Эстонская новелла XIX—XX веков

— Не станем нанимать квартиру, будем по-прежнему ютиться в одной комнате, не надо нам мебели и сервизов, будем ходить в той же одежде, в той же обуви. Забудем про театр, кино, концерты, про все увеселения и лакомства, будем жить только для своего путешествия, — торжественно, в тон ему, сказала жена.

— Во веки веков — аминь! — закончил он.

Затем последовало короткое молчание, словно они мысленно вкушали грядущее блаженство. Потом женщина спросила:

— А сколько времени нам надо так жить, чтобы достичь своей цели?

Он немного подумал, прикидывая в уме какие-то цифры и цены, а потом ответил:

— Года три-четыре, не больше.

— Не больше?

— Нет, пожалуй.

— Как долго! — задумчиво протянула женщина.

— Долго? — удивился муж. — Разве это долго! Что такое какие-нибудь три-четыре года? Мне сейчас двадцать шесть, тебе двадцать один, а тогда мне будет тридцать, тебе только двадцать пять. Это лучшие годы.

— А если… — произнесла она и умолкла.

— Что — если? — спросил он.

— А если что-нибудь случится?

— Например? Война, болезнь, смерть?

— Нет, — мягко ответила она.

— Так что же?

— Со мной, — промолвила она.

— А что с тобой случится?

— Какой ты глупый, — засмеялась жена, ей было приятно, что у нее глупый муж и ничего-то не понимает. — Дети, — прошептала она наконец, и он почувствовал на своей щеке ее теплое дыхание.

Он вдруг замолчал: действительно, каким надо быть глупцом, чтобы не подумать о такой простой вещи.

И они молча зашагали по ярко освещенной улице, погруженные каждый в свои мысли.

Прошли годы, долгие, тяжелые годы.

Муж и жена давно уже не гуляют, не любуются витринами. Порой им кажется, будто они никогда этого не делали. Прогулки, сохранившиеся в их памяти, кажутся им лишь смутным сном. Спина у мужа согнулась, и его можно теперь видеть лишь тогда, когда он идет на работу или возвращается домой, ведь его жизнь теперь — это только труд, один только труд. Кажется, будто он и не подозревает, что существует еще какая-то другая жизнь. Забота о том, чем прокормить, во что одеть себя, детей, их худую изможденную мать, — вот смысл всей его жизни.

Он явственно помнит: всего через каких-нибудь три-четыре месяца после их торжественной клятвы у витрины бюро путешествий жена таинственно прошептала ему что-то на ухо, а он, печально улыбнувшись, заметил:

— Вот оно, наше первое путешествие в Италию.

В ответ на эти слова жена тоже улыбнулась — последний раз они вспомнили о своей клятве. Потом эта клятва затерялась где-то в глубине сознания и продолжала жить там как нечто расплывчатое и туманное.

А жизнь шла своим чередом. Родился второй, потом третий, наконец и четвертый ребенок. Наверное, их народилось бы еще больше, если бы не болезни жены. Женщина мучилась и растила тех, которых уже произвела на свет.

И теперь, как и раньше, их единственной реальной мечтой была квартира, мебель, посуда и разные мелочи, необходимые в доме, когда ждут ребенка. Приходилось считать каждую марку, каждый пенни, тщательно взвешивать — стоит ли покупать ту или другую вещь, ту или другую тряпку. По мере того, как семья росла, забывались концерты, забывался театр, только в кино иной раз удавалось сходить, да и то лишь на далекую окраину. Деньги уходили теперь не в театр, а на какую-нибудь тряпку или учебник, не на концерт, а на какую-нибудь погремушку.

Так один серый год сменялся другим. Не было уже возвышенных мыслей, не было уже высоких чувств, не рождались больше мечты, которые влекли бы их куда-то вдаль — прочь из этой тесной квартиры, прочь от повседневных забот и тревог.

— Когда же наконец вырастут дети! — вздыхала порой мать.

— Да, вот вырастут, встанут на ноги, тогда, может быть, вздохнем посвободнее, — говорил отец.

И вот наконец наступила минута, когда дома, на радость старикам осталась лишь их младшая дочь. Ей тоже следовало бы искать работу, но благодаря заступничеству матери девушке разрешили еще на год остаться дома.

— Она ведь у нас последняя, — сказала мать отцу, — больше у нас детей не будет, пусть хоть эта увидит светлые дни, помянет когда-нибудь добрым словом отца с матерью. Ведь те рано нанялись к чужим людям.

Так и осталась дома их щебетунья — младшая дочь: порхающая походка, слова точно бабочки, смех как колокольчик, глаза словно лучистые звезды.

— Она в тебя, она больше на тебя похожа, — говорил иной раз муж жене про младшую дочку.

— Совсем в меня, такая же резвушка, — соглашалась жена.

Но не прошло и года, как появился человек, который захотел, чтобы глаза легкомысленной девушки всегда сияли только в его комнате, чтобы смех-колокольчик звенел только в его ушах, чтобы слова-бабочки порхали только вокруг него и чтобы он всегда видел возле себя легкую фигурку, как бы готовую в любую минуту вспорхнуть и полететь.

Юноша был беден, как и девушка, но между ними родилась любовь, родилась, быть может, именно потому, что они были бедны, ведь без любви их жизнь была бы слишком тоскливой. Любовь стала их единственным достоянием; по вечерам они бродили по освещенным улицам города и мечтали обо всем, чем обделила их жизнь: мечтали о богатстве, о роскоши, о драгоценностях, о развлечениях, о вкусных вещах. Вечер за вечером бродили они вдвоем и мечтали вслух, и не было конца их мечтам и разговорам.

Но им еще никогда не приходила в голову мысль о путешествии, о том, чтобы поехать куда-нибудь далеко, где все ново — люди и жизнь, ветер и солнце, птицы и цветы, долины и горы, острова на синем море и звезды в черном южном небе.

Но вот однажды они очутились перед огромной витриной бюро путешествий, заполненной всевозможными проспектами и картами, изображениями огромных, роскошных пароходов, поездов, автомобилей и самолетов — смотри и высчитывай, во что обойдется и сколько потребует времени поездка в Берлин, Париж, Швейцарию, Рим, Неаполь и так далее.

Долго стояли они у витрины, изучая маршруты и цены путешествий. Наконец девушка вздохнула:

— Если бы можно было поехать, если бы можно было сесть на пароход или на поезд и поехать!

— А пожалуй, и можно, стоит только захотеть как следует, — ответил юноша.

— Как же?

— Накопим денег, — ответил он. — Ты тоже поступишь на службу, оба станем зарабатывать.

— Когда еще это будет! — вздохнула девушка. Мы успеем состариться.

— Не так уж долго, — ободрил ее муж. — Ты по-прежнему будешь жить у родителей, я — у тетки, тогда и квартира нам не понадобится. Подыщем себе добавочную вечернюю работу, будем трудиться изо всех сил, ни одного пенни не станем зря тратить, все деньги будем в банк вносить.

— А как же свадьба? — спросила девушка.

— Свадьбу, конечно, придется отложить.

— И надолго? — спросила девушка.

— Ну как тебе сказать: ты будешь получать пять тысяч марок в месяц, на первых порах нельзя рассчитывать на большее. Я сейчас получаю семь, в будущем году, может быть, немного прибавят. Если найдем вечернюю работу, а мы ее обязательно найдем, то каждый месяц сможем вдвоем откладывать по крайней мере пять тысяч. За год мы накопим шестьдесят тысяч, за три года — сто восемьдесят, вместе с процентами это составит примерно тысяч двести; на эти деньги мы наверняка сможем поехать хоть в Италию.

— Даже в Италию? — воскликнула девушка, схватив его за руку.

— Даже в Италию, — подтвердил он.

— Будем копить!

— Будем! — ответил он, пожимая ее руку.

— Вот только как со свадьбой, — сказала девушка немного погодя, — мама не хочет, чтобы мы откладывали.

— Ну, тогда справим свадьбу, но будем жить как и до сих пор — квартиру нанимать не станем, мебели покупать не будем, новой одежды тоже — станем жить, как жених с невестой.

— Хорошо! — горячо воскликнула девушка.

В эту минуту из-за угла вышли старик и старушка. Они уже вырастили своих детей, и те, кроме младшей дочери, уже вылетели из гнезда. Муж и жена опять остались одни, как много лет тому назад. Теперь у них снова было время, чтобы гулять вдвоем по городу и любоваться роскошными витринами. Сегодня они тоже остановились было у витрины бюро путешествий, но в последнюю минуту старик заметил стоявшую перед ней молодую чету. И, не сказав ни слова, он увлек старушку в переулок, словно испугавшись подобного видения.

— Что ты меня тащишь? — спросила старушка почти с обидой.

— Они там, — ответил муж.

— Кто они?

— Да наши, конечно.

— Ну и что же?

— Они стоят у витрины бюро путешествий и держатся за руки, — ответил муж.

Этого было достаточно. Старушка ни о чем не стала расспрашивать мужа. Старик тоже ничего больше ей не сказал. Тихие и печальные, побрели они к дому, и лишь тогда немного успокоились, когда дома, сунув ноги в мягкие туфли, пригрелись у теплой печки.

1930

ЖИВЫЕ КУКЛЫ

© Перевод Л. Божич

Вот уже второй год подряд Дед Мороз приносит Ууно в подарок солдатиков, всадников, пушки, самолеты, броневики и танки. Эти игрушки ему очень нравятся — ведь солдатиков и всадников можно построить в ряд, словно они маршируют. С самолетами можно бегать по комнате, как будто они летают, из пушек можно стрелять, а машины и танки можно завести, и они долго бегают по полу, то тихо, то с грохотом.

Но когда Ууно показал все это богатство сестре Марет, которая года на два старше его, та скривила свои тонкие губы, как бы говоря: «Подумаешь!» Чтобы доказать сестре, что все это вещи стоящие, он зарядил пушку и крикнул:

— Смотри!

— Ну, смотрю, — ответила Марет.

Ууно прицелился в солдатиков и всадников, построенных в шеренгу, и ловко выстрелил в них деревянным снарядом. Но снаряд не задел ни одного солдатика, и Марет сказала:

— Вот видишь — ничего!

— Настоящий снаряд тоже не всегда попадает в цель, — пытался оправдаться Ууно и добавил: — Смотри еще!

— Ну, смотрю.

Ууно еще раз выстрелил в солдатиков и всадников и опять не попал.

Только после третьего выстрела деревянный снаряд угодил в цель и повалил несколько фигурок. А один всадник перевернулся, и у него отлетела голова.

— Вот видишь! — торжествующе закричал Ууно. — Сразу несколько, а у генерала голова с плеч долой.

— Голова-то с плеч, а крови нет, — пренебрежительно сказала Марет, едва взглянув на поле боя.

— Разве и кровь должна быть? — после недолгого раздумья спросил Ууно.

— А если война? — сказала Марет.

— Да ведь это не война, — воскликнул торжествующе Ууно, — это просто так!

Марет то ли не захотела, то ли не нашлась, что ответить, во всяком случае сделала вид, будто слова брата вполне резонны. Но, немного подумав, она сказала с жаром:

— Вот ты стреляешь, а ни дыма, ни выстрела нет! Ничего нет!

— Да, хоть бы дым шел или выстрел слышался! — согласился Ууно, чувствуя, что Марет права. Что это за стрельба, если пушка не дымит и не бабахает!

Но у Марет было про запас и еще кое-что, чтобы доказать, как важно ее участие в стрельбе по солдатикам и всадникам.

— Смотри, — сказала она, — у убитых солдат глаза всегда открыты! А почему? Ведь их убило снарядом, а снаряд убивает насмерть.

— Совсем необязательно, — возразил Ууно. — Когда Валту сдох от угара, глаза у него были открыты. Я сам видел, как мама вытаскивала его за ноги во двор.

— Но солдат ведь не собака, чтобы ему умирать с открытыми глазами, — сказала Марет. — Когда бабушка лежала в гробу, глаза у нее были закрыты. У маленького Микка тоже, перед тем как отец закрыл крышку гроба.

— Ну до чего же ты глупая! — воскликнул Ууно. — Разве бабушка и Микк умерли от снаряда? Ведь они болели.

— Ну так что же? — не сдавалась Марет. — Когда человек спит, у него всегда глаза закрыты.

— Солдаты же не спят, они бывают мертвые, если их снарядом убило.

— А мама говорит, что смерть — это тот же сон, только более, долгий и тяжелый. И отец, когда ложится, всегда закрывает глаза, совсем как моя Тийу.

— Так ведь у твоей Тийу души нет! — презрительно ответил Ууно.

— Да уж побольше, чем у твоих солдат. Тийу хоть глаза закрывает, а твои солдаты никогда не закрывают — стоят ли они, лежат ли.

И Марет, взяв свою розовощекую Тийу, несколько раз опустила и подняла ее перед братом, и глаза куклы закрывались и открывались, как будто она то засыпала, то просыпалась, то умирала, то оживала, повинуясь движению рук девочки.

— Да ведь она сейчас не от бомбы падает, — снова попытался возразить Ууно. Но Марет словно только и ждала этих слов. Она немедленно поставила Тийу на пол и сказала:

— Стреляй, чтобы она упала. Тогда и увидим, закроются у нее глаза или нет.