Помоги проекту - поделись книгой:
Арена
Исаак Фридберг
Новелла первая. УТЕШИТЕЛЬ
Учительница была молода и хороша собой.
В классе сидели дети лет десяти-одиннадцати.
Учительница писала.
Дети смотрели.
— Вот! — сказала, наконец, учительница. — Это условия задачи!
На доске за её спиной красовалась восьмиэтажная формула общей площадью примерно в четыре квадратных метра.
— Кто пойдёт к доске? — строго спросила учительница.
Класс испуганно затих.
— Гуля Голосов! — вызвала учительница.
Из-за парты встал худенький мальчик с большими печальными глазами и обречённо пошёл к доске.
Класс облегчённо рассмеялся.
Смеялся класс по той, не видимой с учительской кафедры, причине, что к Гулиной спине английской булавкой была пришпилена бумага, на которой крупными печатными буквами было написано: «ПРОЩАЙТЕ!»
Огромная, исписанная непонятными значками, доска надвинулась на него, как танк. Гуля остановился и вздохнул. До верхнего края доски он не смог бы дотянуться даже встав на табурет — приниматься за решение этой чудовищной задачи не имело смысла.
— Извините, — прошептал Гуля. — Наша учительница математики никогда не давала нам таких задач. Вы у нас в первый раз, может быть, вы что-то перепутали?
— Я ничего не перепутала, — мрачно сказала учительница. — В моём классе даже двоечники будут решать такие задачи. А отличники будут их сами сочинять! Садитесь! Два!!!
В это время раздался сокрушительной громкости звонок.
Рука учительницы замерла над школьным журналом.
— Вам повезло! — криво усмехнувшись, сказала она.
И Гуля Голосов проснулся весь в поту.
Проснулся ровно пятнадцать лет спустя.
Пробуждение от кошмарных сновидений произошло в семь часов утра. В доме, где проживал Гуля Голосов, было ни много ни мало — триста шестьдесят квартир. И триста шестьдесят будильников каждое утро с различной степенью точности подавали свой дребезжащий голос. Но даже все триста шестьдесят будильников вместе взятых не могли нарушить богатырского сна Гули Голосова. А потому персональный голосовский будильник был модернизирован: рядом с кроватью ставилось пустое оцинкованное ведро; внутри его, дном кверху лежала подходящего размера пустая кастрюля, на которой и стояли часы.
Кастрюля и ведро, таким образом, являлись резонатором, по физическим параметрам приближавшимся к церковному колоколу средних размеров.
Итак, Гуля Голосов проснулся!
Что за странное имя, спросите вы, и будете правы, ибо это и не имя вовсе, а прозвище. История умалчивает, кто, когда и почему первым прозвал так Георгия Георгиевича Голосова. Известно только, что когда Гуля Голосов впервые перешагнул порог школы, его анкетного имени уже никто не помнил.
Пока он лежит в кровати и проклинает свою жизнь за то, что она каждый день начинается в та кую рань — воспользуемся случаем и поясним, каким это образом одно имя может безвременно погибнуть, а другое — совершенно незаконно воскреснуть. Причина проста: Гуля Голосов производил впечатление ребёнка застенчивого и очень нежного — впечатление настолько сильное, что в разговоре с ним само собой возникало желание перепрыгнуть через привычный барьер педагогической дисциплины. Ничего, кстати, хорошего в этом не было. Когда Гуля подрос, ангельский пушок на его щеках сменился рыжей щетиной, голос сломался и загрубел — и божественный дар очаровывать людей с первого взгляда мгновенно улетучился. К нормальным же, обычным деловым отношениям между людьми Гуля долго не мог привыкнуть, и оттого страдал. Честно говоря, к новому образу своего бытия он так никогда и не привык, он к нему приспособился, отчего испытывал постоянную, тщательно скрываемую тревогу. Он в чём-то провинился, казалось ему, провинился неосознанно и безвозвратно, но люди знают его вину, помнят её и оттого не любят его. А потребность быть любимым за долгие годы детства превратилась в привычку…
Незаконное имя кочевало вместе с Голосовым из класса в класс, поступило вместе с ним в инженерный институт, определилось на работу. Гуля так привык к нему, что на полное своё имя не сразу и отзывался.
Но это всё, вообще говоря, не имеет отношения к делу, а дело в том, что Гуля Голосов наконец протёр глаза и окончательно проснулся!
Он взглянул на часы, взлетел с постели и ринулся в ванную. Схватил, не разглядывая, тюбик с зубной пастой, принялся драить зубы. При ближайшем рассмотрении зубная паста оказалась мыльным кремом для бритья «Флорена» — когда Гуля осознал этот печальный факт, лицо его омрачилось и стало напоминать печёное яблоко, упавшее на асфальт с восьмого этажа. Гуля в сердцах швырнул куда-то тюбик «Флорены» и принялся полоскать рот. После чего с хирургической осторожностью вынул из стакана тюбик зубной пасты.
Сорок секунд спустя он разложил на полке бритвенные принадлежности и конечно же обнаружил отсутствие мыльного крема. Этот незаметный, на первый взгляд, факт привёл его в состояние бешенства — но делать нечего, пришлось лезть под ванну.
Ещё три минуты спустя, тщательно выбритый, в свежей рубашке и при галстуке он входил на кухню.
Прямо кажем: кухня его не порадовала. Не подумайте дурного — она содержалась в идеальной чистоте. Но когда Гуля заглянул в хлебницу, он обнаружил там половину окаменевшей баранки. Холодильник тоже был романтически пуст: бутылка с остатками полупро-кисшего молока и одинокое куриное яйцо украшали его яркую электрическую внутренность. Гуля печально вздохнул, бывшее молоко вылил в раковину и принялся сервировать стол для яйца. Страшная мысль осенила его в самый последний момент, но всё оказалось в порядке, яйцо приятно поразило свежестью. Гуля проглотил его торжественно и чинно. После чего рассовал нетронутую посуду по шкафам и удовлетворённо оглядел кухню. На стене висел плакат, на котором рука неизвестного художника вывела слова неизвестного мыслителя: «Кто много ест, тот зубами роет себе могилу!»
Два раза в месяц, перед получкой, Гуле очень нравилось это изречение.
Другой плакат встретил Гулю около двери.
Для тех, кто незнаком с Гулей Голосовым, заметим, что он проживал в однокомнатной квартире, доставшейся в наследство от бабушки вместе с диваном, комодом и буфетом резного дерева — вещами не старинными, а просто старыми, начисто лишёнными антикварного обаяния. Поэтому яркие плакаты и афиши были важнейшей частью беспечного холостяцкого интерьера, они придавали интерьеру современность.
На афише у дверей улыбался знаменитый киноактёр Юрий Никулин, демонстрировавший миру исключительное душевное равновесие. Рядом с афишей висело зеркало. Гуля приблизился к зеркалу, сравнил свою улыбку с улыбкой Никулина, включил форсированное обаяние, снова покосился на афишу и остался доволен.
Оставшись собой доволен, он отворил дверь.
За дверью стояла молодая женщина. Она была молода и хороша собой. Гуля сразу узнал её — учительница из ночного кошмара.
Гуля опешил.
Собственно, причин для волнения не было бы никаких — подумаешь, незнакомая женщина у двери! Пугающим было другое! Если Гуля в момент пробуждения постарел на пятнадцать лет, то бывшая учительница нисколько не изменилась!
Голосов отпрянул.
Незнакомка смущённо улыбнулась.
— Мне сказали, что здесь живёт Гуля Голосов… — сказала она.
— Меня иногда зовут Гулей, — сдержанно сказал Голосов. — Близкие мне люди. А вообще здесь проживает Георгий Георгиевич Голосов. Чем обязан?
— Извините, — сказала незнакомка. — Я не хотела вас обидеть… Георгий Георгиевич…
— Глупости, — сказал Гуля. — Обидеть может только очень близкий человек. Мы же с вами пока не знакомы.
— Прошу прощения, — сказала незнакомка. — Меня зовут Наташей. У меня к вам очень важное дело. Можно мне войти?
— Извините, — сказал Гуля. — Через две минуты сорок секунд — мой автобус. Пропущу — опоздаю на работу. У нас с этим очень строго.
— Я понимаю, — вздохнула незнакомка. — Я тогда вечером приду. Можно?
— А в чём, собственно, дело? — поворачивая в дверной скважине ключ, спросил Гуля.
— От вас зависит моя жизнь, — сказала незнакомка. Сказала спокойно, даже равнодушно — словно отвечала на вопрос «Который час?»
Голосов оторопел.
— Извините, — сказал он. — Но мы с вами незнакомы.
— Да, — тихо сказала незнакомка. — В этом весь ужас моего положения. Не подумайте плохого…
— Почему это я должен о вас думать? — решительно спросил Гуля. — Что, у меня своих дел нет? Кто вас ко мне послал?
— Я бы не хотела, чтобы вы нервничали до вечера. Лучше я ничего не буду говорить. Можно?
— Это ваше дело. Только как раз теперь я и начну нервничать!
— Не надо так говорить, — грустно сказала незнакомка. — Вы ведь добрый человек. Вам не идёт грубость.
— Откуда вам известно, что я добрый?
— Мне всё про вас известно, — вздохнула незнакомка. — И потом, разве я похожа на жулика?
— Нет, — сказал Гуля. — И это подозрительно!
— Идите, — мягко сказала незнакомка. — А то и впрямь опоздаете.
Она помолчала и нежно добавила:
— Берегите себя…
Гуля поёжился. Что может быть подозрительнее ничем не спровоцированной нежности? Осторожно заглянул ей в глаза. Не заметив психических нарушений, Гуля помрачнел ещё больше и неопределённо спросил:
— Я пошёл?
— До вечера, — ласково сказала незнакомка.
Гуля взглянул на часы и опрометью кинулся вниз по лестнице.
Незнакомка стояла на лестничной площадке и с материнской улыбкой смотрела ему вслед. На вид ей можно было дать лет двадцать пять — не больше…
К автобусной остановке можно было выйти напрямик, через газон — большинство жителей дома так и ходило, но Гуля был хорошо воспитан, он помчался по лабиринту асфальтированных дорожек, и, оказавшись на финишном отрезке тротуара, конечно же увидел только хвост отправляющегося автобуса. Что оставалось делать? Гуля вздохнул и остановился у кромки тротуара. Нет худа без добра — теперь он был первым в очереди.
Очередь не заставила себя ждать, несколько минут спустя цепочка заспанных пассажиров выстроилась за его спиной.
Подошёл автобус. Гуля уже занёс ногу над первой ступенькой, как вдруг обнаружил, что за его спиной стоят жен щи ны. Он тут же посторонился, пропуская их вперёд — и недооценил энтузиазм толпы: люди хлынули в автобус, чей-то локоть безжалостно вычеркнул Гулю из претендентов на посадку, — и секунду спустя Гуля стоял на остановке наедине со своей вежливостью, грустно провожая взглядом отходящий автобус.
Интересно отметить при этом, что Гуля ни на что не обижался. Твёрдая уверенность, что с ним — Гулей — только так и надо себя вести, не покидала его даже в тот момент, когда неизвестно кому принадлежавший локоть бесцеремонно вытолкнул его из очереди… Ему даже как будто было стыдно за то, что он кому-то причинил неудобство, обидел ни в чём не повинный локоть…
Целью Гулиного путешествия было современное здание научно-исследовательского института, вознёсшееся к небесам в тихом переулке. Огромный пустой холл был виден через шеренгу стеклянных дверей. Посреди холла размещалась батарея вертушек, которые сторожил небольшой отряд вахтёров в форменных тёмно-синих шинелях. У одной из вертушек образовался небольшой затор, увидев который, Гуля тут же изменил направление движения и входить в холл не стал. Он перешёл на другую сторону улицы и нырнул в телефонную будку.
Электронные часы, светившиеся над входом в здание, показывали пять минут десятого.
Гуля набрал номер.
— Николай Иваныч? — придушённым голосом сказал он в трубку. — Это я, Гуля.
— Ты где? — раздался в трубке голос Николая Ивановича.
— На улице я, — тихо сказал Гуля. — Понимаешь, у меня несчастный случай вышел, опоздал я на пять минут.
— Ну и что? — нетерпеливо спросил телефонный голос Николая Ивановича.
— На проходной облава, опоздавших записывают…
— Ну так и не ходи! — нервно сказал Николай Иванович. — Поди погуляй! В кино на десять утра завались! Придёшь к обеду!
— Так у меня ж работа…
— Что, нам всем квартальную премию терять из-за твоей работы? — раздражённо сказал Николай Иванович. Смотри, не опоздай с обеда!
— Сейчас в кино детские сеансы… — грустно сказал Гуля.
Николай Иванович рассмеялся:
— Не расстраивайся. Молодец, что позвонил. Коллектив тебя благодарит. Слушай! Тут вот Катерина подсказывает — не хочешь время зря терять, сходи на базар за картошкой.
— У меня авоськи нет.
— Сейчас сбросим!
— Гуленька, ты прелесть! — ворвался в трубку женский голос. — Мы теперь в обед в парикмахерскую завалимся! Значит, запоминай! Мне шесть килограммов, Тане четыре, Катерине пять, Елене Александровне пять, Шурочке три и Николаю Ивановичу четыре — итого двадцать семь килограммов! Донесёшь?!
— Донесу, — неуверенно сказал Гуля.
— Лови авоськи! Мы тебя обнимаем!
— Я вас тоже, — буркнул Гуля и вышел из телефонной будки.
На двенадцатом этаже отворилось окно, в окне появилась женская рука с белым бумажным пакетом.
Рука призывно помахала Гуле, и пакет полетел вниз.
С оглушительным хлопком пакет приклеился к асфальту. Гуля поднял его, повернулся и увидел лицо милиционера.
Поделиться книгой: