Помоги проекту - поделись книгой:
Или, может быть, вы подмастерье из Лондона, который присоединился к восстанию против короля и его придворных; вам чуть за двадцать, и вы видите, что парламент побеждает. Вы слышали речи Лилберна, и вам кажется, что возможно все. Насколько вам следует унижаться перед офицерами? Так же, как перед войной? Да и вообще, кто такой этот офицер? Мелкий дворянин, о котором вы и не слышали никогда? Разве не все люди равны перед Богом? Все очень сложно, и нет никаких простых, удобных, заранее обговоренных правил, учебников хороших манер и учителей танцев, которые могли бы вам помочь. Люди отчаянно метались в поисках уважительных форм обращения, которые казались традиционными и английскими, достаточно почетными и при этом не запятнанными иностранной неискренностью.
Одной из таких форм стал поцелуй в губы. Как мы уже видели в рассказе Самуэля Кихеля, поцелуй, несомненно, был традиционным жестом приветствия равного себе в неформальной или полуформальной ситуации. Кроме того, он нес в себе воспоминания о старом религиозном «поцелуе мира», жесте, который использовался в официальных ритуалах примирения, проводимых церковью. В отличие от многих других старинных религиозных жестов, например крестного знамения, поцелуй мира сумел без особых проблем перебраться из католической религиозной практики в протестантскую. Отличная иллюстрация к этому жесту – великолепная картина на стене в Найтслендской усадьбе близ Саут-Миммса в Хартфордшире, на которой изображается возвращение блудного сына; написана картина около 1600 года. Это обычное протестантское изображение, описывающее примирение отца и сына; они обнимаются и целуются в губы. Таким образом, приветственные объятия и поцелуй в губы казались многим современникам искренней и прочувствованной формой проявления уважения, не испорченной формальностями и напыщенностью.
Возвращение блудного сына: поцелуй в губы между отцом и сыном. Это эхо старинного ритуала «поцелуй мира», который символизирует примирение, радушие и гостеприимство
Для истовых пуритан это приветствие оказалось особенно привлекательным: оно подчеркивало братскую любовь и общие усилия под именем Бога. Кроме того, в войну покоя всегда не хватает, так что не стоит удивляться, что жест уважения, объединяющий в себе все эти смыслы, обрел большую популярность среди военных. По крайней мере в одном из политических памфлетов тех времен изображаются два военачальника, стоящих перед своими войсками, одетых в доспехи, с непокрытой головой, обнимающихся и целующихся. Памфлет посвящен недавно заключенному союзу. Мы не знаем, в самом ли деле два этих военачальника обнялись и поцеловались, подписывая договор, но этот образ был выбран из-за легко узнаваемого символизма. Именно такого поведения люди ждали от двух набожных, благородных лидеров.
На самом радикальном краю общества действовали многочисленные маленькие религиозные группы, которые с энтузиазмом переняли приветственный поцелуй. В 1657 году Джордж Фокс (многие считают его основателем религиозной группы, ныне известной как квакеры) писал: «Обычаи, и манеры, и увлечения мира, практикуемые жителями мира, тщеславны; встречаясь друг с другом, они спрашивают “как ваши дела, сэр”, и снимают шляпы, и расшаркиваются, и кланяются. “Я рад, что с вами все хорошо, ваш покорный слуга, ваш покорный слуга, мой господин, или сэр, или госпожа”, а потом, когда проходят мимо, тем же самым языком желают им зла, говорят о них дурное, желают, чтобы случилось несчастье». Отказ от всякого лицемерия и неискренности, как они их видели, стал одним из главных догматов квакерской веры, а это означало, что пустые церемонные жесты больше не нужны. Нужно было доказать сложное дело.
Возникло немало проблем; на некоторые из них указал Фрэнсис Хиггинсон, проповедник-пуританин, в 1653 году. Он жаловался, что когда квакер встречает кого-то на улице, то просто проходит мимо, «словно они животные, а не люди, не приветствуя никого и не отвечая на приветствия». Такое поведение беспокоило буквально всех. Далее, продолжает Хиггинсон, без обычных уважительных жестов и слов «трудно было различить, ушли ли они совсем или просто отошли в сторону, чтобы облегчиться». Возможно, фраза выглядит довольно странно, но она подчеркивает, насколько глубоко ритуалы вежливости были встроены в повседневный ритм жизни. Люди, впервые встречавшиеся с отсутствием поклонов и жестов со шляпой, часто считали, что квакеры – душевнобольные или инвалиды. В 1652 году Джордж Фокс и сам попал в ситуацию, когда на него то таращились с недоумением, то просто игнорировали: сбитый с толку судья, к которому он обращался, повернулся к его сопровождающему и спросил, «сумасшедший он или просто дурак».
Удивление нередко уступало место настоящему гневу и даже насилию: люди считали отсутствие поклонов и покрытую голову серьезным личным оскорблением. В 1663 году Бенджамин Фарли предложил своим собратьям-квакерам решение некоторых проблем, возникших из-за их принципиальной позиции, объявив, что «протягивание руки, бросание на шею, объятия и поцелуи – это проявления истинной чести», и этими жестами можно пользоваться, не поступаясь квакерскими догматами.
Сомнения в искренности куртуазных жестов уважения не были чем-то новым; их выражали многие люди разнообразных религиозных и политических взглядов, но, в отличие от практически всех остальных, квакеры стремились полностью отказаться от поклонов, снятия шляп и реверансов. Даже другие радикальные пуританские группы смотрели на них со странной смесью интереса и отвращения – не из-за поцелуев, которые были вполне допустимы среди друзей и родственников, а из-за того что они не кланялись и не снимали шляпы, что, вкупе с неуважительными местоимениями «thee» и «thou», казалось даже им слишком агрессивным и конфронтационным. Если вы считали, что неправильные или неуместные жесты уважения – просто какое-то мелкое оскорбление, то поймете, как ошибались, увидев, как избивают и сажают в тюрьму отказывающихся кланяться квакеров.
Если вы не склонны к такому радикализму, то все равно есть несколько способов избавиться от излишней куртуазности. Полезным примером для подражания были голландцы: они были хорошо известны во многих странах своими прямолинейными манерами, и иногда даже сами хвастались этим свойством, заявляя, что они просто не так восхищаются великими князьями и аристократами. Когда, например, в 1672 году вышел голландский перевод книги Антуана де Куртена, в которой описывались новейшие правила этикета при французском дворе, в нем были опущены некоторые дополнительные движения при поклонах, описанные во французском оригинале. Голландцы больше всего уважали успешных купцов или городских старейшин, а не придворных. Кроме того, они часто бывали на английских берегах и были политическими и религиозными союзниками Англии. Многие военные обучались своему ремеслу в континентальной Европе вместе с голландцами, так что это была популярная модель поведения для вторых сыновей джентльменов и купцов. Естественно, голландцы в основном следовали общеевропейской моде, снимая шляпы и кланяясь, но делали это проще, не так нарочито, и это нравилось многим англичанам, искавшим себе пример для подражания в сложные времена.
Один из жестов, который часто появляется на картинах того периода, – поклон на абсолютно прямых ногах, при котором вес тела переносится на переднюю ногу. Больше всего он похож на шаг вперед с наклоном, при котором правая нога остается отставленной назад. Собственно, на многих изображениях можно понять, что это движение – поклон, только по тому, что у человека обнажена голова, а шляпу он держит в руках. Английские ксилографии и голландские картины изображают эту позу, начиная с позднего елизаветинского периода, в качестве вариации на общую тему поклонов. В учебниках хороших манер и танцев эта поза появляется лишь в конце XVII века, но ею явно пользовались и задолго до этого. Возможно – хотя это всего лишь моя догадка, – это просто поклон, который был принят среди купцов и горожан. Еще один вариант – этот поклон появился, чтобы решить проблему с обувью для верховой езды.
С конца XVI века и далее сапоги для верховой езды имели довольно-таки приличный размер. На ступне, лодыжке и икре они сидели прочно и практично, но затем, ближе к колену, модно расширялись, заканчиваясь большой складкой или отворотом. В плохую погоду и во время собственно поездок верхом сапоги можно было натянуть до бедер, но вот когда вы спешивались, верхняя часть складывалась и висела, большая, жесткая и широкая, на уровне колен или чуть выше. В таких сапогах преклонить колени в знак уважения довольно затруднительно. Шаг вперед с наклоном было сделать куда проще, а за время войны джентльмены, командовавшие войсками и привыкшие сидеть в седле много часов подряд, скорее всего, хорошо ознакомились с этой упрощенной формой поклона.
Другим вариантом были рукопожатия. В 1607 году шотландец, живший в Оксфорде, опубликовал учебник хороших манер, в котором хвалил «старое доброе шотландское пожатие правых рук при встрече с непокрытой головой». Он считал, что это намного более хороший и честный жест, чем все эти французские поклоны. Рукопожатие действительно входило в приветственный репертуар в неформальных ситуациях и среди равных – как в Англии, так и в Шотландии. «Пожать протянутую руку – это выражение дружбы, мирной любви, доброжелательности, похвалы, гостеприимства, приветствия, примирения, поздравления, благодарности, прощания и пожелания удачи», – рассказывает тот же Джеймс Бульвер, что поведал нам о публичном целовании рук. Я уверена, вы заметили, что Бенджамин Фарли включил этот жест и в свои советы собратьям-квакерам; в том же 1663 году английский переводчик «Галатео» делла Казы добавил в новое издание пару строк о современных манерах Англии, в том числе сообщив, что сейчас принято «обнимать друг друга в знак единения и дружбы и пожимать руки, обозначая согласие и договор».
Рукопожатие было более популярно в Шотландии, а в Англии его в основном считали жестом согласия, подходящим для заключения сделок и примирения ссорящихся, – до того, как его на какое-то время позаимствовали особенно набожные люди в качестве альтернативы поклонам
Учитывая все возможные варианты и многочисленные политические и религиозные подтексты, в период Гражданской войны и последовавшего за ним междуцарствия вы, скорее всего, могли разозлить, огорчить, смутить, а то и откровенно оскорбить кого-нибудь, что бы вы ни делали (или не делали). То было время насилия и неизвестности, так что реакция могла быть весьма жесткой. Жесты уважения превратились в настоящее минное поле.
Церемонии приветствия, когда-то выражавшие уважение и поддерживавшие общественную гармонию, теперь можно было использовать для подчеркивания глубоких политических и религиозных разногласий, выражения презрения к идеям и пристрастиям собеседника, а также обычной личной неприязни. Избрав более грубый или небрежный стиль поклона в ответ на джентльменский и тщательно выверенный, вы могли оскорбить политические взгляды визави или его направление протестантизма. Впрочем, то же самое вы могли сделать, со слишком большим прилежанием выполнив какой-нибудь официальный жест.
Причем дело было не только в оскорбительном поведении в отношении тех, кто был на стороне противника: недоверие и неуважение можно было выражать и к многим представителям вашего собственного лагеря. Те, кто проявляли недостаточно рвения в борьбе за правое дело, вполне могли подвергнуться остракизму. Собственно, и возможностей просто похулиганить тоже хватало, особенно – на стороне парламентаристов, где было больше экспериментов с различными формами, и эту «процедурную неуверенность» можно было замечательным образом эксплуатировать. Если вы на мгновение задерживались, то успевали увидеть, какую именно форму приветствия предпочитает ваш визави, после чего могли выбрать совсем другое приветствие (желательно – вообще не соответствующее моменту), проявляя преувеличенное рвение. Например, вам протягивают руку, а вы заключаете человека в крепкие объятия и целуете в губы. Или наоборот, вас пытаются обнять, а вы изящно снимаете шляпу и суете человеку под нос перья.
Возвращение короля (ну, точнее, его сына – Карла II) в 1660 году привело к развороту на 180 градусов: вместе с королем вернулись французские манеры с французским акцентом и дополнительной французскостью. Королевская семья и ее ближайшее окружение провели годы изгнания в Париже и прониклись французским придворным этикетом и поведением. Английские аристократы, остававшиеся дома, понимали, что им придется адаптироваться, чтобы добиться благосклонности нужных людей в новом политическом климате. От прямолинейных голландских и пуританских манер отказались. Шляпы стали больше, чем когда-либо, равно как и перья в них; поклоны сопровождались еще бо́льшим количеством замысловатых движений и выполнялись чаще, а рукопожатия и поцелуи отодвинулись на задний план.
Манеры, власть и оскорбления имеют сложную взаимосвязь друг с другом. Поклоны, реверансы, рукопожатия и поцелуи – это визуальные, физические проявления властных отношений в обществе. Люди регулярно, каждый день демонстрировали свое общественное положение внутри всех социальных групп и при любых встречах. Более того, по приветствию сразу можно было понять, свой это или не свой. Квакеры, например, определяли свою идентичность по таким ритуалам в не меньшей степени, чем молодые, чутко следящие за модой придворные. С этой точки зрения привлекательность хулиганства более понятна: чем важнее ситуация, тем более сильный удар наносит ваш проступок. Даже самые тонкие подтрунивания били точно в цель.
Кроме жестов уважения (выполненных не очень верно, с преувеличенной тщательностью или, наоборот, не выполненных вообще), существовал целый мир других жестов, предназначенных специально для оскорбления. Некоторые из них знакомы нам и сейчас, другие полностью исчезли, а у третьих заметно изменился смысл.
Для начала попрощаемся с жестом «два пальца, сложенных буквой V, с ладонью к себе[5]»: в те времена его просто не существовало. Есть популярный миф о том, что его придумали во времена битвы при Азенкуре, когда валлийские и английские лучники дерзко показывали французам пальцы, которыми натягивали луки. Но, к сожалению, это именно что миф. До 1900 года свидетельств применения этого жеста практически нет, потом, примерно до 1930 года, им пользовались в основном работяги с севера Англии, и лишь к 1970-м он стал общепринятым во всей стране. (Он так и не пересек Атлантический океан: в США этот жест скорее воспримут как знак мира и дружбы!) Но не отчаивайтесь: в те времена существовало множество других, не менее эффективных грубых жестов, как отечественных, так и зарубежных.
Как ни парадоксально, вы, скорее всего, более знакомы с грубыми жестами континентальной Европы XVI века, чем с их британскими аналогами. Во всем виноват Уильям Шекспир, который, судя по всему, очень хорошо знал, как разозлить зарубежного аристократа. В «Ромео и Джульетте», где действие происходит в Италии, один персонаж грозится: «Я закушу на них палец», а в «Генрихе V» Пистоль упоминает «испанскую фигу». Первый из жестов явно требовал определенных объяснений для английской аудитории; Самсон говорит: «То есть как смеют. Я закушу на них палец, и будет им срам, если они стерпят это», объясняя всем непосвященным, что этот жест – покушение на честь жертвы, и если они не обратят на него внимания, то их сочтут трусами. В пьесе уловка Самсона оказывается успешной, и начинается уличная драка. Драматург проявил отличные познания в этнографии, а также одновременно замечательным образом обошел любые проблемы с оскорблением и цензурой. Вот вам замечательный грубый жест, достаточно грубый, чтобы спровоцировать драку, но тем не менее его можно использовать на театральной сцене, никого не расстроив, кроме разве что нескольких зарубежных дипломатов и торговцев.
На Сицилии до сих пор используется похожий жест. Поднимите вверх большой палец, чтобы подушечка смотрела наружу, коснитесь им верхних передних зубов и отведите от себя в сторону человека, которого собираетесь оскорбить. Я также видела другую версию на окраине Венеции, хотя и не знаю точно, был ли тот человек коренным венецианцем: подушечка пальца кладется горизонтально между верхними и нижними зубами, прикусывается, а затем отводится вперед подушечкой наружу.
«Испанская фига», однако, в тексте пьесы никакого пояснения не получила – судя по всему, лондонская публика знала ее куда лучше. Но, с другой стороны, закусывание пальца воспроизводилось на сцене, а вот об «испанской фиге» только говорят, и ее не обязательно показывать, чтобы продвинуть сюжет (благодаря этому опять-таки удается избежать оскорблений).
Испанская фига – ее вполне достаточно, чтобы спровоцировать итальянца на дуэль
Этот жест был известен по всей Европе, но особенно распространен в Испании и Италии; популярен он был еще со времен Древнего Рима, когда ассоциировался с плодовитостью. В обеих странах Возрождения слова «фига» (инжир) и «вульва» были очень похожи (в итальянском, например, «fico» и «fica»), и название жеста «mano fico» – это явно вежливый эвфемизм. На английский язык это обычно переводилось как «fig of Spain» («испанская фига»), хотя в буквальном смысле фраза скорее означает «рука-фига». Рука сжимается в кулак, после чего большой палец высовывается наружу между указательным и средним. Этот жест опять-таки до сих пор используется и в Испании, и в Италии[6]. В Англии он тоже использовался, хотя в основном среди простолюдинов в портовых городах, куда часто заходили испанские и итальянские корабли.
В общем, закусывание пальца в Англии будет не слишком эффективно. Чтобы действительно обидеть и задеть человека каким-либо жестом, он должен понимать этот жест на глубоком инстинктивном уровне. Обе стороны конфликта должны одинаково толковать движения, чтобы символическая атака возымела действие. Когда, например, иракский журналист бросил ботинок в президента США Джорджа Буша-младшего в 2008 году, он хотел нанести ему глубокое личное оскорбление; в Ираке этот жест считается выражением отвращения и презрения. Но если посмотреть видеозапись, то станет очевидным, что Буш воспринял произошедшее просто как «в меня что-то прилетело»; не очень приятно с точки зрения безопасности, но в целом ничего особенного. Оскорбленным он себя не почувствовал. Грубые жесты очень глубоко погружены в культурный контекст, и вне этого контекста они совершенно пусты, и от них можно легко отмахнуться. Соответственно, иностранные шекспировские жесты были совершенно бесполезны.
«Филип» с большой вероятностью заставит англичанина вызвать вас на дуэль
Впрочем, мы все-таки знаем об одном английском жесте, из-за которого могли вызвать на дуэль. Его называли «filip» («филип»), и Джеймс Бульвер сообщает, что у Фрэнсиса Бэкона было с ним немало проблем, когда он служил генеральным прокурором при Якове I. Несколько довольно-таки настойчивых джентльменов даже приходили к нему с требованием запретить этот жест законодательно. Закон, по их словам, возмещает ущерб людям, чья честь и репутация пострадали от слов, как письменных (пасквилей), так и произнесенных (клеветы), так почему же не защитить и тех, на чье общественное положение посягают жестами? «Филип» вызывал сильнейшую обиду, вредил репутации и ежедневно провоцировал насилие, особенно среди высших эшелонов общества. Дуэли, конечно, запрещены законом, утверждали джентльмены, но они не прекратятся до тех пор, пока от этих жестов нельзя будет защищаться иным путем, кроме обнаженного клинка.
«Филип» был жестом презрения: вы заявляли, что ваш визави ничего не стоит, что он бесполезен, что он просто надутый мешок, у которого нет никакой настоящей чести. Показывая «филип», вы просто отмахивались от человека, его мнений и социальных претензий. Жест выполняется следующим образом: согните руку в локте и поднимите кисть на высоту плеча ладонью наружу. Согните средний палец, положите его на подушечку большого пальца, чуть-чуть подержите, а затем резко выпрямите средний палец. Описывая этот жест в «Хирологии» (1644), Джеймс Бульвер объяснял, что это может быть как «незначительным наказанием», так и «позорным оскорблением, если применяется в отношении мужчины». Все зависело от того, как вы хотели воспринять этот жест, но, возможно, дело было еще и в том, как именно его выполняли.
А теперь придется начать вечный спор – насколько точны наши выводы, которые мы делаем из современного поведения. Современное использование знака «V» в Великобритании или среднего пальца по обе стороны Атлантики (больше в Америке, где сильнее итальянское влияние) может быть весьма разнообразным и передавать совсем разные эмоции и смыслы. Если поднимать пальцы медленно и, продемонстрировав жест, покачать ими из стороны в сторону, одновременно ухмыляясь, это воспримут скорее как нахальство, а то и просто как ответ на удачную шутку; а вот если резко поднять руку вверх и так же резко ее остановить, сопроводив жест свирепым выражением лица, это уже агрессия – предупреждение, что мы буквально на волоске от драки. Может быть, примерно таким же диапазоном значений обладал и «филип»? Могли ли подобные различия в исполнении жеста означать разные оттенки значения? Плавное, медленное, вялое исполнение, примерно направленное в чью-то сторону, было более мягким, сардоническим вариантом, а вот быстрый, сильный щелчок, направленный прямо в лицо, уже считался достаточно оскорбительным, чтобы спровоцировать драку. Может быть, именно в таких случаях культурно выученный жест (о котором у нас есть точные письменные свидетельства) соединяется с врожденным естественным языком тела (о котором мы можем только догадываться)? Скорее всего, чтобы точно все узнать, нам понадобится машина времени. Если Доктор когда-нибудь предложит мне прокатиться в ТАРДИС, я обязательно узнаю, как именно использовался «филип», и расскажу вам. Обещаю.
Щелкнуть пальцами на кого-то – более мягкая версия «филипа», чаще применяемая к бесполезным вещам, чем к людям, тем не менее и этот жест полезен для выражения легкого презрения и общественного унижения.
Хлопнуть себя по бедру – это не оскорбление как таковое, а скорее выражение вашего гнева и страсти. Сейчас в Великобритании никто не хлопает себя по бедру, кроме разве что артистов пантомимы, и жест кажется откровенно дурацким – особенно учитывая, что даже в пантомиме по бедру себя хлопают только привлекательные молодые женщины, переодетые мальчиками. Но когда в конце XIX века выкристаллизовывалась театральная форма, хлопок по бедру все еще обозначал традиционный образ мужественного молодого мужчины – искателя приключений. В XVII веке это была «общепринятая повседневная практика… настолько глубоко вписанная в манеры, что сдержать разгневанного или опечаленного человека было просто невозможно – он обязательно хлопнет себя по бедру». То был физический акцент, придающий дополнительный вес словам и делающих их более агрессивными и мощными – примерно как современный знак «V» придает веса фразе «иди на хрен».
Примерно тот же смысл имело потрясание кулаками. Но если угроза кулаком могла сойти с рук женщине (особенно из низших слоев общества), то хлопанье по бедру было чисто мужским жестом. Женщина, которая хотела физически подкрепить угрожающие слова, использовала совсем другой жест, не предназначенный для мужчин. Женщина сжимала оба кулака и твердо упирала их в бедра, направляя ладони вниз и расставляя локти в сторону. Сама по себе подбоченившаяся поза была не такой выразительной, как предшествующее ей движение, так что главное здесь – правильно выбрать время. Лишь максимально повысив голос, вы взмахивали кулаками и с силой упирали их в бедра. Была и другая версия, при которой использовался только один кулак, а вторая рука при этом грозила пальцем. Но эффективнее всего был гибридный жест: вы начинаете с двумя сжатыми кулаками, а потом поднимаете одну руку (обычно правую) от бедра, вытягиваете ее вперед и грозите пальцем. Этот жест намного более знаком нам сейчас, чем мужская версия, ибо несмотря на то, что оба они утратили популярность, «женский» жест продержался намного дольше; даже до сих пор им пользуются более консервативные англичанки африканского и карибского происхождения.
Грозить пальцем – чисто женский укоризненный жест
И мужчины, и женщины громко стучали правым кулаком по левой ладони, акцентируя оскорбительные фразы – чем насмешливее, тем лучше. Стучать по ладони нужно нижней стороной кулака, там, где мизинец; если вы сжимали кулак не слишком сильно, хлопок получался довольно громким. Наш старый друг Джеймс Бульвер считал, что наиболее характерен этот жест для Биллинсгейтского рыбного рынка, а это прямое указание на его распространенность среди женщин. Торговки рыбой, закупавшие товар оптом в портах, а потом продававшие его на улицах Лондона, были широко известны своими громкими голосами, похабными шутками и общим конфликтным поведением.
Знак рогоносца. Его можно было показывать как открыто, в глаза, так и тайком, за спиной, вызывая смешки окружающих
Обвиняя кого-либо в глупости, вы изображали подергивание ушей осла, поднося ладонь к голове. Как и в случае с «заячьими ушами», весьма популярным в Англии 1970–80-х годов оскорбительным жестом, вы могли подносить руку как к своей голове, так и к голове собеседника. Вполне возможно, что «заячьи уши» XX века – прямой потомок старинных «ослиных ушей», хотя положение пальцев различается. В моей молодости «заячьи уши» выполнялись следующим образом: указательный и средний пальцы вытянуты, большой палец придерживает два остальных, ладонь направлена вперед (в отличие от знака «V»), затем вытянутые пальцы сгибаются и начинают подергиваться. В XVI–XVII веках для «ослиных ушей» использовались указательный палец и мизинец (тогда он назывался «ушным пальцем»); средний и безымянный палец оставались прижатыми, а большой палец упирался в висок. Впрочем, достаточно было буквально чуть-чуть изменить этот жест, и вы попадали на совсем другую, куда более болезненную территорию. Если держать эти пальцы неподвижно, не подергивая ими, то это уже будет жест, означающий рогоносца.
Жесты были замечательным аккомпанементом для слов, дополняя оскорбления и привлекая внимание в шумных, людных местах – например, так поступили Роберт и Томас Тальботты в пивной в Апви, графство Дорсет, в 1625 году: они «хлопали себя по штанам» и звали местного констебля, чтобы тот «поцеловал их под хвосты». Но не менее полезны жесты были и в том случае, если их применять тайно, за спиной. Это уже игра на публику, вызывающая смешки и хохот в адрес жертвы или же оставляющая последнее слово за вами, когда вы ретируетесь. Еще одно преимущество жеста – отсутствие каких-либо юридических последствий, о чем уже упоминалось ранее. Если вы назовете кого-то рогоносцем словесно, вас могут привлечь к суду за клевету, но вот если вы пойдете за ним и будете показывать пальцами рога, чтобы все это видели, никто вас не накажет, а если он попытается вас побить, то уже вы сами можете подать на него в суд за насильственные действия!
Глава третья. Насмешки и пародии
Все, что считается высшим, правильным, истинным и приличным, уязвимо для насмешек и пародирования. Чем выше возносят человека или идею, тем больнее ей падать и тем приятнее будет насмешнику. Впрочем, насмехаться над теми, кто имеет власть и доминирует в культуре, довольно опасно, так что нужно быть очень осторожными в оценке ситуации.
Возьмите большую деревянную ложку и заткните ее за пояс слева. Положите на нее левую руку, выставьте локоть в сторону под как можно более острым углом, перенесите вес тела назад, преувеличенно махайте правой рукой и идите, держа ступни в шести дюймах (15 см) друг от друга. Да, вы тоже можете насмешливо подражать солдату, вызвав смех друзей и гнев более воинственных людей, особенно если вы женщина – тогда вас с меньшей вероятностью проткнут шпагой за вашу непочтительность. Солдаты ходили и держали себя иначе, чем другие мужчины. Они учились демонстрировать свое призвание с помощью движений, которые было довольно легко пародировать, а поскольку солдаты были печально знамениты своей склонностью ввязываться в проблемы и в общем и целом доставлять неудобства мирным жителям, многие стремились отомстить им хотя бы с помощью насмешек.
Генрих VIII в мужественной, воинственной позе. Если уж сам король передавал своей осанкой и походкой такой воинственный образ, мужчины и мальчики просто не могли ему не подражать
Зачем же им требовалась такая глупая походка? Отчасти ее можно объяснить практически – одеждой и амуницией, которую носил с собой солдат, но по большей части это чисто культурная штука: солдаты считали, что обязательно должны демонстрировать «браваду» или «бравуру». В учебниках военного дела часто говорится, что мужчины должны развивать в себе агрессивное и гордое поведение, держать себя уверенно и с вызовом, проецировать ауру «бравости» («bravery»; это слово сейчас значит совсем не то же, что и раньше). «Бравый» солдат – это мужчина, который всегда готов к бою, к действию. Подобный настрой считался необходимым для того, чтобы эффективно действовать в ближнем бою, который тогда еще оставался неотъемлемой частью военных действий, и эту «бравость» нужно было поддерживать строго определенными позами и жестами.
Элемент «ноги врозь», еще одна неотъемлемая часть «военной» позы как на ходу, так и в неподвижности, не изменился со времен рыцарей в тяжелых доспехах, сидевших верхом на лошадях. Доспехи и кольчуги просто вынуждали мужчин так ходить, равно как и плотная одежда, благодаря которой они не натирали ноги, сидя верхом. Однако изменения в военном деле привели к тому, что доспехи стали легче и закрывали не все тело, и большее распространение получили пешие сражения. Военная одежда и доспехи кавалеристов по-прежнему заставляли их ходить, широко расставляя ноги, но вот, например, у мушкетеров, которые вообще не носили никаких доспехов, подобной отговорки уже не было.
На самом знаменитом своем портрете Генрих VIII изображен стоящим с широко расставленными ногами, несмотря на то что он одет в гражданскую богатую одежду и не ведет никого в бой. Его ступни направлены вперед и слегка наружу, но стоят далеко друг от друга – на ширине плеч или, может быть, даже еще шире. Это визуальное напоминание о том, что он верховный главнокомандующий. Да, у Генриха VIII было несколько полных пластинчатых доспехов, он принимал участие в турнирах (в ту пору они уже были анахронизмом и больше напоминали историческую реконструкцию) и хорошо знал несколько боевых искусств; кроме того, он отлично держался в седле и часто охотился. Но эта поза была сознательным выбором: он проецировал вовне образ человека действия, рыцаря старых времен, важного игрока на европейской военной сцене. Проще говоря, король блефовал. Главное здесь – поза. Генрих отлично умел позировать: на портрете он не только твердо и агрессивно поставил ступни, но и идеально расположил свой вес: раскрыл и слегка отвел назад плечи и опустил подбородок. Достаточно лишь чуть-чуть ошибиться, чтобы напрочь испортить позу. Любой наклон в пояснице или бедрах сильно портит эффект. Если грудь выглядит хоть чуть-чуть впалой, иллюзия теряется, а если вы не опустите подбородок, то станете похожим на нервного выскочку, который пытается скрыть нерешительность за высокомерием, задрав нос. Естественно, если сам король регулярно принимает подобные воинственные позы, остальные начнут копировать его – даже если они сами не военные.
Эразм в своих советах детям, написанных в то время, говорил, что подобная поза совершенно неуместна для маленьких мальчиков – но вместе с тем он понимал, что его усилия обречены на провал: «Следи, чтобы твои колени и ступни были близко друг к другу, а когда стоишь, по крайней мере не раскрывай их слишком сильно». Если убедить ребят стоять в совершенно цивильной позе невозможно, то пусть их королевская поза «ноги врозь» будет хотя бы спокойнее. Мальчикам разрешалось стремиться к мужской солдатской позе, но не копировать ее полностью. Впрочем, мальчики – всегда мальчики, и, думается мне, они получали немалое удовольствие от такой мимикрии.
Чтобы двигаться, держа ноги врозь, раскрыв плечи и опустив подбородок, необходимо немало практики. Походка должна быть уверенной, с длинными и довольно медленными шагами. Чтобы постоянно поддерживать расстояние между ступнями, вам придется чуть покачиваться из стороны в сторону. Если скорость, длина и ритм шагов правильные, то у вас выйдет уверенная, размашистая походка, но если шаги слишком короткие, то вы начнете ковылять, и… о, как же по-дурацки это выглядит. Один из трюков, который поможет вам поддержать вашу мужественную, воинственную гордость, – использование синусоидальной траектории. Поднимая ступню с земли, позвольте ей естественным образом повернуться слегка вовнутрь, чтобы она прошла под вами, а потом, когда ступня окажется впереди вас, слегка выверните ее наружу. Впрочем, не переусердствуйте с этим, если не хотите, чтобы над вами смеялись. Эразм довольно едко, не чураясь ксенофобии, пишет: «не раскачивайся с одной стороны в другую – этим пусть занимаются солдаты из Швейцарии». При такой широкой походке руки мешают, так что лучше будет засунуть большие пальцы за пояс или положить руки на бедра. Эразм не забывает и об этом: по его словам, уперев руку в бок, «ты строишь из себя солдата».
Швейцарские наемники были знамениты по всей Европе своей военной мощью, а также экстравагантной одеждой и походкой
Если идти подбоченившись, занимая таким образом максимально много места, вы придадите своему виду еще больше уверенности, вызова и агрессивности. Если угодно, это своеобразный эквивалент «мэнспрединга», который можно наблюдать в общественном транспорте, когда агрессивные молодые люди садятся на сиденья-скамейки, широко расставив ноги и занимая пространство соседних мест, и бросают тем самым вызов всем остальным – «попробуйте нас подвинуть». (И – да, Эразм говорит, что так сидеть плохо, хотя, конечно, не в контексте автобусов, поездов и метро).
Военная походка была весьма емкой; она посягала на чужое личное пространство, даже если солдат был не вооружен. Добавим к этому меч и небольшой щит («buckler»), и походка становилась уже даже не развязной, а «лихой» («swashbuckling»). И меч, и щит носили на левом бедре. Меч носили в ножнах, свисавших с пояса, придерживая его под удобным углом в сорок пять градусов; эфес при этом упирался в тазобедренный сустав. Благодаря подобному расположению меч было легко вытащить из ножен, а при движении он держался довольно ровно. Щит привязывали или прикрепляли крюком чуть позади меча, где он тоже держался крепко и ровно, но многие молодые люди предпочитали не закреплять его слишком сильно, так что он шумно постукивал («swash») о меч, когда они широко шагали по улице, привлекая к себе много внимания.
А теперь представьте себе сцену: молодой человек, полный воинской гордости, широко шагает по улице с высоко поднятой головой и отведенными назад плечами. Прохожие оборачиваются на него. А чуть поодаль идет женщина с деревянной поварешкой и шайка ребятишек, которые покачивают бедрами из стороны в сторону и едва не падают из-за этого на землю, максимально расставляют по сторонам локти и хохочут на всю улицу.
Если вы хотите подвергнуть риску душу, а не здоровье и безопасность, не менее веселым делом будет подражать походке священника. Священнослужители тоже выработали для себя весьма характерную походку – практически полную противоположность военной. Часто ее описывают как «хромую» («halting»), и в отличие от разудалой солдатской походки шаги священников довольно короткие. Локти собраны, а в руках они обычно что-то держат – в лучшем случае это будет книга богоугодного содержания. Все это – выражения смирения, практически полной антитезы «бравады». Конечно, такой походкой очень легко зайти на территорию «уж я-то святее тебя», и именно эта интерпретация делала ее настолько уязвимой для насмешек. Многие прихожане, недовольные содержанием проповеди, или молодые певчие, которых ругали за невнимательность, вымещали свои чувства в пародиях. Опять-таки, эта походка была довольно давней привычкой; Эразм, который писал еще в католическую эпоху, говорил, что видел епископов, которые «преславно» выглядят с такой «манерой ходьбы», а в мистериях упоминаются монахи и другие «хромающие» священники. Позже, уже в протестантскую эпоху (1595 год), Томас Нэш описывает лицемерных пуритан, которые «всегда держат у брюха Библию» и «задирают глаза к небу». То был очень узнаваемый набор привычек, который выдавал в них людей набожных, которым совершенно чужды войны, конфликты и земная гордыня.
Отчасти, как и в случае с военной походкой, дело было в одежде. Какими бы ни были предписания Церкви для настоящих литургических убранств в ту или иную эпоху, по улицам священники ходили чаще всего в черных мантиях до пят. Подобная одежда была символом учености, авторитета и серьезности, и ее носили не только рукоположенные служители церкви, но и многие другие облеченные высокой, серьезной властью. Мэры и олдермены тоже носили мантии до пят (обычно тех или иных оттенков красного); немолодые, богатые купцы, ученые и юристы носили мантии черного и других темных оттенков. Из-за того что подобная одежда использовалась и гражданскими лицами, она считалась допустимой в качестве священнических одежд даже теми религиозными сектами, которые отдавали предпочтение простоте, а не церемониальной напыщенности. И священник одной из радикальных кальвинистских сект, и англиканин – сторонник высокой церкви Уильяма Лода могли спокойно, с чистой совестью носить длинную черную мантию.
Мантии до пят были любимой одеждой ученых мужей любой профессии
Мантия, конечно, не заставляла ходить «хромой» походкой, но короткие шаги в ней действительно делать удобнее, чем в длинной. Широкие шаги в тяжелой мантии весьма утомительны: вам приходится с каждым шагом отталкивать от себя плотную ткань, да и сами движения в такой одежде выглядят совсем не элегантно. Мантия – это один нераздельный кусок ткани, свисающий с плеч до земли и скрывающий пояс и бедра, и в ней ни локти особенно не выставишь, ни пальцы за пояс не заткнешь. Если оставить руки висеть по бокам, то они будут постоянно тереться о складки ткани и застревать в них, так что удобнее всего держать их впереди, ну а если при этом в руках еще и что-то держать, это хотя бы не будет выглядеть слишком неуклюже.
Но опять-таки, как и в случае с военной походкой, практические соображения – лишь часть истории. С культурной точки зрения священникам выгодно двигаться не так, как всем. Выделяться в толпе – часть их призвания как пастырей. Церковники часто называли себя «людьми мира», так что вполне понятно, почему они избегали агрессивно выставленных локтей и развязной походки «людей войны». «Хромающую» походку, однако, многие враждебные современники считали напускной. В этой связи можно вспомнить, например, строфу из «Книги о поведении» Ричарда Веста, написанной в 1619 году для мальчиков из высшего общества:
Именно так выглядели священники в чужих глазах: они взяли естественный жест скромности, формализовали его, сделали регулярным и нарочитым; они лишь притворяются скромными и смиренными, а на самом деле совсем не такие.
Во второй половине нашего рассматриваемого периода эта походка перестала быть прерогативой одних только священников и превратилась в характерную черту уверенных в себе «Божьих людей», которых многие называли пуританами. Мужчины и некоторые женщины, которые хотели подчеркнуть реальность и искренность своих новообретенных религиозных взглядов, считали эту публичную форму их выражения идеальной. «Хромающая» походка была сразу узнаваемой и создавала ауру духовности и уважения. Если сменить одежду, чтобы продемонстрировать свою приверженность этим довольно модным в то время взглядам, вас могли счесть тщеславными, но вот изменение походки не вызывало укора, а визуально действовало не хуже. В результате «хромающая» походка быстро вошла в моду. Замечательная, богоугодная мода, не правда ли?
И практически сразу походка получила новую репутацию: напускной и неискренней. Если вы так ходили, значит, вы лицемер, который публично выступает за высокоморальное поведение, а когда никто не видит, грешит напропалую. Комическое подражание походке приобрело политический и религиозный оттенок. Те, кто пародировал «хромающую» походку на улице, на сцене или в печати, заявляли о своем неприятии пуритан и их возрастающего влияния в обществе. А еще это было заразительно смешно. Если вы специально хотели рассмешить окружающих, то могли останавливаться и воздевать глаза к небу практически после каждого шага, словно обезумевшая курица.
Поделиться книгой: