Ястребиная бухта, или Приключения Вероники [СИ]

Пожал плечами.

— Наверное, потому что старый. Опыт вот.

— Многие старые, — она не стала его утешать, и Фотий возвеселился, вот же девочка в серебряном платьице — если решила выяснить всерьез, то идет напролом, не отвлекаясь на реверансы.

— Мне тринадцать было, влюбился в библиотекаршу. Ходил каждый день, страшно боялся, заметит, что люблю. Перечитал все, что там у нее было.

— Ах, вот что! Наверное, долго любил, если на всю жизнь начитался, а? Он вспомнил тихую окраинную библиотеку и столик у окна, где женский силуэт окружало сияние солнечной пыли. А за окном постоянный рев — недалеко была воинская часть и по раздолбанному проселку постоянно катались вездеходы, ему они почему-то казались очень веселыми, наверное, из-за своей ревущей механической силы.

— Полтора года любил. Потом она вышла замуж за майора и уехала. А я привык. Всю жизнь читаю. Ника отодвинула книгу и положила подбородок на кулаки, блестя глазами.

— Прям роман!

— Угу, о любви. К чтению.

— Видишь, значит, женщина тебе, тебя, научила чему-то важному.

— Еще бы. Вы такие, только важному и учите.

— Нет, — подумав, сказала справедливая Ника, — она тебя, а ты вот, меня учишь, хоть ты и не женщина. Прямо скажем, совершенно не женщина. И это мне нравится.

— А я?

— И ты, — великодушно ответила, и улыбнулась, зная, вечерние посиделки подошли к концу, начинается ночь. Эта — особенная. Теперь она будет помнить о том, что хорошее время может смениться плохим, но это значит, что потом снова придут перемены. Он сказал. Ему она верит. С тех пор она не боялась самых страшных вещей, но это место, в которое она влюбилась, не меньше, чем полюбила своего мужчину, вдруг когда-то оно принесет горести, и сможет ли она простить ему их?

Травы, огромное небо, песок, усыпанный ракушками, мерная вечная вода — свидетели ее полного безграничного счастья. Хорошо бы проблемы не касались Ястребиной бухты, но, наверное, так не бывает, если живешь.

И нужно быть сильной, чтоб, не убегая, продолжать любить место так, как любишь человека — проходя все испытания вместе.

Шла через ветер, держа в кармане зазябшую руку, и другой, в целой перчатке, придерживая капюшон. Чуть не погибла там, в самом прекрасном месте, в тайной бухте, испытала, может быть, впервые в жизни смертный страх, когда повисла, утыкаясь лицом в шершавый камень, который молча и равнодушно смотрел ей в глаза, и не опустил бы каменного взгляда, если бы сорвалась и загремела вниз по острым обломкам. И сейчас, в плоской степи, где впереди маячила крыша белого большого дома — одного на всю бухту, поняла — она не владеет и не повелевает: такая же часть, как ветка, оборванная ветром или как сожженная летним пожаром трава. И, кажется, это начало перемен.

Надо справиться. Пашка бежал навстречу, цветной свитер мелькал под расстегнутой курткой.

— Ты куда провалилась? Батя машину вывел, ищет тебя. Олеська сидит, ехать же пора. Пошел рядом, тяжело дыша и вкусно втягивая морозный воздух, посматривал сбоку.

— А ты чего такая? Извозилась вся. О! Слышишь? Она ждала услышать далекий мужской голос, но капризно загудел клаксон — видно, Ласочка соскучилась сидеть в машине.

— Черт, да ты упала, что ли? Со скалы сорвалась? У тебя рука рассажена.

— Ладно, живая же. Отцу не говори, хорошо? Пашка хмыкнул. Голова Фотия показалась над скалами — он поднимался по тропе с общего пляжа. Встретились у ворот, и он быстро оглядел Нику, открывая дверцу машины:

— Все нормально, — сказала она, пока не стал тоже задавать вопросы, — поскользнулась на камне, у самого песка, упала, нестрашно. Пораненную руку сжала в кулак и сунула в карман. На переднем сиденье Нивы Ласочка разглядывала ее через стекло. Ника помахала ей рукой в перчатке. Та вдруг улыбнулась в ответ — так нежно, с такой неподдельной радостью, что у Ники дрогнуло сердце. Вот же какой хамелеончик. Ясно, почему она никак не шагнет из центра мира, не выпускают ее оттуда, тетешкаются, лишь бы вот так посмотрела снова и снова.

— Ника, нам пора, время, — Фотий приобнял за плечи, подержав, отпустил. Она обрадовалась, что не полез целоваться. Под взглядом Ласочки было такое чувство, что они голые на ветру.

— Да. Да. Езжайте уже. Но когда шагнул к машине, не выдержала и позвала:

— Фотий. Приподнимаясь на цыпочки, сказала в ухо над поднятым воротником куртки, раздельным шепотом:

— Я не шутила. Убью ведь.

— Понял, — серьезно кивнул он. И улыбнулся во весь рот.

В обед они сидели с Пашкой в кухне, умаявшись от работы на воздухе, молча ели, пылая намороженными ветром щеками. Потом Пашка сварил кофе, разлил его по большим фаянсовым кружкам и, откусив галету, посмотрел на Нику. У той на руке сверкал квадратик пластыря.

— Кто первый начнет?

— Давай ты, — Ника поставила кружку и приготовилась слушать. Пашка фальшиво засвистел, вытягивая под столом длинные ноги, и она, отломив кусочек галеты, кинула в него.

— Знаешь, если решил сказать, давай уже серьезно. Привыкай, я никуда не денусь и я тебя люблю.

— О!

— Именно, дурак. В сыновья ты мне, конечно, не годишься, но вот братом назначаю. Колись, давай! Пашка похлопал себя по футболке, ловя брошенный кусочек печенья, закинул его в рот.

— А знаешь ли, о, сестра Вероника, что в Багрово в клинике работает дядька Ивана?

— Ивана? Ваньки что ли? Который мидии дерет на скалах и у магазина толкает?

— Угу. Так вот… дядька его. В Багрово — доктор. Ну, он молодой совсем, с нами тусовался каждое лето. Батя когда Марьяну привез, они ее там на рентген, то се. А потом я приехал. Пока они там консилиум свой проводили, я к Геннадию сунулся, в кабинет. Что да как, да расскажи. А он мне — какого хера за девкой не глядишь, мало того, что она аборт тогда сделала, щас вот еще с ногой.

— А… — Ника поставила поднятую было чашку. Пашка независимо посматривал по сторонам, и лицо его было почти веселым. Только глаза сузились, и стал отцовскими, с жестким тяжелым взглядом.

— Какой аборт, Паша? Когда? Он перевел взгляд на Нику, смотрел так, будто она виновата в чем-то.

— Я не стал спрашивать. Кивнул только и пообещал, что буду… глядеть буду получше.

— А как же? Ты не знал, да?

— Не знал! Другое знал, а этого нет! И что я? Стану у этого козла в белом халате спрашивать, ой-ай, а когда ж это моя бывшая девушка к вам наведалась! Положил на стол кулаки. Теперь Ника видела в косом солнечном свет из окна, как подергивается его лицо.

— Бедная Марьяша…

— Бедная! — кулак с треском обрушился на столешницу. В кухне мгновенно обнаружился кот Степан — мявкнув, вывернулся из-под Никиной ноги и укрылся за печкой.

— Она, значит, бедная! Незнамо, с кем шастала, пока я тут горбатился с отцом да планы всякие строил, вот Марьяша выучится, будет у нас с ней бар или туристическое потом агентство! Будет она в городском костюме с портфельчиком рассекать, на своей иномарке!

Приедет в сраную хату, которую ее батя загадил под самую крышу и плюнет на них, покажет, какая стала! Из ненужной пацанки — настоящая. А я буду гордиться, что помогал. Я…

— Паша, подожди ты. Я понимаю.

— Да что ты понимаешь! Ты кроме отца вообще ничего не видишь. Ах, мой Фотий. И он кроме тебя тоже. Ника опустила голову. Надо подождать. Пусть обругает, если ему станет легче. Но Пашка молчал, глядя как свет в окне, то уходит, прячась в облачной тени, то появляется снова.

— Прости. Ты прав.

— Что?

— Ты прав. Я должна была смотреть по сторонам. Вас вот видеть. Но я так обрадовалась счастью. И вы были такие — я ведь и за вас радовалась.

— Ладно. Кулаки, разжимаясь, легли на стол. А в лицо ему Ника не могла смотреть, боялась. Черт, такой молодой, мальчишка совсем, и вот так его придавило. Степан, в наступившей тишине плавно вышел из укрытия, постоял, задумчиво выбирая. Прыгнул на колени к Пашке. Бесстрашный мой кот, отметила Ника со стыдом и села ближе к столу, по-бабьи оперлась на ладошку, стала глядеть, как Пашка сводит брови, как дергается уголок рта.

— Ужасно, Паш. Как же ты все это время, а? Ты знал, что она — с другим? Пашка криво улыбнулся. Светлые брови поднялись, и плечи шевельнулись под растянутой футболкой.

— Да если бы! Она ведь жила на два считай дома — то у предков, вычищала там все, разок в неделю, у нас пахала, как конь. Ну, как лошадь. Потом поехала в Симф, там у тетки какой-то пятиюродной жила, когда поступила. Я к ней ездил, в гости не пустила, у нас там говорит, Паша, гадюшник, почти такой, как в поселке, но выучусь и буду жить, как человек. Так что в кафешке сидели или гуляли там.

— Паш… а ты. Вы с ней спали?

— Нет, — он усмехнулся, совсем по-отцовски побарабанил пальцами по столу, — в том и цимес. Подкатывался, а то, но она попросила, давай подождем. Я и ждал, как дурак.

— А еще с кем спал? Пока ждал-то?

— А тебе какое дело? — лицо под загаром потемнело, краснея. Ника замахала рукой:

— Не понял ты. Я не про то, верность там, это вы уж сами.

Воспитывать не хочу. Просто понимаешь, женщины, они немножко другие.

Ну, совсем другие. Для тебя может, что-то было — пустяк. А Марьяшка, вдруг, узнала и разозлилась?

— Не узнала. И не разозлилась бы. Сказала бы сразу. У нас с ней уговор. Хотя, все эти уговоры, ага.

— Ты говори, — напомнила Ника.

— А что говорить? В Южаке с ребятами тусовали, они меня на дискарь повели, ну там девочка, винище, короче, было все, она уехала потом.

А я больше не стал. Веришь мне?

— Верю, — Ника вздохнула. После сегодняшней ночи ей приходилось напоминать себе, этот длинный плечистый парень с красивым лицом, который вальяжно прошествовал по коридору прямиком в Ласочкину постель — совсем еще мальчишка, ему нет девятнадцати. И она знала — не всегда самые красивые мальчики меняют подружек, как перчатки. Они люди, каждый со своим характером, и это — не самый плохой людь, его отец — Фотий. Он верил Марьяне и всерьез собирался ждать ее.

— Ну, а потом ты сама видела — Марьяшка все больше молчит, и все — да некогда, да потом, да Паша извини, я домой, я занята. Хотел узнать, она меня послала. Ну, я и… пошел. В смысле, подумал, как хочешь.

— Еще бы спросил!

— Спросил! И еще десять раз спросил!

— Ясно… Пашка рассеянно погладил кота и тот встал, затоптался на коленях, выгибая рыжую спину и бодая его под руку, мол, давай, люби меня дальше.

— Потом мне ребята сказали. Ее подвозил какой-то крутой, не из поселка. Приехал на джипе, ждал у дома. Она выскочила, нарядная вся, прыгнула и ту-ту, свалили куда-то. И не один раз так было.

— Ох…

— Два раза, — честно поправился Пашка, — и теперь она лежит с ногой, а я должен цветочки ей таскать, а где ж этот, с джипом? Вот он пусть и таскает! Кофе остыл, Ника потянулась, не вставая, взяла ковшик и вылила туда свои полчашки. Пашка сунул свою кружку, она вылила и ее, поставила ковшик на печку. По кухне поплыл горячий запах, смешанный с запахом чуть жженого сахара. Разливая согретый напиток снова, Ника задумчиво подытожила:

— В общем, ничего мы толком не знаем. Я попробую с ней поговорить.

А тебя прошу, Паша, ты с Ласочкой не крути.

— Да ладно тебе!

— Ты ей игрушечка. Ты мотаешься в Южноморск, она тоже туда приезжает, как я поняла, к родителям. Если найдет тебя, станет охмурять, посылай на три буквы. Пашка ухмыльнулся.

— Ладно тебе. Нормальная девчонка. Веселая. Такая, знаешь, будто мы вместе росли.

— В том и дело, Паш. Со мной она тоже — будто мы вместе росли. И ты видел — с отцом то ж самое. Я женщин лучше знаю, поверь, от нее неприятностей будет выше крыши.

— Да ладно, — неуверенно повторил Пашка, и чтоб отвлечь Нику от обсуждения снежной девы, спохватился, — ты сама-то, давай, что в бухте стряслось? Ника рассказала, стараясь говорить легко, как о веселых пустяках.

О том, как упал обломок, перегородив тропу, и как она лезла сбоку, чтоб успеть проводить Фотия. И про веревку, брошенную черным капюшоном. Про глину с трещиной. Пашка мрачнел, слушая. Ерошил короткие, потемневшие за зиму волосы. Когда замолчала, кивнул.

— Короче так. Без пистолета не лазь больше, поняла? Он конечно, липовый, но если ракетой в морду жахнешь, до самой шеи все разнесет.

Я тебя научу быстро перезарядить, там легко. Ну и всегда можешь сигнал подать. Черт, собаку бы надо.

— Паш, ну что сразу в морду, — расстроилась Ника, — он же кинул веревку, этот непонятно кто. Значит, все не так плохо?

— Я когда маленький был, у нас тут поймали маньяка. Тоже хороший такой дядечка, днем с девочками знакомился, мороженком кормил. Звал на скалы, показать красоты всякие, закат любил смотреть. Три раза успел показать. Оно знаешь, когда прибоем тело повозит всю ночь об скалы, поди потом разбери — просто насиловал или еще перед этим мучил.

— Господи!

— Такие вот добренькие бывают. Поняла? Ника закивала. Не удержавшись, добавила:

— Вот и Ласочка. Она с виду добренькая.

— Что ты заладила! — Пашка встал, снимая кота и усаживая на нагретую табуретку, — она же баба! Девка! А то был мужик. Разница есть? Ника отставила пустую кружку и засмеялась, тоже вставая:

— Историю учи, герой! Да мы вам мужикам в коварстве сто очков дадим вперед! Пойдем уже трудиться?

В спальне, снова натягивая свитер, Ника нащупала в кармане рубашки обрывок фотографии и, вытащив, повертела в руках. Рассказать ли Пашке? Но все было таким непонятно расплывчатым, а у него и так в эти дни горестей хватило. Она снова засунула ломкую полоску в карман, наказав себе выбрать немножко времени и сосредоточенно подумать — насколько это важно. Может, просто пустяк.

Глава 6

Март шел по-над морем, меряя степь неровными медленными шагами.

Никуда не торопился, замирал, останавливая время и злорадно ухмыляясь из-под насупленных холодных бровей. А то, вдруг раздобрившись, светил солнышком, но только Ника с надеждой запихивала в карманы куртки вязаные перчатки — снова щерил ледяные зубы, кидал в лицо горстями стылый ветер, который, казалось, воет насмешкой в озябшие уши — не будет вам весны, не придет! Кроме неприятного марта, который виделся Нике одетым в ношеные лохмотья стариком, ничего в Ястребиной бухте особенного не происходило. Да и старик-март не скажешь, что происходит, сердито думала она, напяливая надоевшие перчатки. Хорошо, работы полно, хотя, говоря слова и думая мысли о том, что к сезону надо успеть как можно больше, она уже в наступление горячего летнего сезона не верила. Откуда бы ему взяться тут, в насквозь промерзшей степи, раскинутой над свинцовым морем, как старый дырявый платок.

— Я знаю, — сказала как-то, отодвигая ногой банку с краской и застегивая испачканными пальцами воротник до подбородка, — я поняла, у нас зима — весной. Так? Фотий кивнул, вытирая кисть, которой подкрашивал железные перила.

Ника скорбно вздохнула.

— А я радовалась, какая теплынь, трава в ноябре по колено. И в октябре, помнишь — бабочки и пчелы? А она просто переехала! Началась в январе и, погоди, февраль, март, да еще, наверное, прихватит кусочек апреля?

— Как всегда, — Фотий улыбнулся ее расстроенному лицу с пятном краски на щеке, — зато потом лето, не забыла? Нам бы успеть. К маю.

А там закрутится, Ника-Вероника, еще будешь вспоминать, как мы у печки ленились.

— Хочу уже вспоминать. Ветер загремел, утаскивая снятую с банки крышку, покатил по двору, швырнул на ступеньки. Фотий снова посмотрел, как Ника вытирает покрасневший нос скомканной бумажной салфеткой.

— Тебе надо съездить домой. Побудь с Женькой, с мамой. Умаялась ты тут в рабочем старье. И они скучают. Мама звонила вчера и Ника чуть не заплакала, когда Женька, сопя в трубку, сказал: