Форестьера

— Что? Ничего страшного нет, Паоло? Ах, наивный вы человек! Многого вы еще не знаете, Паоло, если верите в вашего короля!

— Почему? Наш король действительно хороший! — убежденно повторил Баруччи.

— Если бы он был хорошим, Паоло, он не был бы королем! — ответила девушка. — А раз он король, он должен в силу этого поддерживать существующий порядок, который вам, например, вряд ли кажется справедливым. Этот порядок для богатых, но не для вас и не для тех, кто трудится, обогащая своим трудом небольшую кучку людей.

Баруччи совсем не ожидал, чтобы эта золотоволосая, хрупкая девушка могла говорить серьезные вещи, и, не находя, что возразить, пробормотал:

— Это верно, синьорина, но… Это так, но…

Он перебросил мотыгу с одного плеча на другое и некоторое время стоял молча. Потом приподнял шляпу и улыбаясь проговорил:

— Доброй ночи, синьорина, я пойду!

— До свидания, Паоло. Большое вам спасибо!

Эту ночь Паоло долго не спал. Он думал о золотоволосой чужестранке и о своем короле и, вспоминая, как вчера его прогнал с бульвара полицейский, приходил к выводу, что, пожалуй, золотоволосая форестьера права: существующий порядок — порядок для богатых, а не для тех, кто трудится…

— Король здесь, конечно, ни при чем, — пытался он все же оправдать своего Витторио-Эммануэле, — но было бы лучше, если бы этот порядок вещей чуточку изменить…

III

Упорной работой троих людей засоренная пустошь превратилась в правильный прямоугольник прекрасно возделанной земли, разбитой на правильные поперечные гряды. Кустики посаженной гвоздики были ограждены каждый миниатюрным частоколом из колышков, опутанных тонкой бечевой, чтобы помешать развалу куста.

Все это требовало кропотливой работы, и трое людей трудились с раннего утра и до поздней ночи.

Форестьера, из домика над оврагом, часто приходила на пустошь и, часами наблюдая за работой, говорила:

— У нас в России не знают такого кропотливого труда. Как это не похоже на наши полевые работы!

И рассказывала о труде русских крестьян. В ее рассказах Марио, Беппину и Баруччи больше всего поражала необъятность российских пространств. Они никак не могли себе представить равнины, тянущиеся на сотни верст без каких-либо признаков жилья. Непонятным для них было и то, что в России огромные пространства земли лежали невозделанными.

Слушая ее рассказы, Баруччи каждый раз загорался желанием попасть в эту далекую, неведомую страну, с ее богатствами, с ее могучими лесами и полноводными реками, и каждый раз, улыбаясь, добавлял:

— Только ваш царь мне не нравится!

Девушка тоже улыбалась и говорила:

— Подождите, Паоло, придет время, и его не будет! Русская революция не за горами. Рано или поздно, но мы его свергнем!..

И Баруччи, сам не зная, почему, верил этим словам золотоволосой обитательницы домика над оврагом.

Вечерами к форестьере часто приходили друзья, русские. Баруччи быстро научился отличать их от французов. Прежде всего они отличались от последних костюмами, вернее — какою-то особою небрежностью в одежде, и необычайно громкими спорами, затягивавшимися часто далеко за полночь. Иногда споры неожиданно прерывались, и их сменяли странные, тягучие песни, отдаленно напоминавшие Баруччи песни пастухов Кампаньи. Один из мотивов Баруччи запомнил и как-то вечером спросил форестьеру, что это за песня.

— Вам нравится, Паоло? Это песня на смерть рабочего Чернышева, — пояснила девушка.

В этот вечер она долго рассказывала Баруччи о неведомых ему доселе героях, замученных в рудниках Сибири, в казематах крепости и погибших на эшафотах. Перед притихшим Баруччи словно раскрывалась страшная книга, где каждая страница была написана кровью. Слушая тихий и страстный рассказ девушки, он побывал мыслью в холодной и жуткой Сибири и в сырых казематах крепости, окруженной водой и тайной, откуда не выходят живыми. И дивился этой чудной и странной девушке, не побоявшейся противопоставить свою хрупкую жизнь жестокой и могущественной силе царя…

* * *

Был конец июля 1914 года.

— Хотите, я сообщу вам новость? — взволнованно проговорила девушка, подходя к работавшему на грядках Баруччи.

В руках у нее была газета.

Баруччи выпрямился.

— Вчера в Сараево убиты бомбой австрийский эрцгерцог и его жена, — торопливо сказала девушка. — Убийца — серб. Понимаете?

— Отлично! — проговорил Баруччи и добавил:

— Австрияки — скоты! Мы, итальянцы, не любим их!

— Не в этом дело! — перебила девушка. — Из-за этого могут произойти такие международные осложнения, о которых мы сейчас и предполагать не можем. Вот увидите! Наверняка вспыхнет война.

— И великолепно! — воскликнул Баруччи. — Давно пора побить австрийцев.

— Ах, Баруччи! Вы неисправимый шовинист!

— А почему они забрали у нас Триест и Триент? Они разбойники! — упрямо проговорил Баруччи.

Подошли Марио и Беппина.

— Австрийского короля ухлопали! — не без радости сообщил им Баруччи. — Синьорина говорит, что будет война. Пойдем драться, Марио? Эвива белла Италиа![3]

Марио задумался и грустным взглядом посмотрел на грядки с гвоздикой.

И это был первый день, когда над полем гвоздики нависла непонятная, густая тоска ожиданья. Это был первый день, когда упорный труд, отнявший столько сил, вдруг показался бессмысленным, ненужным.

И это была первая ночь непотушенных огней в домике над оврагом и беспокойных снов в сколоченной из теса хижине на пустоши.

Не спали Марио и Беппина, думая о своей гвоздике. Не спал Баруччи, уносясь пылкой фантазией на поля битв с ненавистными австрияками. И всю ночь до утра ходила взад и вперед по своим маленьким комнаткам золотоволосая чужестранка с нахмуренными бровями и печальным блеском синих глаз.

* * *

Вихрь войны закружил быстрее, чем ждали…

Сербия и Австрия, Австрия и Россия, Россия и Германия, Франция, Англия… Огромный костер затрещал, рассыпая кровавые искры.

Баруччи негодовал. Италия не хотела воспользоваться, по его мнению, благоприятным моментом и расплатиться с Австрией за все обиды и насилия. Он не сомневался в поражении Австрии.

— Эвива итальянские Триест и Триент! — заканчивал он неизменно свои горячие споры с форестьерой, доказывавшей ему преступность затеянной капиталистами бойни.

— Поймите же вы, Паоло, что от этой войны в выигрыше останутся только капиталисты, а вы, вы, рабочий, не имеющий ничего, кроме мозолей на руках, получите в наследство непосильное бремя налогов, болезни, увечья и многое еще такое, чего нельзя сейчас предвидеть! — говорила ему девушка, пытаясь охладить его воинственный пыл.

— Долой австрияков! — отвечал Баруччи. — Италия должна немедленно объявить Австрии войну! Эвива Триест и Триент!

И однажды, прочитав в газете о том, что внук Гарибальди — Риччиоти Гарибальди — формирует добровольческий итальянский батальон во Франции, он, недолго думая, распрощался с Марио и Беппиной и исчез…

IV

Водоворот войны втянул, наконец, в свое ненасытное горло и Италию. Вместе с остатками итальянского батальона из Франции вернулся и Баруччи. Виденное им и пережитое на полях сражений во Франции охладило его воинственный пыл, и он уже без прежнего энтузиазма, все чаще и чаще вспоминая слова форестьеры о том, что эта война нужна капиталистам, а не ему, отправился на новый фронт, на австрийскую границу, к северу от Триеста.

Война, вопреки всем ожиданьям и надеждам, затягивалась, требуя все новых и новых жертв. Среди солдат стали раздаваться голоса о бессмысленности этой бойни. Чрезмерное утомление чувствовалось повсюду. И когда из далекой России пришла неожиданная весть о революции и о свержении царя, во многих сердцах затеплилась смутная надежда на скорый конец войны.

Одним из этих многих был Баруччи.

Он отчетливо помнил свои вечерние беседы с золотоволосой форестьерой, помнил ее рассказы о замученных царизмом, о рудниках и бастионах крепости, и его радость была неподдельна.

— Эвива русская революция!

Таким восклицанием приветствовал он весть о свержении царя.

— Теперь уж никто не повесит форестьеру! — думал он, жадно читая попадавшие к ним на фронт газеты. — Теперь и война пойдет по-другому!

Война пошла по-другому… Но не так, как ожидал Баруччи.

Россия пережила вторую революцию и отказалась продолжать бойню, заключив с Германией сепаратный мир. Этого Баруччи понять не мог. Россия изменила союзникам, в том числе и Италии.

— Вот тебе и русская революция! — смеялись над Баруччи товарищи по полку, зная его за восторженного поклонника России и русских революционеров.

— Это не революционеры, это изменники! — мрачно отплевывался Баруччи. — Это какие-то другие революционеры, не настоящие!..

И он был искренне убежден, что к этим, не настоящим революционерам его знакомая форестьера никакого отношения не имеет. Она никогда не могла бы изменить Италии.

— И даже больше… Она наверное теперь борется против этих изменников!..

Так думал Баруччи, солдат пулеметной команды полка берсальеров.

С этими думами он был зачислен в экспедиционный отряд, отправлявшийся в Россию для борьбы с большевиками.

V

Огромная Сибирь проглотила небольшой экспедиционный отряд итальянских войск так же незаметно, как глотает море утлое суденышко.

Баруччи, привыкший к горным теснинам Альп, был поражен необъятными просторами равнин. Все здесь было необычно. И жилища, и люди, и краски. На всем лежала печать сурового величья. Вместо лазоревого ярко-радостного неба, здесь кучились ватагами молочные облака, ленивые, неповоротливые и хмурые. Дули разгонистые ветры, лохматили холмы, а ночами зажигались звезды, совсем не такие, как в Италии, далекие и бледные…

И поражало молчанье этих просторов. Извечное, древнее, навевающее такие странные мысли, от которых плохо спится ночью.

Первая деревня, в которой расположился отряд, встретила их таким же молчанием. Баруччи не нашел в лицах крестьян радости, какая должна была бы быть у них при виде избавителей от большевистского ига. Бородатые, хмурые, они встретили отряд враждебным молчаньем.

В этой же деревне был расположен отряд русских войск, под командой безусого, совсем еще юного, офицера. Баруччи обратил внимание, что многие рядовые этого отряда были в офицерских погонах.

В этот же первый день Баруччи увидел большевиков.

У избы, где помещался штаб русского отряда, стоял стол; за ним — безусый офицер и человек в полуштатском костюме. Вокруг стола — десятка два солдат. Перед безусым офицером лежали какие-то бумаги, которые он просматривал вместе со штатским. Офицер, покончив с бумагами, сделал знак рукой одному из солдат, и через некоторое время перед столом очутились шесть связанных крестьян. Пятеро из них были молодые, крепкие ребята, шестой — бородатый и пожилой, похожий на русского попа, каких Баруччи видел на картинках. В этом его убеждала странная длинная одежда, в какую был одет бородатый человек. О том, что эти люди как раз и есть большевики, Баруччи и не приходило в голову. Большевиков он себе представлял совсем иными.

Он понял это тогда, когда офицер, обращаясь к подошедшему майору Вескотти, сказал, указывая на связанных людей:

— Большевики.

Баруччи ничего не понял из того, о чем спрашивал офицер связанных людей и что они ему отвечали. Но он запомнил, как офицер ударил одного из них в лицо, и как тот, странно улыбнувшись, сплюнул изо рта кровь…

Потом было дикое и страшное зрелище.

Связанных людей раздели и били шомполами. Рвали кожу и мясо, брызгали кровью, а истязуемые молчали. Баруччи, привыкший ко всяким ужасам и крови за долгие годы войны, здесь почувствовал тошноту и отвернулся.

Наутро он вместе с другими ходил на конец деревни смотреть шесть тихо покачивавшихся тел под перекладинами. И вид повешенных большевиков опять вызвал в его памяти рассказы форестьеры о замученных борцах.

Где-то она теперь, бьонда?[4] — невольно подумал он, глядя на потемневшее лицо бородатого казненного.

Майор Вескотти на следующий день разъяснил своим людям смысл происходившего, но не один только Баруччи был хмур и задумчив и плохо слушал слова майора.

* * *

Подчиняясь распоряжениям главного командования, отряд кочевал из одной деревни в другую. За неделю пребывания отряда в Сибири не было сделано еще ни одного выстрела. После австрийского фронта, с его сложной сетью траншей и укреплений, война с большевиками казалась Баруччи и его товарищам по отряду странной и совсем непохожей на войну. Там, на австрийском фронте, каждый солдат знал, где находится враг. Там были окопы, там была линия фронта. Здесь — ни окопов, ни фронта. Да и врага как будто бы не существовало! Были деревни, открытые, мирные; были бородатые крестьяне, были просторы и молчанье…

Но один случай убедил Баруччи и его товарищей в близком существовании большевиков.

Отряд занял одну из деревень по распоряжению высшего командования. Эта деревня должна была служить отправной базой для развития комбинированного наступления на большевиков, крупные силы которых предполагались неподалеку. В избе, где расположился Баруччи с пятью другими солдатами, один из солдат нашел пакет с надписью:

«Солдатам Италии».

В пакете оказались листки с обращением к солдатам итальянского экспедиционного отряда. Обращение было написано на прекрасном итальянском языке. В нем военно-революционный комитет повстанцев обращался к итальянским солдатам с призывом отказаться от борьбы с рабочими и крестьянами России, свергнувшими власть помещиков и капиталистов и борющимися за новую жизнь, в которой хозяином и творцом нового мира будет тот, кто трудится — рабочий и крестьянин…

Обращение заканчивалось возгласами:

«Да здравствует единственная рабоче-крестьянская власть Советов!»

«Да здравствует прекрасная, свободная Италия рабочих и крестьян!»

«Пролетарии всего мира, объединяйтесь под властью Советов!»

Эти листовки произвели огромное впечатление на Баруччи и его товарищей. Вместо того, чтобы отнести их к майору Вескотти, они рассовали их по карманам и ни единым словом не обмолвились о них командованию.

Так прошло несколько дней.

К их отряду присоединился еще чешский отряд, и вскоре был отдан приказ о выступлении.

Боевым заданием итальянского отряда было занятие большого села, расположенного в расстоянии двух переходов от деревни. По сведениям, в этом селе были сосредоточены крупные силы большевиков. Отряд выступил ночью, и на рассвете следующего дня разведка вошла в соприкосновение со сторожевыми патрулями большевиков.

День был хмурый. Накрапывал дождь, и где-то глухо ворчал гром. Разбившись на две колонны, итальянцы перешли в наступление, в то время как их горная батарея начала обстрел села. Красные отвечали пулеметным огнем. Пулеметы были довольно быстро сбиты огнем артиллерии. Баруччи в бинокль видел отходящую цепь красных. Они ничем не отличались от тех крестьян, которых он встречал в каждой деревне. Одежда их была самая разнообразная: кто в пиджаках, кто в защитных рубахах, кто в полушубках…

И невольно ему вспомнились слова найденных листовок:

«Да здравствует рабоче-крестьянская власть!»…

Когда обе наступавшие колонны ворвались в село, на улицах произошел короткий бой. Красные сопротивлялись отчаянно, но превосходно вооруженные силы итальянцев быстро смяли их, и к полудню село было окончательно занято. Преследовали отступавших подошедшие чехи. Итальянцами было взято несколько человек пленных. Пленных Баруччи не видел. Их захватила другая колонна, отрезавшая им путь отступления. Пленные были помещены в большой избе, в конце села. Среди пленных оказалась одна женщина. Об этом Баруччи узнал от других солдат.