Помоги проекту - поделись книгой:
— И зачем я тут? — она оперлась руками о подоконник, выглядывая из-за тюлевой занавески, — не просто же так? Зачем?
Потом они ели, мама точно, была не в духе, и Кира благоразумно не дергала ее разговорами, тайком разглядывая аккуратно завитые кудри и тонкие морщинки в уголках глаз. Такая еще молодая. И удивительно, движениями, жестами, ужасно, оказывается, похожа на нее Светка. Хорошо, что характер у Светки в деда, а не в бабушку Таню.
— Мне сегодня Лиза Петровна обещала принести сумку. Такая спортивная через плечо. Она брала Вадику, а он не хочет. Стоит десять рублей, но взять нужно, а то с чем поедешь, не с чемоданом же.
Мама осторожно хлебнула чаю, разворошила кулечек с сушками, одну взяла в ладонь и сжала, ломая на четыре кусочка.
Внутри у Киры все заныло. Это же… Это же как раз. Как раз перед тем, как она…
— Господи, — мама положила кусочки сушки на стол, — вот же маета с тобой. Сколько возни с этой поездкой!
— Мам, — сказала Кира, падая в пропасть и ужасаясь тому, что рот уже говорит ненужные вещи (а в голове орало, ты идиотка да? Кинулась менять прошлое? А как же дочь твоя ненаглядная Светильда-котильда?), — мам, ну хочешь, я не поеду. Совсем.
— Угу, — язвительно согласилась мама, — билет куплен, я денег заняла, а ты значит, раз и не едешь.
— Билет я продам, в классе. Оля Козечкина просилась, а ей не хватило путевки. Ну, заняла, отдашь обратно.
Все внутри уже кричало, впадая в истерику, требовало остановиться, издеваясь, переспрашивало, шанс, какой такой второй шанс, зачем он тебе, тебе что, плохо живется? Красивая, дочь тебя любит, мать приезжает в гости, что хочешь, то и делаешь, так и живешь, а изменишь, что получишь-то?
Но Кира уперлась, вцепившись в эти самые слова, про второй шанс, да просто уперлась, мрачно узнавая себя, свое твердолобое упрямство.
— Не поеду. Чего я тебя одну, на целый месяц.
Мама вскинула подрисованные карандашиком брови. Внимательно посмотрела на дочкино взволнованное лицо. И улыбнулась, сразу став очень красивой, такой совсем родной.
— Нет, Кирочка. Поезжай. Я знаю, как ты хотела. И потом, я тоже тут отдохну, через два месяца вдруг папка приедет, мне нужно хорошо выглядеть. Я хоть буду спокойна, что за тобой там присмотрят, и не мне по вечерам дергаться, где тебя носит. После ваших танцев. Жалко, что по телефону не поговорить, но ты мне напиши открытку, поняла?
— Мам…
Мама встала, забирая свою чашку.
— Хватит ерунду молоть. Всю душу вымотала, чтоб я разрешила. Ты здорова? Да. У тебя в школе неприятности какие? Нет. А просто так, ой я еду, ой я не еду, пожалей меня, хотя бы. Прыгаешь, как заяц через кусты.
И ставя чашку на расстеленное полотенечко, сменила тему, прекращая разговор:
— Я сегодня вторую смену взяла, Оксана заболела. Так что вернусь поздно, открою сама. А ты не ходи уж никуда, через три дня нагуляешься.
Кира вымыла свою чашку, пошла в прихожую, где мама обувала босоножки, держась рукой за стену и сгибая ногу, чтоб застегнуть ремешок на щиколотке.
— Закрой за мной, — сказала привычную фразу. И исчезла, стуча каблуками.
Кира щелкнула замком и задвинула щеколду. Повернулась, почти без удивления осматривая не ту, из прошлого, а уже нынешнюю, отделанную бамбуковой планкой прихожую. Нагнулась, подхватывая тяжелого Клавдия, и тот сразу уселся ровно, кладя на Кирину руку мягкие лапки. Понюхал ей нос, ритуально коснувшись своим — черным бархатным.
— Ох, Клавдий. Я боялась, а вдруг не доживу до вас-то. Пойдем смотреть, какой там сегодня день, число, месяц год. И где я вообще, в какой вселенной. И не уволил ли меня некий Пеший, не успев на работу взять.
Под ноги пришла Кларисса, потерлась мимоходом и, вспрыгнув на диван, раскинулась, выставляя белый живот.
Кира уселась в кресло. Погладила мягкого от счастья Клавдия.
— И что это было? И надо ли мне думать о том, как и зачем все произошло?
Ночью Кире приснился старый берег у оконечности мыса Фонарь. Там, после узкого пляжика под глинистым обрывом, начинались лодочные гаражи, почти заброшенные, через один полные развалюхи, с дырявыми лодками, вытащенными на песок. Крайний гараж стоял поодаль, после куска берега, загроможденного оползнем — его приходилось огибать по плоским камням, рассыпанным на мелководье. Каменная халабудка вырастала из того же обрыва, то ли гараж сразу строился с расчетом опереться на земляную стену, а может, земля подползла, забирая его в глиняные лапы до самой крыши. Теперь из сушеной глины торчала только передняя стена с лодочными воротами и рядом — маленькая веранда, увитая неожиданно рясным виноградом. А крыша держала на себе слой дерна, и по весне зарастала травой, расшитой синим ленком, желтым крестовником и пушистыми одуванчиками. Кира часто снимала белый фасад, синие ворота, зеленые звезды листьев, которые по осени тяжелились роскошными гроздьями и после краснели, обретая дивные, рубиновые и багровые оттенки. Ни разу не видела она, чтоб висячий замок был отперт, и старая лодка всегда стояла у небольшого пирса, застеленного щелястыми досками. Но виноград и тщательная побелка стены говорили, хозяин есть.
Один раз Кира, оглядываясь на крошечное окно с толстым переплетом, взошла на пирс, осторожно ступая, снимала: темные пряди морской травы в прорехах досок, корму лодки, где на скамеечке, по морскому — банке, навалены были поплавки, черпак из большой консервной банки, и на дно кинута скомканная ячеистая сеть. Такие же сети расстилались на песке, накрывая осоку, и та пролезала через крупную ячею, создавая чудесную двойную фактуру. Снимки тогда вышли хорошие, и даже попали на какие-то фото-сайты, Кира этому тихо радовалась.
Во сне она не пошла на пирс. Поднялась по трем каменным ступенькам, отводя лезущие в лицо виноградные листья. Заглянула в неясное со света в сумрак окошко. Ничего не увидела. Потрогала замок, взвешивая его на руке.
И резко проснувшись, села, собирая руками легкое одеяло. Выплывая из сна, поставила зарубку на главной мысли. Туда нужно поехать. Почему-то. Неважно, почему, но во сне она не найдет того, что, может быть, откроется ей наяву. А пока нужно собраться с мыслями, утверждая себя в определенной точке времени и пространства.
Так… Она вернулась из крепости. Работала почти до утра, потом проснулась в прошлое, в белый день начала лета, где ей шестнадцать, она недавно постриглась, почти под мальчика, и ей это необыкновенно шло. Волосы вдруг завились, освобожденные от тяжести толстой косы, лежали вольно, крупными пепельно-русыми кудряшками, а глаза сразу стали огромными, и ярким сделался рот. Подружки в классе завидовали. И через несколько дней ей, Кире, ехать…
— Стоп, — Кира опустила босые ноги, нащупывая тапки, — я сделала серию, о которой писал Пеший, такая вот я стахановка, за день отсняла, за ночь обработала. Можно ему и отправить.
Монитор загорелся бледным светом, показывая неубранную последнюю картинку. Кира устроилась в кресле, запахивая теплый халат — в квартире было, как всегда весной, зябко. Часы в уголке экрана показывали десять утра, а число было, нормальное такое число, следующего дня после крепости. Значит, прогулка в прошлое не скушала реального времени. Значит ли это, что Киру посетила галлюцинация? Говорят, безумцы не осознают собственного безумия, и глюки для них — самая что ни на есть реальность. Вполне возможно, Кира просто сошла с ума, тронулась, съехала с катушек (память услужливо подсунула песенку из детского мультика «а я сошла с ума, сошла с ума, какая досада»), и вот интересно, сами безумцы рассматривают ли возможность своего сумасшествия?
— Риторически вопрошаю, — прокомментировала Кира вслух, — а на самом деле, не наплевать ли мне? Во всяком случае, пока.
Она аккуратно копировала снимки в письмо, подписывая каждый номером, в нужном для публикации порядке. Удивляться ли? Но ошеломления не было. Казалось теперь, два года она шла именно к этой ситуации, к возможности и способности ступить на новые территории. Разве кто обещал, что на них все будет сладко и прянично? Когда идешь в совершенно новые места, изучив и принимая старые, нужно быть готовой к тому, что они — новые. Еще неясно, как там двигаться: чего опасаться, а что лишь кажется страшной угрозой. Все это не повод зажмуриваться, делая вид, что двери заперты, и на них тяжелый висячий замок.
— Вот, — она подняла палец, — во сне все равно реальность не слишком реальна, чтоб разобраться с замком, мне нужно умыться, одеться, поехать. Кстати, вечером не забыть пообщаться со Светкой, похвалиться, что уже поюзала новую прекрасную камеру. Так, Лисса?
Кошка приоткрыла желтый глаз, без выражения посмотрела на Киру и закрыла снова, укладывая прекрасное лицо на белые лапки. Клавдий в кухне тихонько гремел миской.
Было так, будто Кира стоит на пороге, уже может войти, но пока что осматривается, иногда делает шаг внутрь, берет новую вещь, и снова кладет ее на место. Глубокая разведка, решила она, я на стадии глубокой, но еще разведки. Или это погружения. Там, в толще, есть всякие злые места, это связано с переплетением времен, конечно, куда же деваться отдельным кускам прошлого, если я ныряю в него из настоящего. Они есть. И мне нужно научиться их обходить, если опасны. Я же сумела когда-то. А была всего-то девчонкой. Теперь я взрослая, сильная и более опытная. Умею слушать себя, умею вслушиваться в мир, меня окружающий. Или я отвернусь, откажусь, и уйду с порога в старую, обыденную жизнь (если тебе позволят, Кира, шепнуло ей), и буду жалеть. Или — попробую освоиться.
В ее решении идти дальше было не только это. Тот самый кусок прошлого, которому она когда-то приказала не быть, поднялся мутью со дна, окружил, и логично было бы отступить, давая мути снова осесть. Но для Киры это значило поддаться ему снова. Когда-то она победила мироздание. Не для того, чтоб позволить куску прошлого повелевать ее жизнью сейчас.
«Доброго времени суток, Олег! Высылаю серию снимков, посмотрите, годится ли».
Она хотела еще написать, пошутить по поводу чрезмерной своей быстроты, как бы извиняясь за собственное трудолюбие и доказывая, работа от этого не стала хуже. Кира сама видела, как все получилось. Но подумала, и не стала мельчить словами.
За окнами моросил меленький нудный дождик. А хотелось огромных облаков и туч с росчерками молний, для того чтоб снять, и просто любоваться. Но завтракая, она решила, нет, как раз прекрасно, там серая плоская вода, мокрые лодки, а главное — никого. Только Кира в куртке с капюшоном, и новая камера в непромокаемой сумке. Ее нужно беречь, не намочить. Но ведь есть свои глаза — смотреть на мокрые травы и воду, а еще есть верандочки, козырьки и навесы старых гаражей. Оттуда смотреть глазом камеры.
Глава 10
Мыс Фонарь зачаровывал Киру своим отношением к погоде. Живи она в горах, ей было бы привычнее наблюдать быструю смену туманов, солнца и внезапных дождей, но на полуострове, собранном из плавных холмов и широких песчаных пляжей, царили, в основном, ветры, гуляя раздольно и меняясь неторопливо, будто они огромная кисть, делающая размашистые мазки, невидимые, но ощутимые. На мысу было другое. Между оползней, спускающихся с высоких обрывов, копился туман, вдруг вползал на береговые травы и катился так странно, вверх от воды. В прорехах тумана светило солнце, а рядом брызгал радужный, переливчатый дождь, иногда крупный, как виноград, а в других местах, только шагни пару десятков шагов — мелкий, моросящий. Тепло и прохлада располагались рядом, так тесно, что ощущались лицом и руками: вот поднимается влажная теплынь, обволакивает и вдруг остывает, потроганная зябкостью.
Намереваясь поснимать спокойные оттенки серого дня, Кира в упоении не опускала рук с камерой, ловя яркие пятна неба в разрывах белых облачных ваток, прихватывала с краю щупальца темной тучи, что садилась на воду рваными юбками. И далеко, над проливом — радуга, двойная, ее тоже сняла, закрывая камеру ладонью от мелких брызг слепого солнечного дождика.
Она шла медленно, но уверенно, зная куда, прошла узкий песчаный пляж; осторожно ступая по спинам плоских камней, миновала оползень, который стал еще больше и пачкал прозрачную воду пятнами рыжей мути. Перед крайним гаражом, поворачиваясь к проливу — снять стоящий на рейде паром, похожий на египетскую лодку Ра, вздрогнула от неожиданности. За ее спиной на траве, покрытой сетью, стояла собака. В густой плотной шерсти, остроухая, с медвежьей мордой, почти белой вокруг черного носа. И пристальные глаза, такие светло-голубые, что пес казался слепым. Если бы не водил взглядом за ее движениями.
— Ты не кусаешься? — вежливо уточнила Кира, — прости, угощать нечем. Ты один тут?
Пес молчал, не отрывая от нее неуютно-пристального взгляда. Кира собралась еще что-то сказать, перед тем, как пойти дальше. Но тут хлынул дождь, ошеломительно внезапный. В обычных местах перед таким ливнем обязательно набегает шквал, ветер усиливается, грозно предупреждая. Но не тут. Просто полил сверху, закрывая обзор и сразу же промочив тонкую Кирину ветровку и свитерок под ней.
Ахнув, она быстро сунула камеру в сумку, ту прижала к груди, пытаясь укрыть краями расстегнутой куртки: лезть в рюкзак за пакетом себе дороже, внутрь мгновенно нальется ведро серой воды.
Спотыкаясь и ничего не видя, побрела к гаражу, боясь идти быстро, чтоб не упасть в мгновенные лужи, набитые камнями и размокшими водорослями. Там веранда, можно переждать, хоть не будет поливать сверху.
На веранде, под качающимися листьями мокрого винограда, ветер задувал сбоку, швыряясь горстями дождя. Кира отвернулась, сутулясь, одной рукой скинула мокрый капюшон, убирая со скул прилипшие волосы. И проморгавшись, опустила руку, покрепче держа ручки своей спец-авоськи. На деревянной двери, крашеной голубой краской, не было замка. Он лежал рядом, на крошечном подоконнике, ключ торчал в скважине, дужка откинута. Окно желтело еле видным светом — маленькие стекла за толстым переплетом запотели. Кира медленно перевела взгляд. И дверь. Они приоткрыта. Узкой щелочкой, не так чтоб гостеприимно, но не захлопнута от холода и ветра.
Неслышная в шуме дождя рядом прошла густая мехом собака, сладостно и тщательно отряхнулась, обдавая Киру веером брызг. Носом открыла дверь пошире и протиснулась внутрь, мелькнув хвостом, загнутым толстой баранкой.
Киру прошибло нервное веселье. Она представила, как псина поворачивается, басом приглашая войти. Кашлянула, давя смешок и стала думать, стучать ли. Или торчать тут дальше, пока кто-то внутри смотрит на Киру снаружи.
— Ты зайди, — послышался из домика неясный голос, мужской, — чего будешь мокнуть.
Приглашение было получено. Кира ладонями отряхнула куртку от лишней влаги. И ступила внутрь, в накуренное тепло, прикрывая за собой разбухшую медленную дверь.
Пес лежал у тахты, самодельной, на чурбачках под криво застеленным цветным покрывалом. Внимательно смотрел на Киру, будто вообще не отводил от нее глаз. А за столом, прижатым к окошку, на дальней его стороне, почти в углу, сидел хозяин. Обычный мужчина, немолодой, с неясным в тусклом свете потолочной лампочки лицом. С темными руками, в одной зажата белая сигаретка, над краем тяжелой испачканной пепельницы. У мужчины были коротко стриженые серые волосы и старая клетчатая рубашка канадского лесоруба, такие продают в секондах.
— Здравствуйте, — сказала Кира, — извините. Дождь такой.
— Ну да, — мужчина затушил окурок, повернул внутрь комнатки лицо, от чего оно стало еще более неясным, — куртку вон развешай, где крючки. Чай будешь?
— Меня Кира зовут, — она подождала полминуты, — спасибо, да, буду.
Вешала куртку, цепляя ее на три крючка сразу, поверх рыбацкого зеленого плаща и старого свитера с драными рукавами. И тогда он ответил, в спину:
— А я был Степан. Василич. Садися, тут у стола печка.
Был Степан, улыбнулась про себя Кира, Степка, а стал вот Степан Василич, да.
У стола калилась блестящая тарелка с красной спиралью. Кира села на табурет, подбирая ноги, от штанин сразу пошел еле видный парок.
— То ненадолго дощ, — Степан Василич двигал кружки, поллитровую банку с сахаром, раскрыл темным пальцем пакет с кругляшами печенья.
— А там вон варенье, с вишен. Бери.
— Спасибо…
— Бери давай!
Кира послушно взяла с подоконника ополовиненную литровую банку, поставила рядом с дымящейся кружкой, не зная, как дальше-то, лезть туда своей ложкой? Розеток и чистых блюдечек на захламленном столе не наблюдалось.
— Щас я тебе пирожено. Своей всегда так делал.
Темные руки в секунду откроили изящный овал хлебного ломтя от атласно блестящего коричневого каравайчика, из серебряной бумажки на нож лег лепесток сливочного масла, мягкого, как Кира любила, и покрыл хлебную мякоть.
Степан Василич уложил хлеб на тарелку, взятую из стопки, и щедро бухнул сверху варенья с блестящими комочками вишен. Темно-красное, оно потекло с краев, рисуя на тарелке сладкие узоры.
— Ложкой, — подсказал. И улыбнулся, показывая прокуренные зубы.
У него было худое лицо, глубокие под серыми, уже косматыми от возраста бровями, глаза, и резкие морщины к вискам и вдоль щек. А рот большой, как у мальчишки, отметила Кира, и еще — морщины все такие, от улыбок и смеха, а не те кислые, что бывают у хмурых и нытиков.
Она улыбнулась в ответ, надавливая ложкой на пропитанный вареньем ломоть:
— Я знаю. Тоже такие делала, когда маленькая. И тоже называла пирожное.
Потом они молча пили чай, Кира ела свое вишневое пирожное, а Степан снова закурил, посмотрев вопросительно, она закивала, мол, не мешает. И ей было хорошо, будто она шла в гости, и ее тут ждали. Снова подумала, как думала часто, жить бы так — на берегу, чтоб небольшой домик, и небольшой двор, да, наверное, в дом уходила бы только спать, и зимой, а так все время жила бы под небом, рядом с водой. А Степану и двора не надо, наверняка он тут со своей собачищей целыми днями на берегу, или в лодке.
— То ненадолго дощщ, — снова сказал хозяин, — как раз доешь и кончится. Я тебя тут уже видал. Все одна ходишь. В лодку мою смотрела.
— Смотрела, — смущенно призналась Кира, — я фотографии делала.
— Получились? Она старая, не катер какой белый с мотором.
— Катер неинтересно. Таких катеров полные журналы, в рекламах тоже. А ваша лодка, она такая одна. Понимаете…
Кира отставила кружку с остатками чая, чтоб удобнее говорить, показывая руками.
— Я что хочу сказать. Она уже живая стала. Потому что свою жизнь жила, и каждая вещь сперва никакая, просто вещь. А чем дальше, тем становится уникальнее. Понимаете?
— Не дурак, — кивнул хозяин. Слушал внимательно, ей это было видно. И лицо его менялось, светлея.
Но это выходило солнце, такое сочное, яркое, умытое сильным ливнем. Высвечивало на мужском лице морщины, делая их глубже, когда повернулся к окошку, глядя на старый пирс.
— Вот и все. Ты ежели домой, то еще часа два сухо будет, а то и три. За гору не надо, оттуда сегодня автобус не идет. А в дождь по берегу не вернешься. Глина плывет.
— Хорошо, — Кира кивнула, отодвигая пустую тарелку, — хотите я вымою? Спасибо, так вкусно. Я не буду далеко. Похожу рядом. Такой свет красивый.
— Не надо, сам помою. Спасибо, что зашла.
Следил, как она надевает влажную куртку. И собака следила тоже.
Потом заговорили одновременно:
— А как зовут вашего пса?
— Ну как там сейчас?
— Суку-то? — уточнил Степан, — Хатка зовут. То дочка назвала, ну по-другому немножко. Хати. А мне смешно, так что стала вот Хатка.
— Там? — тоже уточнила Кира, садясь на корточки и осторожно гладя тугой мех на крутом лбу между ушами, — в городе? Да как. Как всегда. Машины, шумно. У вас тут совсем по-другому. Такая тишина. Я бы хотела…
Она выпрямилась, заметив что-то за полуоткрытой дверью. Там, на самом конце недлинного пирса стояла фигура. Прекрасных очертаний женский силуэт, с красиво развернутыми плечами, и с узлом волос над тонкой шеей.
Яркое солнце лило на фигуру свою блестящую глазурь, делая ту драгоценной.
Поделиться книгой: