Помоги проекту - поделись книгой:
— Тогда помоги мне.
— Как?
— Мне надо где-то укрыться до завтра.
— Где?
— Там, где меня не найдут. Все равно. В подвале, на чердаке, в сарае, кладовой… безразлично.
Несколько шагов она молчала.
— Хорошо. Ты и вправду помог мне. Не погонись слисы за тобой, они схватили бы меня. И отправили бы на переналадку. А у меня есть дела в городе. И вообще…
— Ты меня выручишь?
— Попытаюсь. Иди за мной. Только не рядом. Когда нужно будет, я тебя позову. Старайся не отставать.
— Я не отстану, — заверил Милов.
5
Слишком мало времени минуло с тех пор, как технеты создали в стране свое государство; так что не удивительно, что города — и Текнис в том числе — остались в общем такими же, какими были при людях, и то, что бросилось в глаза Милову в центре, где преобладали черты, наскоро заимствованные у традиционно рыночных держав (а перенимается в первую очередь, естественно, самое поверхностное и потому определяющее не суть дела, а лишь видимость ее, и далеко не самое лучшее) — вовсе не замечалось уже в каком-то полукилометре от того же фонтана. Иными словами, технеты жили там же и в общем так же, как делали это прежние обитатели домов и квартир. Быть может, теория новой расы и предусматривала в дальнейшем строительство обширных общежитий или казарм, что наиболее соответствовало бы машинному бытию; но даже и в государстве роботов строительство продолжало стоить денег, и даже в государстве роботов в деньгах на строительство ощущался постоянный недостаток. Это Милов понял еще раньше, так что сейчас, войдя вместе с техналью в ее обиталище и затворив за собой дверь, он нимало не удивился увиденному. Если он и не ожидал чего-то, то разве что слов, которые произнесла техналь, едва переступив порог:
— Благодарность и слава Технеции за кров и жизнь…
Остальное же все показалось Милову как бы уже виденным давно и не раз. Точно в такой же комнатке жила бы одинокая представительница людского, а не технетского рода: в небольшой, тесно уставленной всякими необходимыми в быту вещами, достаточно темной (снаружи перед окном первого этажа узкая полоса земли была засажена разросшимися кустами, посаженными, надо думать, еще прежними жителями), но по-своему уютной; впрочем, Милову сейчас наверняка показались бы уютными любые четыре стены, в которых можно было укрыться от возможного наблюдения и хоть немного перевести дыхание. Повинуясь жесту хозяйки, он протиснулся между диваном и шкафом и с удовольствием уселся на стул возле небольшого стола, на котором, к некоторому своему удивлению, Милов увидел телефон и механически запомнил написанный в рамочке номер. Больше ничего интересного не было. Милов расслабился и почувствовал, что изрядно устал и ничего не имел бы против и более серьезного отдыха. А перед таким отдыхом — и это Милов тоже ощутил весьма недвусмысленно — он не отказался бы и от предложения съесть что-нибудь, и чем больше, тем лучше.
Однако такого предложения не последовало. Похоже, что, приведя нового знакомца к себе и усадив на стул, хозяйка комнаты сочла свою миссию выполненной и долг погашенным и потому перестала обращать на него вообще какое бы то ни было внимание. Правда, и сама она не стала ни есть, ни пить (возможно, технетам и не полагалось держать дома съестное); действуя так, словно кроме нее в комнате никого не было, она сняла куртку, а затем и джинсы, в которых была на улице (при этом Милов скромно потупил взор, однако техналь даже и не покосилась в его сторону, так что при желании он мог глазеть на нее сколько угодно), и накинула домашний халатик точно так же, как это сделала бы обычная женщина. Потом села в углу дивана, откинулась на спинку и закрыла глаза. Похоже было, что отключилась. Возможно, технеты были снабжены специальным устройством, позволявшим им выключаться, когда никаких действий не требовалось, — просто ради экономии энергии. Это было целесообразно, и Милов на миг пожалел, что люди — и он в том числе — подобным механизмом не обладают и вынуждены расходовать энергию даже во сне.
Улочка, на которой стоял этот старый трехэтажный дом с первым каменным, а остальными — бревенчатыми этажами, с обширным двором, по периметру которого теснились то ли сараи, то ли гаражи, в далеком прошлом являвшиеся, похоже, конюшнями, — улочка была глухой, и когда оба находившихся в комнатке существа устроились на своих местах и перестали производить какой-либо шум, их окружила глубочайшая тишина, в которой, если вслушаться, наверняка можно было бы уловить, как шуршит, утекая безвозвратно, время и еще — как подкрадывается сон. «Сон идет на мягких лапах…» — вспомнил Милов стихи времен своего детства и ненадолго увидел себя ребенком в московском переулке, около дома, в котором тогда жил, себя в толстой шубейке и круглой меховой шапке, с лопаткой для снега в руке; длинная машина «линкольн» остановилась напротив дома и громко сказала: «Олулэ» — так воспринимал он звуки ее клаксона в то время… Сигнал повторился — Милов встрепенулся, сон отпрыгнул в сторону, как напуганный зверек, унося с собой и переулок, и мальчика с лопаткой. Сигнал был наяву. Милов шарил рукой в поисках пистолета, потом сообразил, что пистолета у него нет, оружие осталось далеко. Просигналившая машина, судя по утихавшему звуку, проехала мимо, никакой опасности не возникло, если не считать угрозы умереть с голоду, как подумал он, внутренне невесело усмехнувшись и уже окончательно просыпаясь.
Звук проехавшей мимо машины разбудил не только его; техналь тоже открыла глаза, посмотрела на него — сперва недоуменно и со страхом, через мгновение — осмысленно, узнавая и вспомнив. Хозяйка выглядела совершенно так, как любая только что проснувшаяся женщина, и Милов улыбнулся ей точно так же, как улыбнулся бы женщине.
— Слушай, — сказал он. — Как тебя называть? Я так и не знаю…
Она тоже улыбнулась — медленно, едва ли не со скрипом.
— А тебя?
— Даниил.
— По-моему, никогда не слышала такого имени.
— Оно редкое в наше время. Ну, а ты — кто?
— Леста.
— Красивое имя, — похвалил он. — Я его тоже никогда не слышал.
— Оно чисто технетское, по-моему. У нас много новых имен. Нам находят красивые и редкие.
«Значит, у технетов с именами примерно так же, как у людей, — заключил Милов про себя. — Прямо какая-то мания подражательства. Хотя официально у них только номера — внешний и второй, несменяемый, которым я, кстати сказать, еще не успел обзавестись».
— Слушай, Леста… Ты не проголодалась?
— Я не… Что ты имеешь в виду?
— Есть не хочешь?
Она бросила взгляд на часы — дешевый будильник.
— Время не наступило. Значит, не хочу.
— Да, — сказал он, — конечно. Я тоже не хочу. Просто так спросил.
Он мог бы добавить, что готов спрашивать обо всем что угодно — и ради получения полезной информации, и еще затем, чтобы не начала задавать вопросы она; ему сейчас было бы трудно удовлетворительно ответить на любой вопрос, до такой степени он оказался неподготовленным — и жаль, что только сейчас начал понимать это. Но отступления уже не было. Хотя спрашивать было не менее опасно, чем отвечать: с каждым вопросом он, похоже, все больше демаскировал себя, приближал к тому самому провалу, которого боялся. Самым разумным сейчас было бы — молчать, но ему отчего-то казалось, что он должен что-то делать, чем-то заполнить пустоту, возникавшую в безмолвии.
— Может быть, вам на самом деле нужна какая-то помощь? — Милову показалось, что он нашел достаточно безопасную тему. — Если что-то в моих силах…
Техналь взглянула на него с удивлением:
— Отчего ты так решил? Я совершенно исправна, я же сказала.
— Да, но там, на улице… Да и здесь — ты сразу задремала.
Она посмотрела на него, и в глазах ее мелькнуло какое-то странное (подумалось ему) выражение.
— Я задремала?
— Ну, возможно, ты сама не заметила этого…
— Может быть, — неожиданно легко согласилась она. — И ты тоже задремал, правда ведь?
— И я тоже, — подтвердил он. — Я немного… ну, почувствовал недостаток энергии. Слишком давно не пополнял ее запас.
— Понимаю… — протянула она таким тоном, который, похоже, свидетельствовал как раз о противоположном. — И у меня то же самое. Был энергетический перебой — там, на улице.
— У тебя тяжелая работа?
Она подумала, прежде чем ответить:
— Скорее нервная. Я недавно вернулась с производства. Из Круга.
— С производства — чего? — Вопрос вырвался непроизвольно, и Милов слишком поздно сообразил, что задавать его, вернее всего, не следовало.
— У тебя, похоже, не только с энергетикой плохо, — озабоченно проговорила Леста. — Ты что, стал уже забывать самые простые вещи? Просто у меня пришло время превенции.
Милов заставил себя улыбнуться:
— Ты не говори об этом никому — о том, что у меня такие перебои с памятью, ладно?
После паузы она кивнула:
— Не скажу. Ты ведь помог мне — и может быть, как раз потому, что у тебя какие-то системы не в порядке. Если бы с тобой все было нормально, ты наверняка прошел бы мимо — как все остальные.
— Да, — согласился он. — Может быть. Но, знаешь, я вспоминаю понемногу. Конечно, производство — очень тяжелая работа.
Леста неожиданно улыбнулась, как если бы Милов сказал что-то очень смешное, но тут же снова стала серьезной.
— Работа, конечно, тяжелая.
— Я мешаю тебе по-настоящему отдохнуть?
— Чем же? Ты ничего такого не делаешь.
— Ну, просто своим присутствием…
— Здесь достаточно места, чтобы дышали двое. Даже пятеро могли бы дышать в этой комнате. А сейчас давай помолчим. Наступили минуты поглощения информации.
— Да, конечно, — поспешно подтвердил он. Что-то как будто щелкнуло внутри аппарата на столике около дивана; Милову сперва показалось, что это приемник, потом он сообразил, что всего лишь динамик трансляционной сети. Принудиловка — как называлось это устройство в дни его детства.
Прошло не более минуты — и после сигнала точного времени диктор произнес:
— Актуальная информация на вторую половину нынешнего дня. Требуется особое внимание. Каждый технет должен быть настороже на улице, на работе и дома. Остерегайтесь незнакомых. Не совершайте поездок в восточном направлении, в семидесяти километрах от города начинается зона срочного ремонта дорог, проезд по ним закрыт. Технеты второй учетной категории приглашаются в точки организации. Всем, всем: не впускайте в ваши жилища никого, чью сущность вы не можете удостоверить; не вступайте в разговоры; не верьте слухам, полагайтесь только на официальную информацию; при малейшей надобности прибегайте к помощи сипо. Количество патрулей сипо сегодня удвоено. Не проявляйте излишнего беспокойства: в стране протекают нормальные процессы развития, и все остаются на своих местах. Теперь прослушайте сообщение о погоде…
Сообщение о погоде Милов пропустил мимо ушей, но услышанное перед тем показалось ему заслуживающим внимания. Дороги на восток перекрыты, и вроде бы ожидается проникновение в Текнис нежелательных сил. Это говорило о том, что отряд с тренером во главе действовал в соответствии с диспозицией. То есть в намеченном месте или близ него отделался от своих сопровождающих и скрылся в лесу, чтобы достичь нужного места — точки исчезновения команды, как у них это называлось: исчезновения от ненужного внимания. Жаль, информация оказалась слишком скупой. Это могло означать лишь то, что задержать отряд не удалось и у властей не было представления о том — кем же были люди, незаконно проникшие на эту территорию и оказавшие сопротивление. Что же, думать так было приятно. Когда сказать правду стыдно — врут, оказывается, и технеты.
— Все как у людей… — пробормотал он скорее самому себе, чем Лесте. Она, однако, услышала.
— А откуда тебе знать, как делается у людей? Он не ожидал такого вопроса.
— Ну… странно было бы не знать этого — в мои годы.
— А, ну да, — сказала она. — Конечно.
И снова у него возникло впечатление, что он сказал не то, что следовало бы. «Нет, — подумал он, — если завтра я не встречу, кого нужно, и не получу исчерпывающей информации о том, как мне надо себя вести, я сверну всю операцию и постараюсь выбраться отсюда как можно быстрее, если даже придется для этого использовать команду и пробиваться с шумом. Я все время делаю не то, но если бы знать, как делать то, что нужно… Мы слишком поверхностно отнеслись к тому, что действовать придется не среди людей: людские реакции в общем рассчитать всегда можно, но как мыслят роботы — для нас полная загадка. Ну а сегодня — нужно прекратить все разговоры. Додержаться тут до утра — и либо встретиться, либо исчезнуть, третьего выхода нет. Прекратить разговоры. Похоже, единственный способ сделать это — лечь спать. Когда спишь — или делаешь вид, что спишь, — имеешь право не поддерживать беседы. Думаю, что желание отдохнуть не покажется ей неестественным: она ведь сама признала, что со мной не все в порядке и мне не помешает восстановить энергию».
Милов высказал эту мысль вслух; Леста не удивилась и не стала возражать.
— Наверное, это будет самое лучшее, — сказала она.
— Прекрасно. Где ты меня положишь?
Она взглянула удивленно:
— По-твоему, мы здесь не уместимся?
При этом она кивнула на диван.
— О, конечно, — сказал он, стараясь оставаться совершенно спокойным.
Ну конечно, технеты ведь по сути бесполы, хотя внешность их и может ввести в заблуждение. На самом деле они — среднего рода. Так что нет ничего необычного… Всего лишь копии людей… Во всяком случае, именно такова информация, какой меня снабдили перед вылетом.
«Очень удачные копии, — пришлось признать ему, когда он оказался вынужденным наблюдать за тем, как Леста раздевалась, нимало не стесняясь его, не выключая света. — Если бы я не знал, что это техналь… Но надо и в самом деле спать. Завтра нужно быть в форме, в наилучшей форме, на какую я еще способен…»
6
Сон нокаутировал Милова; считай хоть до ста — он так и не пришел бы в себя, и пришлось бы уносить его с ринга на носилках. Сновидения были сложными, какими-то многослойными, типа матрешки — сон во сне, и тот, в свою очередь, тоже во сне, а порою казалось, что туманная пелена сна вот-вот рассеется окончательно — настолько прозрачной становилась она, и за ней уже мерещилась реальность, — но все вновь густело, и продолжалась странная, потусторонняя жизнь, которой все мы живем и которую объяснить никто не в состоянии — можно только догадываться. В этом глубоком сне рассудок, наверное, и в самом деле покинул бренную свою оболочку, и пока он путешествовал по многим и многим измерениям и временам — тело жило своею, телесной, чувственной жизнью, ни у кого ничего не спрашивая и еще меньше собираясь давать хоть какой-то отчет. Лишенное информации и верящее только собственным ощущениям, тело действовало так, как повелевал инстинкт: почувствовав близость другого тела — живого, теплого, — оно пустилось на поиски сходства или разницы, и разницу эту быстро и привычно обнаружило и сразу же соответственно отозвалось — прикасаясь, лаская, проникая, становясь все настойчивее и устремленнее, отвергая всякие попытки возразить. Впрочем, таких попыток со стороны другого тела на самом деле и не возникало, скорее лишь намеки на них, более демонстративные, чем рассчитанные на успех. На самом деле другое существо почти сразу же стало отвечать на ласки — кто знает, осознанно или тоже повинуясь извечной программе; все шло так, как и должно было идти, естественно и последовательно, пока оба тела не слились окончательно — однако каждый и так представляет, что и как было с теми двумя в одной постели в отсутствие рассудков, уж непременно постаравшихся бы помешать. А позже, когда рассудки вернулись из пространства сна в наш трехмерный мир и заняли предназначенные места, каждое в своей плоти, тела отреагировали на это разве что тем, что еще теснее сдвинулись одно с другим, не прерывая начатого, но напротив, намереваясь повторить; здравым смыслам оставалось лишь притаиться до поры до времени— чтобы уж потом (а это «потом» неизбежно наступает) отыграться; если только удастся, конечно. Но когда настал миг и двое в постели открыли наконец глаза и осмысленно посмотрели друг на друга — ничего не произошло такого: они не отпрянули один от другого, не издали возгласов смущения хотя бы, даже не покраснели, но просто улыбнулись, ни слова не вымолвили ни он, ни она, и продолжали лежать: неяркий свет за окном свидетельствовал о том, что день еще не начался, и вставать было бы преждевременным.
В оправдание обоих можно сказать лишь одно: с вечера подобных намерений ни у кого из них не было, планов никто не строил и занимали и его, и ее совсем другие мысли — правда, отнюдь не одинаковые, что легко понять. Иными словами, все получилось непроизвольно и естественно — и, значит, наилучшим из всех возможных образом. Но при всем этом каждый из них предпочел сделать вид, что ничего не было, а если и было, то забылось сразу же и навсегда.
Но и время вставать тоже пришло в конце концов.
7
Вот тогда-то рассудок и принялся за свою пакостную работу. Нет, вовсе не стал упрекать за уже сделанное, отлично понимая, что прошлого не вернуть и не изменить. Но стал хитренько представлять дело так, что ничего, собственно, такого не произошло — ну мало ли с кем не бывает, тут все взрослые, никому и ничем не обязанные… Даже хорошо, получена важная информация: оказывается, техналь в этой области совершенно ничем не рознится от обычной женщины, но, в отличие от многих женщин, вовсе не является фригидной, напротив. Итак, все произошло к лучшему, но поскольку это никак не лучший из миров, то и нет никакой причины расслабляться, погружаться в лирику, предаваться романтическим мыслям и вообще отвлекаться от главного; наоборот, надо еще строже следить за собой и за нею и не допускать более никаких осечек до самого конца, до мгновения, когда он покинет этот дом, чтобы отправиться на встречу к фонтану — туда, где уже был вчера и где, надо надеяться, сегодня ему повезет больше. Да, именно так надо было сейчас вести себя — однако и не переусердствуя в прохладной невозмутимости: если встреча не состоится и сегодня, придется где-то переждать еще три дня, до следующего срока, а другого места, кроме этой вот комнатенки с ее хозяйкой, Милов не знал. Значит, надо было сохранять спокойствие во всем — как, скорее всего, делал бы настоящий технет; похоже, что другого отношения Леста и не ждет — во всяком случае, сама она ведет себя именно так. Может быть, все это — действительно лишь стечение случайностей, однако возможен и другой вариант…
Пока Милов умывался над раковиной в углу, эти и подобные мысли быстренько прошуршали в голове, оставляя извилистый, как змея на пыльной дороге, след. Леста тем временем накрывала на стол. Завтрак оказался весьма умеренным, чтобы не сказать скудным: какие-то хрусткие кусочки (синтетика, что ли? Нет, кажется… но дома есть такое не приходилось никогда. Что-то эта жратва напоминает, никак не сообразить только, что именно; да ладно — выбирать не из чего, остается надеяться, что это не отрава для нежного человеческого организма). Сомнения Милова, впрочем, никак не отразились ни на лице его, ни на поведении — он хрустел себе и хрустел, пока посуда не опустела. Запили кипятком, подкрашенным слабой заваркой, вместо сахара была вроде бы карбоксилаза — ее Милов брать не стал, помнил, что от нее болит голова, а у него и так хватало причин для головной боли.
Поев, начали собираться, ни о чем не разговаривая, стараясь даже не встречаться взглядами, — не из смущения, но как раз для того, чтобы не начинать никакого обмена мнениями: никто не стремился раскрывать свои планы и намерения на предстоящий день. Сборы, собственно, заключались только в том, что Леста убрала со стола посуду и надела куртку; технетский гардероб разнообразием не отличался. Милов стоял уже у двери.
— Мне пора, — объявил он кратко. Леста кивнула:
— Я тоже иду.
— Лучше выйдем порознь. Я первым.
— Хорошо. Мне все равно нужно еще позвонить по делу. А телефон на втором этаже. Ты успеешь отойти достаточно далеко.
— В случае чего — ты меня не знаешь, я у тебя не был.
Он ожидал, что она улыбнется, но она ответила серьезно:
— Да, конечно.
— Наверное, не вернусь.
Поделиться книгой: