорьевна, носила фамилию Литовченко, в роду были хохлы (малороссийские хуторяне, породнившиеся с мелкой шляхтою), литовцы, греки.
Валентина Литовченко, дочь «врага народа», бежавшая в Киев, где продолжала учиться в медицинском институте, ничего не написала в анкете о судьбе отца. На четвертом курсе ее вызвали в особый отдел, где незнакомый человек спросил, почему она скрыла, что происходит из семьи врага народа. Она молчала. Я читал ваше дело, сказал особист, вы отличница, сталинская стипендиатка. Он ждал ее слов, но она стояла перед ним безмолвно. Идите, сказал он, я с вами не разговаривал, вас не видел, учитесь дальше так же хорошо, как до сих пор учились. И отпустил ее, — возможно, спас.
Она окончила вуз, была любимой ученицей блистательного хирурга Бакулева, во время войны оперировала во фронтовых госпиталях, пока их часть не накрыло артиллерийским огнем на переправе; ее ранило в обе ноги, ранение было тяжелое, она больше никогда не могла оперировать стоя. В Пятигорске Валентина Григорьевна, став директором большого санатория, развела розы, такой был у нее розарий, что из Никитского ботанического сада приезжали посмотреть.
И в Петербурге — на своем окне и в квартире дочери с зятем — росли с ее легкой руки на подоконниках громадные кусты роз и хибискуса, цветущие, прекрасные; и по сей день цветут.
Когда она узнала, что ее единственная любимая дочь собралась замуж за переводчика и поэта Сергея Петрова, годившегося ей в отцы, скандал разразился с криком и слезами; однако утром, умывшись, вздыхая, Валентина Григорьевна отправилась в магазин тканей выбирать лен на простыни в приданое и уже к вечеру вышивала на простынях элегантные монограммы с вензелем. В конечном итоге Петров, арестованный в тридцать седьмом, после года тюрьмы, по редкому везению, отправленный в Сибирь на высылки, где и прожил до пятьдесят четвертого, автор редкого таланта, человек, знавший в совершенстве двенадцать языков — а как знал он русский! — ей понравился, она убедилась, что дочь в браке счастлива, и успокоилась.
А Сергей Владимирович, прослышав, что его теща (которой был он старше) — врач, так к ней и кинулся: «Валентина Григорьевна, а почему у меня болит там-то и там-то? и ощущения бывают, что… — ну, и т. д…» — «Сергей Владимирович, — отвечала ему теща певучим спокойным голосом с непередаваемой интонацией допотопной эпохи, — это всё от молодости».
Была она высокая, стройная, нос с горбинкой, серо-голубые глаза слегка навыкате, одета элегантно (в таких идеально отутюженных блузах могли бы являться на торжественные церемонии английская королева или Маргарет Тэтчер). Вокруг нее всегда воцарялись уют и порядок. Когда ей надо было по какому-нибудь поводу идти в чиновный стан, она на свои вечно модные пиджаки à la Шанель надевала ордена и медали.
После инсульта пролежала она около года без памяти, в какой-то коме наособицу, а потом очнулась, стала вставать к столу, в ванную, общалась с гостями, смотрела телевизор. Она тогда прочла мой только что вышедший «Архипелаг Святого Петра» — и последовало резюме: «Наташенька очень хорошую книжку написала, вот только зачем она в ней слово «нассала» употребила?» Для меня это один из самых дорогих отзывов.
В Комарове Валентина Григорьевна, отправляясь за грибами, всегда собирала листья папоротника — ноги парить: всю жизнь после ранения болели.
В компании докторов, приехавших в гости на дачу к моему отчиму, великому военному нейрохирургу Самотокину, услышав упоминание о Бакулеве, я сказала: была неделю назад у нас одна его любимая ученица, Валентина Григорьевна. Последовала пауза, и тут один из врачей, ее вспомнив, воскликнул:
— Ну, как же, как же! Валечка Литовченко!
Он прямо-таки просиял, улыбаясь, словно солнце осветило его лицо, одно из тысячи солнц, чьи вермееровские лучи пробирались в окна операционных, осиянным облаком окутывали раненых, эшелоны, обстрелянную переправу, пятигорские и подоконные петербургские розы, певучую веселую речь, пряди золотистых волос.
Предвыборная кампания
(из рассказа Марии А.)
— …Тетю Олю арестовали, бабушка с малолетней Алей зимой поехали на Урал.
И вот едут они, пейзаж уральский, холод, морозище, молчание, луна, снег искрится; а на замерших пространствах полного безлюдья всюду алые лозунги: «Все на выборы!».
Рубашка и ножка
Пятилетняя племянница моей подруги написала первое в жизни стихотворение под названием «Рубашка и ножка»:
Поделиться книгой: