Веремя странствий [СИ]

Символ Велеса продолжал слегка теплитьси голубоватыми полосками, и прожжённа рубашонка казала Бориле тот великий знак движения и дыхания Бел Света. Малец резвенько протянул перста, раздвинул разорванны лоскуты холста, и дотронулси до няго, вощутив нежно покалывание кожи. Свет ищё миг поблёскивал, а после и вовсе потух, напитав своей лучистостью сам символ приобретший зелёно-голубой цвет. И тадысь отрок оторвал очи от знака Велеса и благодарно воззрилси на духов, а те словно того и ждали, опустив руки униз, проскрипели и пробулькали враз:

— Пущай энтот знак сберегаеть тобе у твовом дальнем путёшестви! И нехай стёжка… начертанная предь тобою, приведёть тя и тех кто последуеть за тобой тока к побёде! Потомуй как помни Борилушка… мы духи из воинства Велеса и его сынка Ярилы будём жить, коль жавёть лес и воды, почитаемы и уважаемы вашим вольным народом бероским! У добрый путь тобе мальчоночка!

Дедушка Лесовик и дедушка Водяной закончили калякать и низенько поклонились отроку так, шо их могутны, большущи рога, символ дарованной власти наново прорезали воздух, отчагось послышалси слабенький звук свиста. Борилка тот же миг оторвал пальцы от знака Велеса, склонив главу у ответь, и произнёс со усем уважением:

— Благодарствую за дар ваш, свётлы духи!

А духи вжесь разворачивались да неспешно покидали место встречи, гулко плюхая по грязевой жижи, чё наполняла ту оземь. Первым вушел дедушка Лесовик, напоследок до зела ласковенько осклабившись мальчику. Он широко перьступив своим длинющими ножищами, во несколько шагов перьмахнул ту жижу, да вошёл у чернолесье, и будто бы вукрылси за одним из ражих стволов каштана. Дедушка Водяной уходил паче медлительно, и, покачиваясь на плохо слушающихся ногах, старалси не увязнуть у водице, шо выступала под егось стопами. Пройдя почитай усё болотистое месиво, он нежданно вустановилси на краю энтой жижи… да взмахнул своими лягушачьими лапами-руками, и сей сиг с няго схлынула униз вода. Вона упала столпом на оземь и впиталася у неё, выбросив увыспрь лишь боляхны пузыреваты капли воды, на кои свёрху шлёпнулись те самы рога тура. Бородища да волосья ссыпались рядышком и вобратились у пухлую подуху мха, а мгновение спустя и рога утопли у энтой тёмно-бурой, почти чёрной жижи.

И як тока духи вушли Борилка вуслыхал тихое постанывающее: «а… а… а», энто, по-видимому, пришёл у собе обавник. Отрок резво сорвалси с места и побёг на стон Жаворонка.

Пожилой обавник лёжал под ольхой на землюшке, егось растрепанны, покрывающие оземь волоса покоились и на сырой почве, и на зелёных листах Жар-цвета, а карие, слегка блёклы от прожитых на Бел Свете годков, очи испуганно вылупились на мальчишечку, стоило тому приблизитьси… Совсем малеша вон ажно не признавал Борилу, и встревоженно дрыгнув руками, да ногами, прижал длани к сердцу, желая егось защётить, но чуток опосля вызнав в мальчонке свово, протяжно выдохнул и ужотко вяще спокойней посотрел яму у лицо. Жаворонок приподнялси на локте и вперилси глазьми у то место идеже распускалси Жар-цвет… Обаче, не узрев там ничавось окромя тёмени и ольховых деревов, вдругорядь надсадно застонал, точно перьживаючи чёй-то дюже неприятно аль просто волнительно, и повалилси на землю, уронив главу прямо у листву Жар-цвета.

Борилка тревожась за обавника опустилси на корточки обок него, и заглянул ему у очи, а тот продолжая стонать враз закряхтел и негромко, пужливо вопросил:

— Кхы… кхы… то был сон?

— Сон? — перьспросил мальчик и отрицательно качнув головой. — Ты дедко Жаворонок гутаришь про приход Асура Крышни и у то порученьи каковое он тобе дал? Так то неть!.. то был не сон, то було взаправду!

— Вох… — тяжелёхонько протянул обавник и поспешно сомкнул свои глазёнки.

Да, тут же подумал, чё надоть було и вовсе не ходють у энту часть гая, занеже оно и не хотелось, да и отродясь тут ничаво путного не сбиралось из трав… Нонче же будто ктой-то его своими сучковатыми ветвями, або руками подталкивал сюды, а тяперича… Обаче, после, Жаворонок припомнил, як бачил Крышня об вопасности, оная грозить евойному народу и о том поручении, каковое велел исполнить… А ищё он подумал о той стёжке, шо предстояло преодолеть мальчонке Борилке, чё б спасти беросов… И хотя он дюже вспужалси, но зане во душе был истинным беросом и любил свой родный люд, то абие отворил очи и начал подыматьси с земли-матушки, абы исполнить то, чавось було положено Богом выполнить яму, обавнику Жаворонку!

Глава третья. У Гарки

Когды старши братья Борилы: Пересвет и Соловей, да старшина деревни Гойко прознали про то, чаво прилучилось у ночь на Купала с мальчишечкой, про явление Бога Крышни и про вупасность каковой подвергаитьси их народ, то ужо вельми вони задумались… Занеже были они взрослыми мужами, имели жинок, деток, а старшина и подавно внуков, усе ладно да крепко дёржали во руках топоры, дубины, луки, умели орать землю, сеять и жать будучи оралами, хлебопашцами, и никак нё могли спонять — почаму из усей деревни, да и вобче из усего люда бероского выбрал и доверил столь трудно порученье Крышня отроку оному едва минуло двенадцать годков… Ну, а то, чё Борилка могуч у теле и храбр энто ничегось не возначало, ведь предстоить мальчоночке дойти до самогу града Торонца, о коем хоть и гутарять байки, а видывать никтось николи ни видывал… По у тем байкам выходило, шо у том граде вжесь много вяков никтой-то и нё жил, тот град был мёртвым, и идеже пряталси неведомо. А то, шо Борила знаеть куды итить надоть, ищё паче изумительным кавзалось… изумительным и непонятным.

Долзе думкали Пересвет, Соловей и Гойко не знаючи чё свёршить. Ну, и зане дюже торопил их малец, чуя, верно, душенькой своей идущу на беросов бедоньку, да ведая, шо сила Ясуней исчерпаема и дарёна яму токмо до зимушки, а пожилой, пужливый обавник Жаворонок поддакивая, поддёрживал Борилу. То было обговорено направить поутру двадцать третьего кресеня Жаворонка и Борилку у супровожденье вельми разумногу Соловья к ваяводе Мстибогу у град Гарки. И ужотко пущай тама сам ваявода и порядить, чаво делыть и як поступать, на то вон и старшина Гарок, да близлежащих ко нему бероских деревень. Матушке Белуне старши братцы столковались ни чё покудова, ни сказывать, бояся её растревожить да взволновать.

А посему ранним утром взяв сноповозку, да впрягши во неё коней Пересвета, сложив у котомку (о том позаботилась Злата) одёжу для отрока, лук, и туло со стрелами закрываемое сверху крышкой, нарочно от непогоды для дальнего пути приспособленное, Соловей, Жаворонок и Борила направились у Гарки. Он-то энтов град лежмя лёжал от ихняй деревеньки недалече, и ко вечёру до него добратьси можно було, потомуй-то и вутправились утречком, абы до темну поспеть.

Борилка сидывал у сноповозке, с невысокими деревянными бортами, да устланной соломой дном, и грустно поглядывал назадь. Потомуй как там воставалась егойна деревушка, меньшой братец, с которым николиже не расставалси и на прощание, оного, спящего, поцёловал во пошеничны, растрепавшися волосики, свётлы таки, выгоревшие от ярых солнечных лучиков… Восталися у там Пересвет, сёстрички и матушка… там воставалася прежня, беззаботна ево жизть…

А упереди проглядывало, чтой-то можеть и доблестное, но до зела вупасное… тако, шо мог преодолеть почемуй-то лишь вон…

Вон Борила, простой бероский мальчишечка, шо у ночь на Купала ня струсил, дошёл до Жар-цвета. Нё дал слабины разглядываючи духов, отчагось, верно, и получил символ Бога Велеса, узрев который и братцы, и Гойко, и обавник, на како-то времечко онёмели. Опосля ж обозрев, ощупав пёрстами, единожды закивали, суглашаяся, отпустить по у той труднянькой стёжке мальчика.

А Борилка хоть и не пужалси иттить по тому оврингу, а усё ж, углубине своей ащё детской души, страшилси и той неизведанной торенки, шо лёжала предь ним, и того мёртвого града Торонца, и конешно того зла, с каковым придетси посем сразитьси мечом.

И як же вообче тем мячом битьси? Як?.. Коли николи у руках его не дёржал. Ну, топором, луком он мог вуправлятьси, а мечом… Как биться ежели николиже и не видывал его — энтов меч. Оно как у сечу со мячом йдут ваяводы, да воины из рати, а деревенским беросам вон… тот меч, без надобности, у них во любой заварушке у руках топоры будуть, по силе и моще не уступающи ни какому другому ворудию. Топоры да може комлясты дубины, деревянные срубленны со дуба, вяза аль берёзоньки, сдёланные из комлевой части древа, самой крепкой… обтёсанные для лёгкости, в навершие которых инолда набивалися гвозди.

Усе те думы, возникшие у егось головушке попозжа… многось попозжей того, аки он проглотил зернышко Ясуней, весьма мучали мальчоночку. И поелику он со тоской глядел тудысь назадь, на уменьшающуюся будто тающу деревеньку. Постепенно и вовсе заслонимую вставшими у полный рость богатырского виду деревами, поместившимися со двух сторон от ездовой полосы, и тяперича образовавшими сплошну поросль чернолесья.

Дорога, по каковой трюхала сноповозка у Гарки, была не дюже ездовитой потомуй как люд деревенский не часточко, а точнее оченно редко колесили по ней. И пролёгла вона сквозе густы зелёны нивы, в них кадый-то давно прорубили просеку и вышли предки Борилки, Жаворонка и других жителей их деревеньки к реке Суж, да основали у там свово поселение. Нонче деревнюшка ихняя стала большенькой, и людишек у ней тоже значительно прибавилося, сотри сице дело дальче пойдёть и будеть там увскорести град.

Ну, а може и не будеть…

Занеже вельми почитають беросы раздолье, оно як Бог и Отец их Вышня — Асур простора, и коли деревенских скученность та поджимать зачнёть, уйдуть млады мужи, прихватив своих жёнок, да диток. Прорубять вони ищё идей-то просеку, да може не водну, выйдуть ко новой реченьке, к излучине ейной и обоснують там ново поселение, кое нарякуть каким-нить светлым имячком: Красно, Раменье, Журавка, Озёры, Броды, Берёзы, а може сице як прежде звалась их деревнюшка — Купяны… Ну, чавось нынче о том мерекать, да балобонить, чичас сказ ведём мы о Борилушке.

Мальчик сидючи у сноповозке, которой правил Соловей негромко гутарящий с Жаворонком, сотрел на дерева, будто и впрямь унаследовавших свову мощь от огромадных велетов, живших давным-давно на землях Бел Света. Сотрел на дубы, каштаны да вязы, на паче низкорослы, обаче, не мнее упавые липовы дерева со такой нежной, серой корой, прорезанной по поверхности крупными трёщинами, бороздами да глубокими щёрбинами. У тем дубравушкам на смёну вставали белы, стройно-прекрасные березняки, засим не мнее расчудесные со светло-зелёноватой корой осинники, и нежданно-негаданно махонистой полосой подымалось краснолесье с растущей тама елью, пихтой да сосной. Лес, таковой замечательный, дарующий бытие деревам, птице, зверью и усякому вяще мелкому жужжаще-порхающему, ползающему существу, жил своей поразительной жистью… И Борилка сглотнувший силу Ясуней усю ту жизнь днесь мог распрекрасно лицезреть… И приметил вон идей-то, дюже далёко, заросли малины и бродящего посторонь няё, неторопливо перьступающего с лапы на лапу, ражего, бурого медведя, разглядывающего те колки древовидны побеги у поисках поспевшей ягоды. А може у то ведмедь просто прогуливалси у своих землях, оно як малине у кресене вельми ранёхонько ищё поспеть. Малинка вона конча могёть ащё налитьси кумачовостью во втором летнем месяце — липене, но саму силу да сласть наберёть лишь у последнем — жнивени месяце, не раньче… О том ведал не тока отрок узревший медведя, но и сам житель лесной и, верно, смурной заяц, со длинными вушами, притаившейся во густо поросших стёблях малины, не понимаючий чаво туто-ва бродить энтов ведмедь. А чуток позжее, совсем близёхонько, вроде як за первым, ну може вторым рядьем сосенок мальчонка узрел нежданно вынырнувшу из глубокой норы, точно с под оземи, рыжу мать лисицу. Негромко фыркнув, вона загнала лисят, деток, казавших свои чёрны носы наружу, обратно у нору, а сама затаилася, вслушиваясь у лес, словив своими чуткими вушами тихо ржанье лошадей и людской говор.

Борил конешно засегда хорошо видал, но то як зрел он нонче, не просто вудивляло, а ужось весьма евось радовало. И вон понимал, чё тако дивно зренье, возможность видеть утак далёко, утак ладно, да ищё и зреть духов, Асуров — энто усё благодаря тому зёрнышку силы Ясуней. Посему глядючи на живых существ Бел Света, во светлой его душе появлялася уверенность, кыя вселяла у него сувсем недетску могутность. Отчагось скоренько стало легче дышать, да, и мысли о покинутой деревеньке, паче не обжигали егось смелое, бодро стучащее у груди сёрдечко.

Легохонький ветерочек, у то верно Догода, Бог Летнего ветра, сын СтриБога и его жинки Немизы, растрепал длинны, пошеничны волосья Борилки, и кажись нежно огладил по щёке придавая у тем самым жёлание шагать уперёдь, ни страшась, ни пужаясь, ничавошеньки. Не пужаяся даже разлуки со близкими и дальними сродниками: с Младушкой, старшими братцами, сёстрицами, матушкой, малыми племяшками, со усей многочисленной роднёй.

Ко полудню сноповозка выкатила из хвойного бора да поехала скрезь луговину, поросшу усё ищё зелёными желдами, кое-где правда вжесь желтеющими от жарко-припекающего красна солнышка. Во широком том перелесье, притаившись у зелени трав, помахивали едущим в дальню торенку путникам: масенькие головушки белоцвета величаемого девичник, ромашка, солнечник, ворожка, белюшка; метельчаты марные, аль розовые цвётки материнки; стоящие да будто оберегающие окраины ездовой полосы бледно-голубые, червлёны колосья и кисти голубиных трав, тех самых каковые ложили у дитяткам во люлечку, носили на груди, да делали настои, абы не одулевали страшны сны. Уважали ту травеньку беросы, считая, чё зарытая ранней вёсной у пожне голубина трава даст щёдрый урожай злаков.

Малец, до зела ладно играющий на кугикле, созданной из стеблей болотного камыша аль куги (ктой як кликал) разной длины да толщёны, сложенных у три вкупе, да связанных промеж собой сице, шо поднося верхни воткрыты концы у тех трубочек ко губам и дуя на край их них срезов извлекаешь тихи, нежны, и слегка свистящи звуки, поглядевши на эвонти зелёны, луговы травушки, подтянул ко собе лежащу на соломе котомку. Медленно, будто ляниво, раснуровал на ней снурки тонкие, кожные и достал оттедась наружу кугиклу, уложенную тудыличи заботливыми руками Златы, доброй и купавой жинки Пересвета. Отрок поял их у руки, и ласковенько погладил указательным пальцем сухи стебли куги, дарующей таки замечательно-прекрасные напевы, посем усё также медленно вулёгси у сноповозку, спиной прямо на суху солому, да поднеся к губам тот вунструмент принялси на нём наигрывать.

И тады ж полётела удаль по луговым бероским раздольям, по зелёным нивам вольна мелодия ветров, капель дождя, трелей соловушки, и чудилось, наполнилися и травы, и цвёты, той волюшкой и лепотой. Схоронившиеся же у травушке кузнецы подхватив погудку кугиклы, начали вторить Борилки, словно не старашились ву те крохотны певуны ни злого чудища, ни самих панывичей топающих своими ножищами ко землям бероским. Затихли Соловей и Жаворонок наслаждаяся родименьким, с малулетства знакомым наигрышем. Токмо пролетающие над мальчиком махоньки бчёлки и паче крупны шмёли, торопясь и жужжа, не вубращали на него никакогу вниманья, да кони трявожно потряхиваючи хвостами, усяко мгновение, хлёстко вударяючи, собя по спинам, отгоняли настырно жалющих их мух. Кони не замерли, не затихли, а продолжаючи тянуть сноповозку, еле слышно перьговаривались меж собой на лошадином языке. И казалося мальчишечке, словно калякали друг другу кони о том, як жарко припекаеть днесь Бог Ра, и ладно б було, вустановится да испить водицы у том родничке, каковой журчить недалече, прямо во леску, шо зачнётси лишь вони минують энтову знойну елань.

Борила, вуслыхав у тот лошадиный говор, перьстал играть на кугикле, отвел её от губ и насторожилси, навострив вуши… Но неть! кони не гутарили, они тяхонько ржали. Спервоначалу подал голос Крепыш тот, шо годками постарче и буро-серый, а опосля заржал чёрно-бурый жеребец, которого Пересвет кликал Лисом, оттогось, чё вельми он походил на чёрно-бурого лиса, инолды выходящего из дольнего гая, и подолгу замирающего на низком, покатом бугре, верно, оглядываючи с эвонтой вершины их деревушку. Крепыш и Лис явно перьговаривались, но на свовом лошадином языке и понять о чем вони калякають було неможно.

— Борилка, ты чавось перьстал играть, — спросил младшего братца Соловей и вубернувшись, по-доброму зекнул на отрока.

Соловей был ужось взрослый муж со тёмно-пошеничными волосами, курчавой короткой бородой, да такими же як и у Борилки глазьми, большим носом и тонкими устами, заслоняемыми густыми вусищами, широкими плечьми, да мощными, крепкими, налитыми ядрёной силой руками.

— Да, сице, — протянул мальчик и перьвёл взгляд со лица братца вустремив евось у голубу, небесну даль, без единого воблачка, чисту и схожу с очами Асура Крышни.

— Жаворонок, може перьдохнем, — произнёс Соловей, обращаясь к обавнику. — Зане минуем энтову елань, и зачнётси гай, у там уймища крыниц, а вжесь у одном така вкусна да прозрачна водица, никак ею не напьешьси. Мы туды усяк раз с Пересветом заёзжаем коли нужда у Гарки бываеть трюхать.

— Неть, ня будём востунавливатьси, — замотал головой Жаворонок и стал похож на коней, кои потряхивая гривой, разгоняли донимавшу их мухоту. — Нам надоть до ноченьки докатить у Гарки. Пить хошь, возьми кубыню да испей, а кони и так давеча пили, потерпять… ужотко вони и не больно хотють пить.

— Не-а… вони хотють, — вступил у говорок мальчонка, припоминаючи як балякали меж собой кони, жёлая зайтить у лесок и напитьси. — Крепыш и Лис тоже хотють пить.

И Борилка просияв вулыбкой вуставилси на солнечного Бога Ра, которого тяперича, приобретя силу Ясуней, мог зреть таким, каковым Асур и был на самом деле. Не просто светозарным впечатляющим колом, не просто солнечным жёрновом, а мощным, ражим, хотя вже и пожилым, мужем. Ра крепко сжимаючи златы поводья у руках, стоял на солнечном возу с чётырьмя мельничными жёрновами заместо колёс, да высокими бортами, украшёнными сказочными рязными изображениями земель, гор, рек и озёр Бел Света, тока усё жёлто-редрым светом сияющее. Воз тянули четыре огромных пыхающих златым светом вола, нясущи мощны, чуток загнуты назадь, длинны рога. Сам Бог, был оченно красив, а его тёмно-сини очи смотрели на мальчишечку сице по-доброму, шо чудилось Борилки, Асур поглядываючи на негось ласковенько ему вулыбаитси… ему… такому простому бероскому отроку… Иноредь Ра встряхивал своими златыми кудрями волосьев, и тадыличи позадь головы евойной ищё ярче загоралася восьмиконечна звёзда, точно свёрху описанная солнечным колом, символ самого Сварога. У та звёзда вспламенялася лучисто и яро, направляючи на землю-матушку свет и полудённый жар.

— Ну, ано ежели вони и хотють пить, — молвил недовольным гласом обавник. — Так пущай терпять… Занеже ночью ны хоть у Гарки и пустять, потомуй как ворота там не затворяють, но ваявода ужось точнёхонько ня приметь. Ведь то ему без надобности… ны видеть.

— И то правду гутаришь, Жаворонок, — согласно закивав, отметил Соловей. — Оно надоть нам к няму попасть, а не ему к нам. Но-но… — понудил Соловей присмиревших и будто взгрустнувших коней, оные токась появилось краснолесье, вже жёлали направить свову поступь прямо к журчащему, идей-то близёхонько родничку. Обаче, скумекав, шо поить их ня будуть возмущенно затрясли головами и обидчиво заржали.

А укачиваемый, медленно трюхающей сноповозкой, Борилка вулыбалси у ответь такому щедрому солнечному Богу Ра, и покачиваясь управо да лево, наслаждалси летним жаром, и утишившейся душой. Вмале вон сомкнул очи и задрёмал… И снились, чистому душой, мальчоночке дальни грады, скрывающиеся за могутными деревянными тынами, хоронящиеся идей-то там… заоблачными далями.

Ну, а внегда малец пробудилси, Ра ужотко направил свой величественный воз ко пределу небосвода, тудысь идеже край небушка сходилси со краем зелёных пожней, лесов и лугов. Борила раскинув руки у сторону потянулси, да широко зевнув, поднялси с соломы, шо устилала дно сноповозки. Вусевшись тама вудобнее вон неторопливо убрал кугиклы у раскрыту котомочку, связав её снурком и огляделси.

Сноповозка подъезжала ко Гаркам, потому как ноне повдоль езжалой дороги, лёжали поля ржи, пошеницы, овса и гречи. В энтом году весна зачилась ранёхонько и часть зёрна вже була у молочке, то есть стёбли злаков снизу пожёлтели, а верхни казали ащё зеленцу. Посему на неких полях трудились люди, вубирая то зерно у молочке, и лёжали там витые снопы, да скирды соломы, одначе, больша часть пожней покуда была не тронута и ждала свово времечка, кады злаки стануть златого, як солнышко цвета. Там же иде задалась страда виднелись образы мужей, жён, младых парней и девиц да мёлькали пошеничны головки отроков и деток, помогающих старчим. Поля стелились удаль на много… много саженей уперёдь да бока, а там идей-то в отдалении, подымалися ражие, высокорослые, оберегающие не преступными стенами, те людски посевы, лесны дубравы.

Невдолге Борила, усмотрел, оставшуюся позадь них и нямного левей, сторонь зелёноватой ветви боляхной речки, крупну деревеньку, у которой зрелось множество изб. Отрок, вытянув шею, хотел було их сосчитать, кадысь ево окликнул Соловей:

— Глянь-ка Борилушка, вон тудыличи, впредь, то и есть Гарки.

Малец сей же миг, развернувшись и подавшись уперёдь, привстав на колени, выглянул с под плеча старшёго братца и приметил тама, кудысь вуказывал рукой Соловей, прямо за оканчивающейся пыльной ездовой полосой, огромно, сице по первому показалось Бориле, поселенье. Тот град лёжал недалече от широкой и многоводной реки Ужо, по брегу оной во множестве были разбросаны рыбацки лодочки. Несколько здоровенных ушкуев, деревянных бероских судёнышков, с узкими носами, каковыми вони прямо-таки въехали на брежину да низкими бортами, покачивалися на волнах. Бероские ушкуи во длину достигали не меньче пяти косовых саженей, а в ширшину у них була уся махова сажень. На таком судёнушке не было никаких вукрытий, а у центре ровной, сплошной палубы располагалася съёмная мачта с одним косым аль прямым парусом. Также на ушкуе находилися скамли для гребцов и мощны весла кои во любой миг приходили на смёну парусу. Град Гарки поместилси на пологом, вроде як насыпном кургане, обнесённом по колу высокими, массивными дубовыми брёвнами с заостренными и обожжёнными концами, вустремленными увыспрь. По околотку частокол вокружал глубокий ров наполненный водой, кое-где поросший кугой и рогозой. По зеленоватой, будто стоячей водице плавали дики, буроваты ути, да серы гуси. Прямо ж перед тем рвом поместились огороды, идеже градской люд ростил морковь, репу, капусту, бурак. Ужо высоки, зелёны аль бордовы листки, от лёгонькогу ветерка приветственно кивали приехавшим у их град гостям.

Сноповозка беспрепятственно въехав по деревянному мосту во Гарки, миновала высоки, дубовы, двухстворчаты ворота, гладко обтесанные и укреплённые на здоровенных, поблескивающих пётлях. И опосля неспешно покатила по широченной вулочке, гулко тарахтя деревянными колёсами о колотые напополам брёвна, кыими та була выстлана, абы значить вёсной и овсенью у той грязи, шо прясуща почве земель бероских не вутопнуть. По граду, с одной и другой стороны от стёжки, поместились ни чем, ни ограждённые сложенные из толстых брёвен избёнки-срубы и усяки разны постройки: сараюшки, дровники, бани, житницы, овины, сенники, конюшни, хлевы, птичники. Сами избёнки были больчей частью четырёхстенными, с одной широкой горницой, да холодными сенцами. Одначе, встречались меж них и пятистенны срубы, имеющие внутренню поперечну стену, каковая дёлила избу на две горницы. Усе избы были крыты двускатным тёсом, а в небольши оконца вставлены бычьи пузыри аль слюда, у кого як. Проезжая, по градской улочке, Борилка видел не так много людей, занеже беросы любили труд и коль не были занёты на полях, то верно работали на огородах або у дворах. Лишь мёлькали посторонь изб, да таких же срубленных из брёвен хозяйственных построек, младши ребятёнки и приставленные к ним надзором отроковицы, а инолды из деревянной конуры, сонно потягиваяся, вылёзали собаки, низкуго росточку, да рыжего окрасу. Они ляниво позевываючи, глядели на проезжающую, мимо их двора, сноповозку, и, потряхиваючи головьми, трясли плетёными верёвками, оными были привязаны к своим деревянным жилищам. Открывши роть, Борил обозревал таку, аки ему кузалось скученность изб, построек, шо и не сразу приметил как Соловей придержал лошадей подле пятистенного сруба, бывшего жилищем ваяводы, крытого тёсом, из одного краю крыши которого, устремляясь ввысь, таращилась белёная, малёхо припорошенная сажей, каменна труба. Обок той избёнки, по праву сторону от няго, тулясь друг к дружке стояли у рядье сараюшко, житница, овин, сенник, хлев, птичник, дровник. Двери у житницу были открыты настежь и кака-то молоденька дивчиночка, неторопливо подметала там унутри, подымая уверх облака зерновой пыли, залежавшейся с прошлогу года.

Соловей, Жаворонок и Борилка слезли со сноповозки, и старший братец вукрепил поводья на толстом столбе, нарочно установленном тама для прибывающих гостей. Обавник недовольно закряхтел, и, оправив задравшуся рубаху, молвил, обращаясь к Соловью:

— Оно, пущай Борилушка, туто-ва покеда побудеть… Покалякаем со ваяводой покамест без няго.

— Чаво сице? — вудивленно поспрашал Соловей и уставилси очами у лицо обавника.

— Чаво, чаво, — пропыхтел тот у ответь, своим густым низким голосом. — А тогось, шо вон мальчёночка сувсем… надоть ваяводу дотоль приуготовить, а то высмееть.

— Ладненько, пущай будя аки гутаришь, — изрёк Соловей. И, переведши взгляд на братца, вулыбаясь произнёс, — Борюшка побудь туто-ва.

Мальчик послушно кивнул и полез сызнова у сноповозку на прежне место. А Соловей и Жаворонок отряхиваясь от мелких, сухих отросточков трав, приставших ко штанам, да приглаживаючи растрепавшиеся от ёзды длинны волосы, заправляючи их за уши, направились к распахнутой двери сруба ваяводы.

Глава четвертая. Домашни духи

Борилка неотрывно слёдил очами за братцем и обавником, а внегда они пригнувши головы, вошли во тёмны широки сенцы и открыв двери пропали у самой избёнке, взволнованно вздохнул да принялси осматривать двор ваяводы: егось крепки постройки вставши у рядь; поветь — часть крытого тёсом двора, иде вже лёжала пара скирд сена и соломы. А после воззрилси на житницу, помещение, идеже хранилось зерно, мука и сухари, унутрях которого продолжала месть пыль, поднимая её точно ветроворот, отроковица, даже не вубративша внимание на прибывших. Малец недолзе глядел на ту дивчину, со двумя длинными, тонкими косичками, кои усё то времячко, шо вона наклоняясь мёла, соскальзовали со спины и скатываясь униз, стремилися впасть на пол житницы, по каковому та ступала босыми стопами. Девонька выпрямляла стан, недовольно мотала головой, и закидывала косьми на спину, а опосля сызнова принималася за свову работу. Надетая на ней бела рубаха, была обильно покрыта серо-жёлтой пылюкой… и отрок подумал, шо той девчонке, судя по сему, вельми достанитси от матушки, кады она такой замарахой явитси у избёнку.

Унезапно из пелёсо-рыжой пыли, споднятой у житнице, на двор, минуя растворёны двери, выскочил дух. То был Амбарник, дух сухраняющий хлеб у весь год от усякой напасти, птиц и зверья, частенько хохочущий, хлопающий у ладоши и таким шумом отгоняющий от хозяйского добра усех тех, кто любить поживитьси на дармовщинку. Дух житницы был низкого росточку, и со трудом доходил Бориле до поясу, дюже худобый, да увесь… увесь покрытый редрой шёрсткой як, шо и неможно було узреть ни егось лика, ни чёрточёк на нём, ни даже глазиков.

Амбарник нежданно, подогнув ноженьки во коленушках, повалился на оземь упершись у неё ручонками, вставши на карачки, усем своим видом напоминаючи масеньку таку собачонку, спящу, недалече от житницы, прямо посторонь повети, да привязанную ужой к конуре. У та собачина инолды лёниво потягивалась, при том не воткрываючи очей, верно не жёлая сотреть на пришлых, лягонечко покряхтывала, али еле слышно поскуливала во сне. Амбарник, очутившись на карачках, абие замотал из туды-сюды главой, да телом, и кажись долгим, словно пожухла солома, хвостом. От нягось усе направления полётела густа рыжа пыль, котора без промедления покрыла усю землицу, окрестъ, своей ядрёной порошиной.

Дух же вочистившись от той пылющи, резво вскочил на ноги и Борилка не сводящий с него взору, приметил, шо Амбарник на самом деле никакой ни редрый, а жёлтенький. Узкое лицо ево и вовсе було будто человечьим, с каким-то чуть горбатеньким носиком, с ярко-горящими, багряным светом, изрядными очами, и еле заметными тонкими губами. На голове у Амбарника заместо волос была уся та ж пожухла, вытянута солома, несколько волосков-отросточков торчало с подбородку. Руки и ноги тонкие, длинные, точно исхудавши аль изможденные гладом покрытые реденькой жёлтой шёрсткой, а на тело була водета кака-то коротюсенька льняна рубашонка, опоясанная блёкло-алым поясом, по-видимому, то был дар хозяев, почитаемому у беросов, Амбарнику.

Сёрдито полыхнув у сторону Борилки глазьми, дух словно кот подпрыгнул высоко уверх, во полёте развернулси, и ищё даже не приземлившись на оземь, шмыгнул сызнова у житницу, иде пыль мятённая отроковицей ужотко стояла столбом сице, чё и сувсем заслонила ту подметальщицу. Но мальчик, днесь видевший распрекрасно, зрел як делая широки шаги, верно до зела возмущённый, Амбарник подкралси к той девчушке. Он на морг замер подле неё, а засим задравши увыспрь руки, резко и зычно вдарил у длани. Раздалси оглушительный грохот, таковой будто у житницу пожаловал сам Бог Перун, метать молнии. Раскатистый гул прокатилси по амбару и выпляснувшись у двор ваяводы, кажись наполнил тем рокотанием и егось. Отчагось немедля пробудившись да громко заскуливши вубралси у свову конуру буро-рыжий пёс. Борилка глазеючи на дивчину, видал аки вона пужливо восклонилась и вцёпившись обеими руками во длинный деревянный черешок мётлы, прижавши её ко груди, принялась тревожно оглядыватьси. Обаче у той густой пыли, кыю она подняла, ничавось не наблюдалось, а вуглядеть стоящего сторонь тобе духа, коего ни дано, никому зреть, без особогу спозволенья, и вовсе было неможным.

Нежданно Амбарник подскочил упритык к отроковице, и, схватив черешок мётлы, резко дёрнул егось на собя… От такой бухты-барахты девчоночка, гулко возопила и выпустила черешок, оставив ево тем самым у руках духа. Амбарник же сразу обежавши девоньку, остановилси позадь неё. Вон яростно взмахнул разошедшимися у разны сторонки тонкими вёточками ивушки, шо венчала собой мётлу, да со всей силы огрел девоньку потому самому мёсту, из оного у неё выросли две ноженьки.

— А!..а… а… а…! — заголосила дивчинка и подпрыгнула ввысь втак, як намедни подпрыгивал Амбарник.

А дух житницы ищё и ищё раз полоснул девчушку длинными вётвями мётлы. Токмо девчонка, судя по сему, распознав кто творить те чудеса, немедля прекратила гикать и, шо есть мочи рванулась уперёдь, в один миг проскочив амбар насквозь. Она почитай, чё вылётела во двор, и, прижимаючи руки к тому самому мёсту, по каковому её охаживал Амбарник, понеслась кудый-то тудыличи… впредь. Дивчина ретиво миновала, будто порывистый ветерок, и конуру пса (усё ащё едва слышно повизгивающего), и встревожено подёргивающих вушами коней, и сноповозку на которой расплывшись у улыбке восседал Борилка, да побёгла прямёхонько ко деревянному настилу дороги, стараясь покинуть двор во котором сице расходилси дух.

Следом за девчоночкой из житницы выбег Амбарник, но узрев, шо та направила свову поступь вон со двора, не стал её довгонять, а вздев увыспрь мётлу негодующе погрозил отроковице, раскосыми ветвями ивушки… Он ещё како-то времечко потряхивал мётлой, посем усё также сёрдито швырнул её прямо к конуре пса, который углядевши або услыхавши падение того орудия, вжалси у дальний угол свово жилища, да выспуганно взвыл, верно, страшась, шо тяперича дух примитси за няго.

Но Амбарник вже вуспокоилси. Он потёр покрытым шёрсткой вуказательным, слегка загнутым, перстом, кончик свово вострого и горбатенького носа, будто утирая слякоть, выступившу от быстрого бега, да резко подпрыгнув уверх, развярнулси прямо в воздухе, и размашистыми шагами направилси в родимое жилище. На ходу дух житницы продолжал взмахивать руками, из которых у разны сторонушки вылётали тонки, похожи на суху солому, жёлты отростки-лучи, они вроде як впитывали у собе ту пелёсо-рыжу парящу пыль. Амбарник прошёл усю житницу, с одного края до другого, и, видимо, идей-то затаилси унутри, одначе, успев очистить свово жилище от той неприятной да въедливой пороши.

Борила, вухватившись за животь, тяхонько смеялси, утак, абы разбушевавшийся Амбарник не слыхал егось, понимаючи отчавось дух так гневалси… Ведь Амбарник, сухранявший зерно и муку от усяких там мелких ворогов, содержал житницу у чистоте, наводил там порядок, поддерживая его, смахивая пылинки с коробов, бочёнков, мяшков и кулей, у коих находились людски припасы. И не як не мог он снясти той девчинки-грязнульки поднявшей, наводнившей евойно жилище такой пылюкой.

Невзначай до мальчика долётел отдалённый, писклявый смяшок. Отрок поспешно повертал направо главу и уставилси на избу ваяводы, глазеющей на негось небольшими слюдяными оконцами, расположенными по обе стороны от воткрытой двери ведущей у сенцы и клеть, шо были прирублены впритык к срубу, и иде хранилси усякий домашний скраб. Тамось прямо под водним из оконцев, находящимся справа от входа в избу поместилась, приткнутая ко стяне деревянна скамля, а на ней сидели, едва слышимо посмеиваясь домашни духи.

Борилка хоть и упервой видывал тех духов, но безошибочно их узнал. Осе они Суседко, да евойны помощники Коргоруши и Тюха Лохматая. И также мгновенно распознал срёди них старшину домачних духов, того ктось был засегда незримым хозяином избы, хранителем очага. Суседко был росту малого, со локоток, также худ як и Амбарник, да покрыт свёрху белёсонькой шёрсткой, короткой и чем-то схожей с шёрсткой ягнёнка. У хозяина избы, и длани, и лоб, и приплюснутый нос, и щёчки, и даже уста усплошь усё поросло той шёрсткой, тока паче реденькой. Зато густыми да длиннющими у няго казалися волосья, бородушка и вусы, ложившиеся дюже упавыми волнами, таковыми… чё прям бёри и косички пляти. Глаза у Суседко были серыми, нос широкий, а губы тонкие, алым цветом проступавшие скрезь белесовату шёрстку, и у лице егось проглядывалася така мужественность и сила, свойственна людям могутным и смелым, а усё потому как дух ликом своим походил на хозяина избы, отца семейства. И тяперича во лице Суседко Борюша зрел самого ваяводу Мстибога. На старшину домашних духов были вдеты серы штаны, да бела рубаха, вышитая по вороту, рукавам и низу, подпоясанная ярко-васильковым пояском, ноги у няго были босыми, также как и ладошки, густо поросшие белёсыми волосками.

Суседко, насмешливо поглядывая на житницу, слегка наклонившись, правой рукой чёсал леву стопу, да негромко беседовал с сидящими справа от него двумя большущими, пепельного вукраса, котами, каковые были домашними духами именовавшимися Коргоруши. У тех Коргоруш кошины морды заменяло лико Суседки, со двумя серыми глазьми, право слово вельми круглыми, с широким, приплюснутым носом, со тонкими алыми губами да длинными вусами и брадой дымчатого цвету, токмо их лица не были покрыты волосьми. Коргоруши были главнейшей опорой незримого хозяина избы. Калякали беросы, ежели с Суседко живуть эвонти два духа, то в жилище засегда будеть счастье и припасы, которые хозяйственны помочники раздобудять и принясуть.

Слева же от Суседко восседала Тюха Лохматая. Энто был сувсем масенький домашний дух, присматривающий за хузяйством, да приглядывающий за хозяйскими детками. Тюха была росту с рукавицу, да поросшая всклокоченной, никадысь не чёсанной, хохлатой, серенькой шёрсткой. Не боляхны ручки и ножки, почитай с пальчик, выходили с боков её словно плоского, впрочем широкого тельцу, к оному крепилася вкругла, немногось поката, без усякой шеи, головёшка. С под лохматой шёрстки, казались два ярких голубых крохотулечных глазка, да свернутый набок толстый, чёрный, древовидный уголёк-носик, выпирающие уперёдь губаньки, будто подвядённые тем же чёрным вугольком, как-то вобидчиво кривились. Верно, Тюхе, оченно любившей усяку домашню живность: собак да котов, не понравилось як Амбарник запустил у конуру пса мётлу. Маненький домашний дух, покачивая своей головёшечкой, скосил глазьки у сторону дверей житницы, и еле слышно скузал чавой-то Суседке. Борила прислухалси и явственно различил, о чём духи гутарили:

— О, тось, не ладненько, — калякала Тюха, своим тонюсеньким, точно стрёкот сверчка, голоском. — Позорути… аки он Ярого вуспугал. Да ден сице можьно… какось тот разнесчастненький пёсик верещал. А у чём вон провенилси, чаво тако сутвурил… абы у няго той мётлой пулятьси.

— Оно б твому Ярому, — вступил в беседу Суседко и перьстал смеятьси, голос у духа был хоть и тихим, а ужось густым, да низким, вероятно, так балобонил сам ваявода Мстибог. — Не кочумать должён, кады на двор чужи приходють, а хотя б проснутьси… хотя б взлаить. Оно може те пришлые, чавось дурного мыслять. Вот Дворику и вовсе надоть молвить, аки Ярый сопя и причмокивая чужих встречаеть, пущай яму повелитель двора нашего, уши то и надерёть… оно шоб не спалось. А може… може… те пришлы желають чаго со двора-то вутащить, а твой Ярый спить, и ничавось не зумечаеть. Оно имя то яму выходь и не вёрное дали. Ярый, оно чавось значить? — вопросил незримый хозяин избы и повернувши голову у сторону сидящей Тюхи, сёрдито глянул на неё сверху униз. — Оно значить, шо должон быть тот пёс вогненный, горячий, лютый, бойкий и сильный. А он кавкой?

— Кавкой? — вубиженным голосом пропищала Тюха Лохматая и вуставилась своими крохами глазек у лико Суседко.

— А он ляжебок и тувнеядец, — повышая голосок, произнёс дух избы, и сызнова почёсал собе леву пятку перстами. — Точь-у-точь, аки твоя любимица и замурашка Домна. То ден ей Мстибог правильно вимячко выбрал — домувита, хузяйственна. У то ден она домувита… таку пыль подняла… дышить и на дворе нечем. У чавось о наших хузяевах гости повдумают, а? Молвють, чё у ваяводы дочка меньша лянтяйка и грязнулька, подместь житницу не могёть. У то ей хозяюшка наша Цветанушка у вечёру вустроить, за таку вуборку. Вжесь я о том позабочусь.

— Вох… вох… — обеспокоенно застонала Тюха и кажись ано всхлипнула, перьживаючи за притихшего и не смеющего выйти из конуры пса Ярого, и вубежавшу кудай-то прочь со двора меньшу дочку ваявода, замурашку Домну.

— Мур… х… мур… х… да… да… — закалякали в два голоса Коргоруши, поддерживая Суседко и закивали своими кошачьими головами.

Борила увидав як принялись потешно покачивать головками Коргоруши, и ужотко нё в силах сдерживатьси, громко прыснул смехом, отчавось у тот же миг вобратил на собе внимание Суседко. Дух, вонзилси во лицо отрока серыми очами и ажно наморщил лоб, покрытый белёсонькой шёрсточкой, каковой тут же стал похож на взгорья поросши низинькими, стелющимися кустарничками, да перьстал, от вэнтой нежданности, чёсать свову пятку. Мальчонка, усё ащё вулыбаяся, поспешно спрыгнул со сноповозки и направил свову поступь к затихшим и удивленно на него взирающим духам. Борилка подошел близёхонько к скамле, вустановился у шагу от няё, да приветственно склонив голову, молвил:

— Добре буде вам на долги века духи домашние: Суседко, Тюха Лохматая и Коргоруши!

У Суседко чичас же вокруглились глазёнки, а Коргоруши прекратив вторить своим мяуканьем незримому хозяину избёнки, широкось разявили рты, тонко очерченные алыми губами, да вывалили наружу, коротки розовато-шёршавы языки.

— Як ни скумекал, — взволнованно прокалякал Суседко не сводя взору с лица мальчика. — Ты чё мене зришь?

— Агась, — довольно ответствовал Борила и для пущей вубедительности кивнул.

— Ня можеть тогось быть, — усё тем же тревожным голуском, понижая евось почитай до шёпотка, произнёс Суседко.

Он немедля вскочил на ноженьки, выпрямилси, и, вздев уверх свои коротеньки ручки, хлопнул у ладони. И сей сиг из сомкнутых укупе дланей выскочило, да посыпалось у разны стороны, мельчайше крошево искорок васильковогу цвету, покрыв, и Суседко, и Коргорушей, и Тюху прозрачно-лазурной дымкой.

— И днесь зришь? — поспрашал дух избёнки.

— И тяперича, — изрёк Борилка. Малец просиял аще гуще и добавил, — вижу и тобе Суседко, и Коргоруш, твойных помочников, и добреньку таку Тюху Лохматую.

От тех слов Тюха без задержу перьстала вубиженно пучить уперёдь свои чорны губки, да широкось их растянув осклабилась, а Суседко беспокойно дрогнув плечьми, ащё разок хлопнул у ладошки, не сводя пристального взгляда с мальчика. Борила лишь мотнул головой, показывая усем своим видом, шо продолжаеть зреть духа. И покуда Суседко усё шибче и шибче хлопал у длани, ровнёхоньким голоском отметил:

— Мы сюды прибыли не за тем, абы чё уворовать, занеже нам у то без надобности. — Он глянул в удручённо-испуганное лицо духа, у которого от расстройства вжесь до зела высоко задрались две кудласты бровки, чуток паче тёмного цвету, чем уся востольна шёрстка, и балякнул, — не пужайси Суседко, силу ты свову не растёрял.

— Не растёрял? — прекращая стучать у ладошки и вопускаючи ручонки униз, перьспросил старшина домашних духов да задравши головоньку, заглянул у очи мальчишечки, — а як же ты тадыкась мене зришь?

— Так ты Суседко, глянь-ка сквозе мову рубаху, всмотрись у мову грудь. Тудыличи на кожу под каковой бьётси моё сёрдце, узекай чё там начёртано, — и слова Борюши чисты и смелы, аки и сам вон не нёсли во себе ни бахвальства, ни хваставства.

Старшина домашних духов, приподнявшись на пёрстах ног, мохнатых и покрытых волосьми, подалси уперёдь, уставившись на грудь мальчонки и кажись точно прорезав тем взглядом рубаху насквозе, да гулко выдохнув, загутарил:

— Огошеньки… энто знак Велеса, Бога у чьём воинстве я состою. Як же тот знак ты отрок сполучил. Оно ж ведь… эвонтый знак не усякому могёть дароватьси. Токась с соизволения Велеса аль Ярилы и тадысь, кадыличи еденять свои силы два старшины из рода духов. То вельми редко могёть происходить. Вельми редко… токмо внегда Бел Свету нужна помочь духов.

— Энтот знак… знак мово Бога Велеса у воинстве коего сустуят усе духи Бел Света, — принялси пояснять Борила, и погладил пальцами правой руки рубаху у том самом месте, иде под льняным холстом сиял зелёно-голубым светом символ Велеса. — Даровали мне дедко Лесовик и Водяной, оно як на земли беросов йдёть страшно зло, ведомое панывичами, каковое жёлаеть увбить народ Вышни. Поелику Асур Крышня у ночь на Ивана Купала явилси у Жар-цвете, велев направитси мене во дальню торенку, абы спасти мой народ от погибели.

— А, потомуй-то ты и пряшёл к Мстибогу, — протянул Суседко, и обеспокоенно перьглянулси с Коргорушами, которые токась забалабонил мальчик о знаке Велеса, закрыли рты, и завёртали округлёнными, слегка наклоненными впредь кошиными ушками, шо поместились у них на макушке главы, да взволнованно застучали пушистыми, долгими хвостами о деревянну поверхность скамли.

— Тобе надобна помочь ваяводы? — тюнюсенько прострекотала Тюха Лохматая и вдругорядь вытянула уперёдь обиженны чёрны уста.

— Да, мене надобна помочь ваяводы, — молвил Борила, и широкось расставленными пальцами зачёсал на голову, растрепавшиеся от дуновения ветра, длинны волосы. — Асур Крышня, велел ему пособить мне. Должён Мстибог выделить воинов из рати, оные проводють мене у мертвый град Торонец идеже надоть добыть меч. Энтим самым мячом, добытым, смогу я тадысь изгнать и одолеть зло, каковое жёлаеть пожущерить беросов.

— Ох… неть! — гневливо выдохнул Суседко, и возбужденно вдарил ладошками собе по ногам, отчавось у разны стороны полётели мельчайши, васильковы пылинки. — Мстибог не захочеть тобе спомогать. Он тобе не поверить. Ужось дюже вон вупрям… особлива супротив мальчонок аль девчонок… Да и тот знак, шо у тя на груди, то взакон токмо для духов, кои у воинстве Велеса и Ярила находютси, а не для гордуго ваяводы.

— А чавось ж тады деять, — перьспросил отрок, не сводя взору с лица духа.

Суседко потёр большеньким пальцем кончик свово носа, и унезапно ухватив водин из наипаче длинных, точно выходящих из обьчего строю, волоськов, резко дёрнул тот на собя. Мгновенно раздалось лёгонько потрёскиванье, словно зачиналси во печи огонь, и тады ж вспыхнула на носу ярким васильковым светом манюнечка искорка, да выпляснув из собе широки лучи осенила тем светом лицо духа. А старшина домашних духов, тем временем, разглядывая выпавший, на покрыту шёрстку длань, и затерявшийся, у той густоте, волосок, спросил вубращаясь к мальчику:

— Духи кады даровали тобе тот знак, вони зрели приходь Асура Крышни… вони слыхали то ваш говорок?

— Агась… видали и слыхали, — поспешно ответствовал Борила, и перьступил на месте с ноги на ногу. — Они зрели аки Крышня даровал мене зёрнышко силы Ясуней.