Кукла-мужчина подошла к бочке и, похоже, собиралась пройти мимо, но тут женщина выглянула из двери – отверстия в бочке – и кивнула прохожему.
– Добрый вечер, сэр, – произнес Шанданьяк тонким, пронзительным фальцетом, чувствуя себя полным идиотом. – Вы не поставите выпивку леди?
– Прошу прощения, – вторая марионетка пародировала интонации английского аристократа. – У меня очень…
– Пожалуйста, погромче, сэр, – перебила его кукла-женщина. – Я не очень хорошо слышу.
– …плохо со слухом.
– Что-что, сэр? Со страхом плохо? Ну, кажется, я понимаю, сэр, куда вы клоните. Да только нечего вам меня бояться, я обещаю…
– Нет, нет, со слухом, со слухом…
– Что-что? Уха с луком? Да что же вы, совсем голодный? Ладно, хватит о рыбе, не заняться ли нам делом?
– Каким делом? И никакой я не холодный…
– О, замечательно, сэр, замечательно. Не холодный? Ну стало быть, пылу вам не занимать, вот и отлично.
– Это ловушка! – неожиданно завопил во всю глотку один из пиратов, – она сдаст его прямо в лапы вербовщиков! Вот и со мной такое было!
– Женщина?! – недоверчиво переспросил другой пират. – А мне вот просто поднесли выпивку. Я даже и половины выхлебать не успел, как они огрели меня по голове, и очнулся я только на корабле Его Величества.
Дэвис засмеялся, откупоривая новую бутыль.
– А меня вот поймали на конфетку. Мне было пятнадцать, и я возвращался из плотницкой, где работал подмастерьем, – он запрокинул бутылку и сделал большой глоток.
– Да это же запрещено! – изумленно воскликнул один из пиратов. – Не имеют права, подмастерья до восемнадцати лет не подлежат вербовке. Ты должен был все рассказать капитану, Фил, и он бы высадил тебя на берег с извинениями.
– Королева Анна издала этот закон в 1703-м, но меня-то забрали за четыре года до этого, – Дэвис опять ухмыльнулся, глотнул из бутылки и, вытирая усы, добавил:
– В данном случае закон обратной силы не имеет, – он глянул на Шанданьяка. – Да, пусть она его сдаст вербовщикам.
– Э-э-э… хорошо, – Шанданьяку приходилось видеть, как орудуют вербовщики в разных странах, хотя то ли его возраст, то ли национальность, то ли взятка, вовремя сунутая отцом кому надо, позволили ему избежать этой горькой участи.
– Вот сюда, сэр, вот сюда! – завлекающе заговорила марионетка-женщина, пятясь в глубину бочки. – Мы можем выпить, прежде чем перейдем к другим делам.
Голова куклы-мужчины по-идиотски закивала:
– Прошу прощения…
– Я говорю, я знаю хорошее местечко. Давайте пропустим по кружечке.
– Что? Дружочки? Это ваши дружочки? Сомнительная компания. Мне, право, кажется, что я… что мне…
Кукла-мужчина последовала внутрь бочки, и Шанданьяк принялся энергично трясти ее и стучать носком башмака в стенку.
– Оу! – вскрикивал он на разные лады, – ох! Ах! Смотри! Хватай! Ага! Держи его! Вот, сэр! Позвольте мне первому поздравить вас с тем, что вы избрали для себя жизнь на море, полную приключений и романтики.
Шанданьяк намеревался направить свое представление в привычное русло, однако аудитория теперь требовала, чтобы его незадачливый герой попал на военный корабль. Он повалил бочку на бок, изобразив подобие корабля, затем быстренько подколол у куклы-женщины платье, соорудив таким образом брюки, чтобы получить исполнителя разнообразных мужских ролей.
Побуждаемый аудиторией, ударившейся в воспоминания, Шанданьяк заставил свою куклу – чей аристократический выговор уже исчез – всячески страдать от презираемых и в то же время грозных офицеров. Ему отрезали ухо за ответ, в котором мичман узрел скрытый сарказм, выбили зубы за другое прегрешение, потом его “секли по флоту”, то есть с помпой перевозили с одного корабля на другой и поочередно секли на каждом судне в назидание всем остальным. Наконец аудитория смилостивилась над несчастным героем и позволила ему сбежать с корабля в тропическом порту и вплавь добраться до берега. На этом месте часть пиратов утратила интерес к представлению и принялась горланить песни, а парочка за пределами освещенного круга стала фехтовать на палках.
Несмотря на все это, Шанданьяк продолжал и спрятал беглеца в джунглях в ожидании пиратского корабля, на который он мог бы наняться. Но тут самый древний обитатель острова вскочил на ноги.
– Родник! – завопил он во всю глотку. – Вода там вонючая, тухнет, не успев проступить из земли.
– Все путем, губернатор, – сказал Скэнк. – Но ты же мешаешь представлению.
– Лица в брызгах. Потерянные души.
– Заткнись, Сауни! – завопил кто-то еще.
– А-а? – старик недоуменно огляделся по сторонам, словно бы очнувшись. – Винный уксус, – торжественно произнес он, словно сообщая им пароль в Царствие Небесное, – избавит вас от вшей.
– Я не собака! – завопил негр, из-за которого Шанданьяк согласился дать представление.
– Экипаж Чарли Вейна нуждается в твоем совете куда больше нашего, комендант, – заметил Дэвис. Предводитель передал старику свою бутылку, в которой еще оставалось больше трети. – Почему бы не пойти и не сообщить им это?
Сауни отпил и зашаркал во тьму, раза два остановившись, чтобы прокричать назидательно звучащие цитаты из Ветхого Завета.
В этот момент кто-то крикнул, что еда готова, и Шанданьяк облегченно вздохнул. Он положил кукол и двинулся вслед за остальными к котлу. Ему передали доску с дымящейся, мокрой, покрытой странными пятнами курицей. Запах, однако, от нее шел довольно приятный: содержимое ведра, которое выплеснули в котел, оказалось карри, которое команда другого корабля нашла слишком острым. Шанданьяк вытряхнул курицу из обвисшей кожи с остатками перьев, насадил ее на щепку и принялся обжаривать над огнем. Несколько пиратов, которым, как видно, полусырое мясо тоже не слишком пришлось по вкусу, последовали его примеру, и после того, как все поели и запили сомнительный обед изрядным количеством бренди, кто-то потребовал, чтобы кукольника официально назначили коком.
Раздались одобрительные крики, и Дэвис, который был среди тех, кто позаимствовал у Шанданьяка идею обжаривания курицы, шатаясь, поднялся на ноги.
– Встань, кук!
Предпочтя воспринять обращение как уменьшительное от слова “кукольник”, Шанданьяк не спеша поднялся, правда, без улыбки.
– Как тебя зовут, кукольник?
– Джон Шанданьяк.
– Шанд… что?
– Шанданьяк.
В костре треснула доска, подняв маленький сноп искр.
– Э, приятель, жизнь слишком коротка для подобных имен. Тебя звать Шэнди. И поверь мне, для кока это еще весьма увесистое имя, – он обернулся к остальным пиратам, которые вповалку валялись на песке, словно полегшие на поле брани. – Знакомьтесь, это Джек Шэнди, – сказал он достаточно громко, перекрывая общий гул болтовни. – Теперь кок – он.
Все, кто разобрал его слова, остались довольны. Скэнк водрузил несъеденную мокрую курицу на треуголку Шанданьяка и заставил его в таком виде осушить кружку рома.
После этого вечер для новоиспеченного кока превратился в череду отдельных неясных впечатлений. Вот он плещется в воде, вот принимает участие в каком-то замысловатом общем танце под музыку, ритм которой задают прибой, порывы теплого ночного бриза и даже биение его собственного сердца. Позже он вырвался наконец из общей кучи, убежал на берег и долгое время бродил по песчаной полосе между водой и зарослями, обходя костры и шепча: “Джон Шанданьяк” – снова и снова, поскольку ему вдруг почудилось, что, получив новое имя, он вдруг стал забывать старое, здесь, в этом мире смерти, рома и крохотных красочных островков. Какое-то время спустя он увидел группку нагих ребятишек, которые нашли его кукол и заставляли их теперь танцевать на разные лады. Они не прикасались к марионеткам руками, те отплясывали как бы сами по себе, и каждый гвоздик, забитый в деревянные тельца, светился в темноте багрово-красным отсветом. В конце концов он осознал, что сидит на мягком песке и что лежать на нем было бы еще приятнее. Шанданьяк лег и только теперь понял, что треуголка с курицей до сих пор у него на голове. Неловким движением руки он скинул ее, случайно угодил рукой в распотрошенную курицу, подскочил, согнулся, и его стошнило. Потом он снова лег и уснул.
Глава 3
Лето 1718 года было нетипичным для пиратской республики на острове Нью-Провиденс. Обычно карибские пираты большие суда чистили весной, и когда на корпусах не оставалось ракушек и водорослей, а прогнившие доски и такелаж были заменены, трюмы заполнялись провизией, водой и отборной добычей, и корабли отплывали на северо-запад, по пути огибая острова Берри и Бимини. Неторопливый Гольфстрим нес их к берегам Северной Америки. Губернаторы английских колоний обычно бывают рады пиратам, приветствуя приток дешевых товаров. Карибское море летом превращалось в рассадник малярии, желтой лихорадки и всяких прочих заболеваний, не говоря уж об ураганах, которые бывали особенно яростны именно в это время года, налетая из открытого океана мимо Барбадоса и Кубы на Мексиканский залив, создавая, разрушая, а иногда и полностью сметая на своем пути острова.
Однако сейчас стоял июнь, а гавань Нью-Провиденса все еще была переполнена шлюпами, шхунами и бригантинами, и среди них можно было увидеть даже пару трехмачтовых кораблей. Костры по-прежнему чадили перед пестрым лагерем из хижин и палаток, а проститутки и скупщики добычи шлялись между матросами и высматривали прибывающие корабли. Прошел слух, будто Вудса Роджерса король Георг назначил губернатором острова, и теперь тот должен был прибыть со дня на день в сопровождении королевского флота, везя с собой помилование тем, кто намеревался навеки отказаться от пиратства, и приказ обрушить кары, предписанные законом, на всех остальных.
Наиболее распространенное мнение среди обитателей Нью-Провиденс по этому поводу в первые недели жаркого лета можно было свести к единой фразе: “Поживем – увидим”. Некоторые – такие, как Филип Дэвис, – намеревались убраться подальше к тому моменту, как Роджерс со своей военной свитой ступит на берег острова, а другие – главным образом Чарли Вейн со своей командой – собирались остаться и дать решительный отпор любым поползновениям непрошеных гостей из-за Атлантики. И все же большинство было настроено принять предложение об амнистии и навечно изгнать из своих кошмаров призрак церемониального серебряного весла, которое нес палач, сопровождая осужденных пиратов на виселицу, священника, толпы и последнего узла, который моряк увидит в своей жизни. В конце концов, уж если жизнь под новым управлением им не понравится, всегда можно украсть лодку и отправиться к какому-нибудь другому острову. Две сотни лет назад испанцы предусмотрительно позаботились о том, чтобы завезти на эти острова свиней и прочую живность. И потому жить на острове, питаясь копченым мясом и фруктами, право, не самая горькая доля. Однако райская жизнь браконьеров закончилась лет сто назад, когда Испания решила изгнать этих безобидных обитателей со своих земель. Деваться им было некуда, разве что в море. И вскоре Испания пожалела о своем необдуманном шаге, поскольку изгнанники превратились в морских разбойников – а острова стали их охотничьими угодьями. Зелень джунглей была расцвечена спелыми апельсинами, как зеленый шелк золотыми монетками, и даже люди, выросшие в Англии, следуя примеру местных обитателей, разнообразили свою пищу, добавляя к ней плоды тамаринда, манго и папайи. Плоды авокадо, мясистые и тяжелые, время от времени гулко шлепались на песок, от чего испуганно вздрагивали пираты, не привыкшие видеть эти плоды спелыми.
Приготовление пищи занимало теперь основную часть дня на Нью-Провиденс. Во-первых, потому, что неминуемое прибытие Вудса Роджерса по крайней мере значительно отодвигало пиратские набеги, предоставляя людям возможность больше времени уделять своим желудкам. А во-вторых, новый кок с “Кармайкла” оказался не просто компетентным, но даже согласился готовить сразу для нескольких команд в обмен на помощь в доставке и обработке припасов. Например, за три недели с тех пор, как “Кармайкл” прибыл в бухту, было предпринято семь “буйабессных предприятий”, когда все население острова – пираты, проститутки, торговцы, детвора – выходили при отливе в гавань и, вооруженные сетями и ведрами, ловили самую разную морскую живность, из которой потом Шэнди варил бесподобное блюдо. И когда все это кипело и булькало в котлах сразу на нескольких кострах вдоль берега, ароматы шафрана, корицы и перца разносились так далеко, что пираты клялись – команды судов учуят их задолго до того, как увидят остров. Месяц близился к концу, и дни становились все длиннее, и все больше народу собиралось вокруг шлюпа “Дженни” и “Кармайкла”, потому что они должны были отчалить двадцать третьего числа, в субботу, увозя с собой замечательного кока.
В пятницу днем Шэнди плыл на лодке из бухты, где “Кармайкл” стоял уже почищенный, на киле, готовый к спуску на глубокие воды. Смуглые мускулистые руки Джека Шэнди орудовали веслами, и корабль проплывал мимо под стук топоров, освобожденных от лесов. К концу месяца, сказал он себе, я смогу добраться до Кингстона, получить кредит, после чего наведаться с визитом в Порт-о-Пренс, в… фамильное поместье.
Теперь, когда он увидел яркие цвета западных небес, морей и островов, он уже не чувствовал того недоумения, как тогда, когда впервые увидел рисунок в письме, которое отыскал его поверенный: широкие веранды и окна большого дома Шанданьяков в Порт-о-Пренсе, с раскачивающимися по ветру пальмами, зарослями гигантских папоротников на заднем плане, пролетающей над крышей стаей попугаев; все это теперь казалось гораздо более достижимым, реальным и осязаемым, ничуть не похожим на изображения фантастических поселений на Луне.
После смерти старого Франсуа Шанданьяка, его отца, поверенный Джона отыскал до сих пор неизвестного Джону кузена в городе Байонна, и этот кузен передал ему пачки писем от тетушки с Гаити, где – как Джон всегда смутно помнил – жили его дед и дядюшка. Эти письма, а затем и изыскания в лабиринтах актов, записей смертей и браков, отказов от права наследования и заверенных судом завещаний в конце концов пролили свет на ситуацию, которая заставила Шанданьяка расторгнуть помолвку с дочерью преуспевающего торговца углем, оставить свой пост в фирме текстиля и купить билет на “Кармайкл”, чтобы отправиться в другое полушарие: Джон узнал, что, оказывается, дедушка на Гаити, умерший в 1703 году, завещал своему старшему сыну Франсуа, отцу Джона, дом, плантации сахарного тростника и весьма приличную сумму, и что сводный брат Франсуа, Себастьян, тоже проживавший на Гаити, представил поддельные документы, свидетельствующие о смерти старшего брата.
В результате своего мошенничества Себастьян унаследовал поместье, а Франсуа Шанданьяк, даже не имея представления о свалившемся на него наследстве, продолжал из года в год давать представления, постепенно нищая, пока не умер в полном одиночестве, без гроша в кармане. По сути, его дядя не только ограбил своего брата, но и убил его.
Джек налег на весла, словно это могло приблизить его к ненавистному дядюшке. Ему вспомнился разговор с хозяйкой убогой гостиницы, где умер его отец. Джон Шанданьяк отправился туда, как только получил известие о смерти отца, и щедро поил старуху тягучим голландским джином, пытаясь заставить сосредоточиться на бродячем кукольнике, чье тело снесли по лестнице ее гостиницы четырьмя днями раньше. Она наконец вспомнила это маленькое происшествие.
– Ah, oui, – сказала она, улыбаясь и кивая. – Oui. C'etait impossible de savoir ci c'etait le froid ou la faim [2].
Его отец либо насмерть замерз, либо умер с голоду, отметил про себя Джон тогда, и никто в этой грязной лачуге даже не знает, от чего именно.
У Джека Шэнди не было ни планов, ни идей – как поступить, когда он доберется до Порт-о-Пренса. Хотя он и прихватил с собой свидетельство о смерти отца для французских властей на Гаити, однако поверенный предупредил его, что предъявить обвинение жителю другой страны, находящейся в другом полушарии, практически невозможно. Поэтому Шанданьяк и решил сам отправиться туда, где жил его дядя Себастьян. Он мог только догадываться, с какими проблемами ему придется столкнуться: ведь ему, иностранцу, предстояло предъявить уголовное обвинение, нанять местного адвоката и выяснить, какие – если вообще они существуют – местные законы были при этом нарушены… Нет, он просто знал, что должен оказаться лицом к лицу с дядей: пусть тот знает, что преступление раскрыто, что он виновник смерти обворованного брата…
Шэнди налег на весла и, глядя на играющие на своих руках мускулы, мрачно улыбнулся. Работа шла вовсю. Вдобавок к новым орудиям, запасам пороха и ядрам на борт “Кармайкла” были погружены магические предметы, необходимые для обрядов вуду. Какое-то магическое действие требовало наличия большого зеркала, в числе прочей добычи другой пиратский экипаж захватил несколько зеркал, и одно из них было продано Грустному Толстяку – главному
Да уж, подумал он, остается только прокрасться в ворованное поместье дядюшки Себастьяна и, когда тот будет гонять браконьеров по кустам – чем там еще занимаются аристократы, – выскочить прямо на него и припугнуть саблей.
Но тут его злорадная ухмылка стала добродушной: он припомнил свой последний разговор с Бет Харвуд. Девушке удалось сбежать от Лео Френда, и они с Шэнди отправились на южный берег острова в тот послеобеденный час, когда дует прохладный бриз и попугаи с криками летают над головой. Джон рассказал ей о своем отражении в зеркале: как он подумал, будто увидел одного из пиратов Дэвиса.
– Я хочу сказать – одного из остальных пиратов, – добавил он с оттенком мальчишеской гордости в голосе.
Бет снисходительно рассмеялась и взяла его за руку.
– Вы вовсе не член их команды, – возразила она. – Разве вы могли бы стрелять в матросов или убить такого человека, как капитан Чаворт?
Снова став серьезным и надеясь, что загар скроет краску, которая залила лицо, Шанданьяк буркнул:
– Нет.
Какое-то время они шли молча, и только когда впереди показался “Кармайкл” и настало время возвращаться, она отняла руку.
Налегая на левое весло, чтобы развернуть лодку к берегу, Шэнди бросил взгляд через плечо и увидел Скэнка и прочих, поджидающих его возле груды плит каррарского мрамора, которая с утра заметно уменьшилась. Белый песок ослепительно сверкал под лучами полуденного солнца, по нему, словно заплатки, были рассыпаны выцветшие палатки, а дальше начинались джунгли. По гребню дюны шла женщина в рваном лиловом платье.
Веннер вошел в воду, когда лодка приблизилась к берегу. Шэнди выпрыгнул, вместе они, ухватившись за планшир, вытянули лодку на песок.
– Если ты устал, Джек, я могу и сам перевезти весь этот мрамор, – дружелюбно предложил Веннер с улыбкой, которая, как и загар, никогда не сходила с его лица. За его спиной маячил мистер Берд – тот самый негр, которому все казалось, будто его обзывают собакой.
– Да нет, не надо, Веннер, – откликнулся Шэнди, наклоняясь и хватаясь за край мраморной плиты. Он поднял ее и на несгибающихся ногах поковылял к лодке. Там он погрузил камень сначала за заднюю банку, а затем на дно. – На “Кармайкле” они уж сами вытягивают их на канатах, мое дело – перевязывать их веревками, – он двинулся за новой плитой, разминувшись со Скэнком, который тоже нес такой же груз.
– Хорошо, – заметил Веннер, берясь за край глыбы. – Не высовываться и не рвать пупок – вот мой девиз.
Они вместе подхватили большую плиту и потащили ее, и Шэнди задумчиво посмотрел на Веннера. Тот всегда норовил уклониться от тяжелой работы, но именно он не дал убить Шэнди в тот день, когда Дэвис захватил “Кармайкл”, а его философия ненадрывания пупка искушала Шэнди поделиться с ним своим планом бегства. Веннер должен был расценить предстоящий вояж как ненужную тяготу, и уж коли Шэнди собирался прятаться на берегу до тех пор, пока “Дженни” и “Кармайкл” не выйдут в море, а затем выйти из джунглей и дождаться прибытия нового губернатора, то товарищ, который бы знал остров как свои пять пальцев, был просто необходим.
Мистер Берд тоже подхватил одну из глыб и, неуклюже переваливаясь и подозрительно оглядываясь, потащил ее к лодке. Шэнди уже собирался спросить у Веннера, где бы они могли уединиться после работы и обсудить некоторые практические аспекты высказанных им убеждений, но позади зашуршал песок, и Шэнди обернулся посмотреть, кто к ним приближается.
Это оказалась женщина в лиловом платье, и когда они опустили глыбу в лодку, Шэнди, прикрыв ладонью глаза от солнца, пригляделся к ней.
– Здорово, Джек, – окликнула она его, и Шэнди с опозданием сообразил, что это не кто иной, как жена Джима Бонни.
– Привет, Энн, – отозвался он, раздосадованный тем, что, как всегда при ее появлении, ощутил озноб, а сердце начало колотиться быстрее, хотя это была всего лишь коренастая девушка с торчащими вкривь и вкось зубами. Если рядом с Бет он немного стыдился своей бороды, отросших волос и темного загара, то, когда к нему подходила жена Бонни, Шэнди втайне гордился этим.
– Все еще грузите балласт? – спросила она, кивая на “Кармайкл”.
Этот непривычный термин она выучила в один из дней, когда наблюдала за его работой.
– Угу, – откликнулся он, выбираясь из воды и стараясь не коситься на ее полные груди, видные под небрежно застегнутым платьем. Он заставил себя сосредоточиться на том деле, которым занимался. – Кончаем грузить подвижный балласт. Прежде “Кармайкл” сильно кренился, особенно при сильном ветре. Чуть не сбросил нас всех с палубы, когда разворачивался к “Дженни”, – ему вспомнился опрокинутый стол и летящие за борт салфетки, когда они с Бет, ухватившись за леер и друг за друга, пытались удержаться на ногах.
Он вдруг сообразил, что его взгляд снова прикован к груди Энн. Шэнди отвернулся и суетливо подхватил очередную глыбу мрамора.
– Да это же целая прорва работы! – заметила Энн. – И зачем вы столько вкалываете?
Шанданьяк пожал плечами:
– Моря и стихии нам не подвластны – мы либо принимаем их правила, либо идем ко дну.
Он поднял глыбу, повернулся к ней спиной и побрел к лодке, где мистер Берд и Скэнк опускали на дно предыдущую. Веннер же уже сидел на песке, демонстративно, с деловитой озабоченностью рассматривая пятку.
От напряжения сердце тяжело ухало в груди, в ушах шумело, он даже не слышал, как Энн вслед за ним вошла в воду. Скэнк и мистер Берд уже вышли на берег, когда Шэнди опустил свою ношу, распрямился и повернулся: в тот же миг Энн его поцеловала.
Руки Энн обвились вокруг его шеи, рот слегка приоткрылся, и голой грудью сквозь материю платья он почувствовал твердые соски ее грудей. Как и от всех обитателей острова, от нее исходил запах пота и спиртного, но вместе с тем и какой-то особый, женственный аромат, и он так подействовал на Шэнди, что, позабыв о своих решениях, о Бет и ее отце, о своем дядюшке и всем остальном, он обнял ее и прижал к себе. Эта девушка, солнечные лучи, опалявшие голую спину, теплая вода, плескавшаяся вокруг ног, казалось, на мгновение приковали его к острову, словно корни – дерево, им двигали лишь неосознанные инстинкты.
Однако, опомнившись, Шэнди опустил руки, и девушка тут же отступила назад, весело улыбаясь.
– Зачем?.. – внезапно охрипшим голосом произнес Шэнди и затем, прокашлявшись, повторил вопрос уже нормальным тоном:
– Зачем ты это сделала?
Она расхохоталась:
– Зачем? На счастье, парень.
– Эй, Джек, не зевай, – негромко окликнул его Скэнк.
Увязая в песке, Джим Бонни сбегал вниз по дюне. Его голова была повязана темным платком, а лицо побагровело от прилива крови.
– Шэнди! Сукин ты сын! – взвизгнул он. – Ах ты гад ползучий!
Шэнди, хоть и ожидал неприятностей, спокойно повернулся к нему:
– Чего тебе, Джим?
Поделиться книгой: