Необычайная история Йозефа Сатрана

Он извел две дюжины розовых конвертов, пока ему наконец удалось изобразить адрес редакции столь совершенным каллиграфическим почерком, что он оставался довольным собой и на утро следующего дня.

На его пылкий призыв в дом номер 153 явилась пани Ружена Бартошова, женщина с трехлетним сыном и печальным опытом, ста восьмидесяти сантиметров роста и ста девяти килограммов веса, о чем в объявлении скромно умолчала.

Алкающее сердце Пальца забилось сильнее именно над этим объявлением. Печальный опыт незнакомой заявительницы его растрогал. А при личной встрече определенную роль, несомненно, сыграли ее весьма буйные, обещающие вознаградить Пальца за долгое воздержание формы.

Он представлял себе беззащитную заявительницу, держащую на руках перепуганного ребятенка, которую избивает свирепого вида пьянчуга, а она отчаянно взывает о помощи равнодушных соседей.

Палец видел в мечтах, как он, нескладный недотепа, которым все пренебрегают, в последнюю долю секунды выхватывает нож из рук обезумевшего алкоголика и навсегда вышибает того из дверей и из жизни невинной жертвы. При этом сверкали жгучие молнии, играла пленительная музыка и кроны дерев метались в головокружительном танце. Такое Палец видел в одном старом кинофильме, в котором подобные эффектные кадры туманно намекали на нечто, о чем он пока лишь только стыдливо мечтал.

Таким намекам он внимал весьма чутко, а выключив телевизор, погружался в задумчивость.

Ружена Бартошова отнюдь не была ни хрупкой страдалицей, ни невинной жертвой. Ей удалось-таки затащить отца своего Пепичка в ратушу, но его законной супругой она пробыла каких-нибудь пять-шесть часов, не долее. Счастливый жених внезапно и стремительно влюбился в тоненькую свидетельницу невесты еще в течение бурного свадебного дня. Молодая обнаружила их в спальне своих родителей весьма занятыми друг другом. Рослой молодухе не пришлось прилагать больших усилий, чтобы незамедлительно и без исподнего вышвырнуть обоих энтузиастов на улицу. С пятнадцати лет она работала на складе стройматериалов. Предписание, запрещающее женщинам поднимать и переносить тяжести свыше пятнадцати килограммов, она считала комичной придумкой физически ущербных администраторов. Ружена Бартошова без труда прокормилась бы, работая вышибалой в ночном заведении самого низкого пошиба.

— Это вы — пан Сатран? — спросила она и пожала Пальцу руку с силой в несколько атмосфер.

— Чего? — ответил Палец. В тот момент он не знал, действительно ли он пан Сатран. Так к нему обратились впервые в жизни.

— Интересуюсь знать, вы — пан Сатран? — повторила Ружена терпеливо. — Я — Ружена Бартошова. С этого адреса мне кто-то отписал по объявлению. Пароль «Печальный опыт».

— Сатран Йозеф, двадцать восемь ноль четыре! — вскричал Палец. По привычке он назвал свой рабочий номер, как делал это на шахте у кассы в получку.

— А чего это вы так гундосите? — насторожилась Ружена. — Говорите пояснее.

Непосредственность посетительницы произвела такой эффект, что за все время ее визита Палец не произнес больше ни слова. Он ограничивался лишь энергичными кивками и растерянными вздохами сквозь заложенный аденоидами нос.

Зато Ружена разглядывала претендента безо всякого смущения, как барышник разглядывает коня. Печальный опыт она уже имела, теперь ей требовался только положительный. Внешние данные соискателя ее не страшили. Она знала, что красота быстротечна, но, пока она не слиняет, конкурентки летят на нее, словно осы на мед.

Палец водил Ружену по дому, стремясь отвлечь ее внимание от собственных недостатков в пользу недвижимого.

Ружена недовольства не проявляла. Дом был в порядке, а жениха она надеялась привести в божеский вид. У нее было отвращение к карликам, которыми она считала всех мужчин ниже ста восьмидесяти сантиметров. Палец превышал ее норму на целых десять. Его чересчур правдивая честная физиономия с длинным носом над полуоткрытым ртом говорила ей, что с таким мужчиной она печального опыта не повторит, даже если переедет с ним в солнечную Грузию и по местным добрым обычаям проживет там до ста пятидесяти лет.

Свои дальнейшие свершения она для начала ограничила четырьмя пунктами:

1) Зашвырнуть Пальцеву грязнущую спецовку куда-нибудь подальше и обрядить его во все чистое.

2) Отмыть его жирные космы шампунем и березовой водой, а если это не поможет, использовать средство для мытья полов.

3) Прибраться в доме так, как она, хорошая хозяйка, себе это представляет, то есть изъять из спальни разобранный мотор садовой фрезы и иные, неизвестные ей запчасти для машин.

4) Переехать к Сатрану незамедлительно, потому что сейчас она живет с сыном у своих родителей в крохотной квартирке четвертой категории. Отремонтированный дом Пальца с просторным двором и поросшим травой садом ей очень нравился. Надо было подумать и о сыне.

Ружена сообщила о своих планах восторженно кивающему Пальцу и, не желая терять времени даром, поспешила энергично распрощаться.

Со следующего дня Сатран уже имел все, о чем, завидуя соседям, до сих пор лишь мечтал.

Маленький Пепичек проявил исключительные способности к технике. Он очень быстро научился отличать комбинированные клещи от кусачек, обычный ключ от разводного и никогда не путал отвертку с долотом. Палец самоотверженно утирал ему зеленую, так сказать, эвергриновую[2] макаронину под носом и начал собирать части для детского автомобильчика. Через две-три недели всем уже стало ясно, что эта парочка перемазанных маслом механиков проведет свою жизнь под моторами старых автомобилей, чтобы, дожив до почтенного возраста, умереть, протягивая один другому гаечный ключ.

После замечания, сделанного Руженой, Палец напрочь позабыл то самое, уже знакомое нам слово-паразит, так как Пепичек старательно повторял за ним каждое словечко и безуспешно рылся бы в инструментах, разыскивая там поминаемую им особу сомнительной репутации…

Ружена полностью завладела кухней, прачечной и спальней, хотя это последнее поначалу оказалось не так-то просто. В определенных делах Палец был полным профаном и простодушно старался возместить качество количеством, на что получал терпеливое разъяснение, что каждое проявление чувств требует от человека определенной технической подготовки…

Что касается техники, то Палец был способен овладеть ею в любой области.

Под новой крышей домика в Долине Сусликов воцарился мир.

Пока эту идиллию не нарушил шквал в образе матушки Сатрановой.

— Не бывать этому! Не бывать — и точка! — кричала она, как будто собиралась остановить пардубицкую шестиконную упряжку. — Чтобы в моем доме валялась всякая приблудная!

— Ружа — моя… — тут вклинилось смачное словцо, — жена, — загудел Палец. Гнев вернул в его уста вытравленное было Руженой бранное слово-паразит.

— Чего-о-о? — пропела фальцетом мамаша Сатранова и скверно захохотала: — Как ты ее обозвал, так оно и есть! Мне, кстати сказать, ничего про твою женитьбу не известно.

Ружена стояла у плиты, не снимая фартука. В рукавицах-хваталках для горячих кастрюль она была похожа на боксера тяжелого веса, размышляющего, не пора ли послать противника в нокаут. Пока что она лишь наблюдала за матчем и никак себя не проявляла.

— Я на всю жизнь один оставаться не собираюсь, — строптиво ответил Палец. В его словах звучали обвинительные нотки в адрес матери, бросившей его на произвол судьбы в нежном возрасте двадцати пяти лет.

Мамаша Сатранова во все глаза глядела на своего сына-переростка. Он стоял ссутилившись и опустив плечи, на манер всех очень высоких людей. С его сухой, с длинным носом физиономии исчезла вся придурковатость. Мать всегда за него слегка стыдилась и сейчас, когда воспитывала красивых умненьких детишек своего второго мужа, своего сына почти позабыла. Если б сплетницы-бабы не сообщили ей о великих переменах в Долине Сусликов, она так о нем бы и не вспомнила. Йозеф никогда не был ни красивым, ни сообразительным, а стишки для первоклашек невразумительно гундосил, вставляя в текст нецензурную брань.

— И не надо, — согласилась она великодушно. — Но зачем тебе, дураку, брать в дом бабу с ублюдком? Незамужних тебе, что ли, мало? — Нет уж, этого я не допущу! — заявила она решительно. — Полдома мои!

Она тщательно обследовала обновленный дом и обнаружила две толстых тетради Пальца. Он вел дневник.

— Что правда, то правда, — миролюбиво согласился Палец. — Значит, мы выедем. Попрошу на шахте квартиру.

Он был готов бросить родной дом, перестроенный собственными руками, но не Ружу и не Пепичка. Суровое сердце мамаши Сатрановой смягчилось. Она не могла не заметить отмытую гриву сына и добела выстиранную спецовку, которая чуть не резала воздух свежеотутюженной складкой. Мамаша Сатранова видела, что дом приобрел невиданную красоту, как снаружи, так и внутри, и в духе объективности признала, что до подобных перемен никогда бы не дошло, хозяйничай она там с папашей Пальца, чья нерадивость не знала удержу, как чумная зараза.

Ей не так уж чтобы совсем поперек горла была Ружена. Вопреки всем ожиданиям, та сдержалась от враждебных проявлений, хотя соответственно своей физической кондиции вполне могла бы зашвырнуть мамашу Сатранову, не пощадив стекол, через закрытое окно на любое расстояние, побив тем самым легкоатлетический рекорд.

Со двора прибежал Пепичек и стал дергать Пальца за широкую штанину спецовки.

— Йозеф, пошли на улицу, — просил он. Инстинктивно понял, что его огромный друг в данной схватке не самая сильная сторона, и жаждал избавить его от ненужного поражения.

Мамаша Сатранова пожала плечами.

— Тогда давайте женитесь, — заявила она, чтобы дать умный совет и хоть таким образом проявить свою волю. — Мне здесь незаконные с собачьим паспортом ни к чему!

Такого рода слова пришлись Пальцу по душе. Он твердо верил в магическую мощь официальных органов. Свадебный обряд в ратуше и вся Долина Сусликов, оповещенная о гулянке, навсегда избавят его от нежелательной репутации парня «с большим приветом».

В удостоверении личности будет зачеркнуто унизительное «холост». Его заменит «женат», и все встанет на свои места.

Йозеф Сатран — женат.

Этот пункт обеспечит ему пожизненное право на Ружины боксерские объятия и дружбу маленького Пепичка.

Но пока что Ружена о браке не заикалась, а сам он боялся заговорить, чтобы не нарушить блаженства.

Теперь об этом сказала мать, правда, не слишком деликатно, и, уходя, хлопнула дверью, чтобы смягчить унизительность своего поражения. Но слово не воробей…

— Ты как? — Палец взглянул на Ружену.

— Как хочешь, — ответила она равнодушно. — Мне спешить некуда, я тебя не тащу.

Она чувствовала себя несколько оскорбленной налетом матушки Сатрановой, но признавала, что перебралась в чужой дом, не поинтересовавшись, чью недвижимость заняла. Она полагала, что несет ответственность и за Пальца тоже, но не считала приличным его торопить. На самом же деле Ружене с браком надо было спешить, ибо вот уже несколько недель она чувствовала, что ее ночной инструктаж принес свои плоды. Первой этого разговора она начинать не хотела, и атака будущей свекрови была ей, по сути дела, на руку. Подгонять Пальца не было необходимости. В одну январскую субботу Ружена натянула ему на обрубок безымянного золотое колечко и смачно поцеловала.

На Пальце был новый черный костюм и блестящий серебряный галстук. Его физиономия приняла цвет увядшей капусты.

— Аккуратней, когда будешь целовать невесту, гляди не выбей ей глаз своим румпелем, — по-отечески наставлял его Козел. — Не забудь, что носина у тебя будь здоров, номер последний, дальше уже идут канализационные трубы и нефтепроводы.

Свадебный обряд прошел без сучка без задоринки. Наконец-то Йозеф Сатран стал женатым. По этому поводу домик в Долине Сусликов заполнили гости.

Там, где собираются шахтеры, никогда не обходится без небольшого горняцкого оркестрика, состоящего из аккордеона, скрипки, а вместо ударных — примитивного инструмента, сооруженного из зазубренной дубинки и старых жестянок. Инструмент этот зовется «грохало». Шум, производимый грохалом, походит на схватку двух скелетов на крытой жестью крыше. Итак, отголоски свадебного веселья, разносимые западным ветром, заполнили всю Долину Сусликов. Внучата цыгана Дезидера отплясывали чардаш и набивали животы свежеиспеченными булочками.

Явилась мамаша Сатранова с мужем и обоими детьми, вся близкая и далекая родня. Палец никого не забыл пригласить на свое торжество. Пришли товарищи по работе и множество других, которых женихова сторона считала гостями невесты и наоборот.

Уже был съеден свадебный обед. Пепичек нахватался всего подряд, смешивая взаимоисключающие яства. Он сидел на новом унитазе, вздыхал, корчась от боли, и каждую минуту кричал:

— Подотли!

Но тут же снова усаживался на стульчак и снова тяжело вздыхал. Взрослые над ним смеялись и требовали кофе.

И гостей и еды было много. Плиту заполняли кастрюли и горшки. Места не хватало. Пришлось включить газовую, новую.

Ружена поставила на конфорку кастрюлю с водой, повернула ручку и поднесла горящую спичку.

— Газ не идет, — сообщила она и стала искать взглядом мужа. Когда газовой плитой не пользовались, а в кухне, в плите, горел огонь, Палец старательно приворачивал ручку баллона. Огонь и газ — друзья лишь до поры до времени.

Новобрачный сидел в спальне, окруженный друзьями. Он скинул пиджак и, предаваясь обильным возлияниям, сиял как медный таз.

Какой-то паренек, которого женихова сторона полагала за гостя невесты и наоборот, с готовностью выскочил в переднюю и сделал попытку отвернуть колесико баллона с газом. Баллоном еще не пользовались, и колесико заело. Он приложил силу. Колесико поддалось, но вместе с предохранительной гайкой провалилось в горловину баллона.

Десять килограммов сжатого газа вырвались наружу со зловещим шипеньем.

Парень выскочил во двор, как мышь из шахты перед обвалом, предоставив стихии полную свободу действия.

Палец в спальне отставил бутылку и носом, который не обманешь, втянул воздух. Он унюхал, а чутким ухом услышал посвист утекающего газа, увидел, что в печи горит огонь.

— Все-е-е во-о-он! — взревел Палец.

Одним гигантским прыжком он достиг Ружены и двумя дикими толчками вышвырнул ее в переднюю, а затем во двор.

Свадебные гости осатанели. Всеобщим, в высшей степени неорганизованным бегством они заклинили выход.

Палец резко затряс головой, чтобы стряхнуть опьянение, Ошалевшая Ружена ничего не понимала, решив, что ее муж рехнулся от счастья. Но мозг Пальца работал с четкостью отрегулированного четырехтактного двигателя. Необходимо освободить вход, проникнуть в переднюю, оторвать баллон от шланга и закинуть подальше от строений, прежде чем концентрация газа в доме станет критической и произойдет взрыв. Времени, отпущенного ему для свершений, было столь мало, что в сравнении с ним человеческую жизнь можно было уподобить вечности. Палец не имел понятия, сколько людей находится сейчас в его доме.

Дотянув свою длинную, словно стрела подъемного крана, ручищу, Палец вырвал какого-то гостя из закупоренных дверей, будто пробку из бутылки, проник в переднюю и вдруг через открытую дверь уборной увидал голую попку Пепичка.

Не церемонясь, он выбросил мальчонку во двор.

Огненный взрыв пришкварил к его спине нейлоновую сорочку. Он почувствовал, как обжигающий бич огня хлестнул его по спине, — и все! Ничего больше!

Полгода врачи выкраивали полоски уцелевшей кожи с его тела, чтобы залатать обгоревшую спину, с которой снимали черные лоскуты вместе с прикипевшей сорочкой. Длинные волосы обгорели и торчали ежиком, из бинтов он моргал Ружене светло-карими глазами, лишенными ресниц.

— Кто-нибудь помер? — спросил он. — Мне ничего не говорят.

— Никто, — ответила она. — Все успели смыться.

— Я сейчас не больно красивый, — продолжал он. — С меня содрали шкуру, словно с поросенка.

— Так ведь красавцем ты никогда не был, — успокоила его Ружена.

— Что с Пепичком? — сказал он.

— Порядок. Немножко разбил нос. Теперь гундосит навроде тебя.

— А с домом?

— Плохо. Там жить нельзя. Мы у родителей.

Взрыв выбил окна из всех домов в радиусе пятидесяти метров. Приподнял новую крышу на доме Пальца на четверть метра и опустил почти что мимо. Сместившись, вязка сорвала трубу. Взрывная волна смела облицовочную плитку в кухне и в ванной, вышибла окна и двери. Дом стал походить на избитого моравского молодца в шляпчонке набекрень.

— Не боись! Все образуется, — продолжала Ружена, — выйдешь, опять приведешь в порядок.

— А как? — сказал он, не глядя в ее сторону.

— Что — как?

Она засучила рукав, и под кожей заиграл могучий бицепс, лишь слабо напоминающий женственную округлость.

— Вот этой одной рукой я поднесу двадцать кирпичей аж до самой крыши, — сказала она, и не нашлось бы такого человека, который бы ей не поверил.

— Ты вернешься? — спросил он не слишком решительно.

Дом превратился в развалины, а сам он едва не сгорел, как бумажный черт. Когда снимут повязки, вполне могут «женат» исправить на «разведен».

— Почему это я должна возвращаться? — рассердилась она. — Не плети чего не надо, никуда я не уходила.

Перевод с чешского В. Петровой.