Помоги проекту - поделись книгой:
Так насколько же часто оскорбление соседей приводило к проблемам? С какой вероятностью слова вроде «whore» или «knave» заканчивались судебным иском? Редко ли слышались эти слова на улице, или же звуковой пейзаж Британии эпохи Возрождения просто звенел от сквернословия? Сказать по правде, мы даже не представляем. Лора Гоуинг обнаружила 2224 дела о диффамации, которые слушались в судах Лондона и его окрестностей в 1572–1640 годах. В городе с 100-тысячным населением, получается, стабильно слушалось около 30–40 таких дел в год. Затем Гоуинг исследовала архивы Чичестера в тот же период и получила похожие цифры. Слова, достаточно оскорбительные, чтобы спровоцировать судебный иск и произнесенные при достаточном количестве свидетелей, которые могли подтвердить это в зале суда, явно были в Британии эпохи Возрождения не редкостью. А это, скорее всего, лишь очень малая часть целого. Судебные дела стоили денег – от 1 до 10 фунтов, – а учитывая, что поденный работник зарабатывал лишь 8 пенсов в день, многие просто не могли себе этого позволить. Более того, средства должен был изыскивать именно оскорбленный. Так что если жертва ваших ругательств – бедняк, он практически ничего не мог сделать: вы могли оскорблять его безнаказанно, по крайней мере с юридической точки зрения. Кроме того, чтобы довести дело до суда, требовалось время, настойчивость и связи (по крайней мере местные). Нужно было собрать свидетелей, убедить их дать показания, а сами судебные заседания зачастую бывали долгими и запутанными. Наконец, не всем хотелось публично признавать, что их оскорбили. Так что нужно сделать вывод, что судебные иски составляют лишь очень малую часть айсберга. Даже богатые люди часто предпочитали просто отмахнуться от ваших слов, особенно если вы женщина.
Согласно более приземленной литературе того времени, например балладе о природе женского пола «Школа женщин», опубликованной в 1541 году Эдвардом Госинхиллом:
Голоса элиты, например священника-пуританина Джона Бринслея в 1645 году, полностью соглашались с этой оценкой. Согласно его проповедям, женщины «естественно более склонны к тому, чтобы быть обманутыми или введенными в заблуждение». Женщины слабы умом, постоянно ошибаются и склонны к мелочной злобе, так что к ним не нужно относиться слишком серьезно. Для мужчины, в частности, отмахнуться от гневных слов женщины часто будет не только самым дешевым, но и сравнительно простым вариантом, который еще и позволит ему посмеяться вместе с другими мужчинами над несовершенством женщин, которым уж точно не стоит доверять. Суды относились к словам женщин примерно с таким же скептицизмом: мужчинам-свидетелям, ответчикам и истцам задавали в первую очередь вопросы об их финансовой независимости (ее отсутствие открывало широкие возможности для взяток и запугивания), а вот женщин спрашивали, способны ли они понять судебные клятвы, говорить правду и сохранять «честность» в сексуальных отношениях.
Еще, конечно, бывали и чуть более мягкие степени оскорбления, недостаточно серьезные, чтобы обратиться из-за них в суд. Как ни парадоксально, именно благодаря судебным делам мы иногда узнаем о попытках добиться такого баланса: сказать что-то достаточно оскорбительное, чтобы жертве стало обидно, но при этом избежать слов и фраз, за которые в самом деле можно попасть под суд. «I am a better woman than Mrs Dugress. I never showed my arse in an alehouse, nor pawned my muff for drink» («Я – женщина получше, чем миссис Дагрис. Я-то никогда не показывала своей жопы в пивнушках и не сдавала свою муфту за бухло» – «muff» в данном случае означает «влагалище»). К сожалению для этой прихожанки, уловка не удалась; да, она, конечно, использовала эвфемизм вместо слова «шлюха», но описание получилось слишком уж картинным.
Если на вас все-таки подавали в суд за оскорбление, это был еще не конец света. Примерно три четверти дел не доходили до конца; большинство из них регулировались до суда в частном порядке. Часто целью судебного иска было как раз подобное урегулирование, при котором клеветник публично отрекался от своих слов и извинялся. Если дело действительно заканчивалось официальным приговором, наказание тоже заключалось в извинениях, а также в публичных ритуалах позора. Клеветника могли, например, заставить одеться в белую простыню, прийти в церковь и встать перед всем приходом, чтобы все показывали на него пальцами, цыкали и смеялись, или же принести очень специфические извинения, иногда зачитывая или повторяя слова, написанные судом. Кроме того, с него могли потребовать денежной компенсации в адрес оклеветанного или оплаты судебных издержек.
Но несмотря на то что большинство оскорблений оставалось безнаказанными – жертва была либо слишком бедна, либо просто предпочитала не обращать внимания, либо вы успевали вовремя извиниться, – была и другая опасность: слишком увлечься. Если у вас входило в привычку кричать всем встречным «Шлюха!» или «Подлец!», то ваши слова довольно быстро теряли в весе. Если вы называли уже двенадцатую женщину «вонючей проституткой», очень немногие окружающие готовы были поверить вашим словам – вместо недоверия и остракизма, на которые вы надеялись, ваши жертвы получали симпатию и поддержку. Возможно, доходило даже до того, что ваш викарий извлекал на свет «Книгу гомилий» (основной автор – Томас Кранмер, впервые распространена по приходам в 1547 году) и читал собравшимся проповедь о пользе словесной сдержанности. «Злоязыкий приносит беды всему городу, в коем живет, а иногда и всей стране. А бранящиеся языки есть чума настолько заразная, что святой Павел завещал христианам воздерживаться от их общества».
Несмотря на подобные регулярно звучащие поучения, Вильям Рамсден в 1590-х годах умудрился заработать себе репутацию «сеющего раздор и разлад среди [своих] соседей». То была лишь часть целого «пакета» неприемлемых и аморальных выходок, в которых его обвиняли. Когда священник Брайан Байуотер попытался урезонить Вильяма, напомнив тому, что он плохо обеспечивает семью и в целом сеет в приходе «беспокойство», Вильям в ответ подал на того в суд за клевету. То был смелый ход: Вильям поставил под сомнение традиционное и юридическое право – и даже долг – священника следить за нравственностью своей паствы. О том, выиграл ли он дело, не сообщается. Если вы достаточно настойчивы в публичных оскорблениях, то в конце концов рискуете попасть уже не под простой иск о диффамации, который рассматривает церковный суд, а под уголовное дело за «scolding» («брань»), которое разбиралось уже в поместных, районных и архидьяконских судах.
Впрочем, если вы мужчина, то шансов, что на вас подадут в суд как на «scold» («брюзгу») или хотя бы назовут брюзгой, довольно мало. Брюзжание считалось чисто женским грехом, который неразрывно связан со слабым, неконтролируемым, нерассудительным, управляемым флегмой женским умом. В архивах поместного суда в Акомбе, графство Йоркшир, например, нашлось лишь двое мужчин, Роберт Спрейс и Джордж Гилл, которых обвинили в «брани в зале суда» («scolding in court») в 1584 году, но зато более десяти женщин отдали под суд как «брюзг» («common scolds») или за конкретные эпизоды брани. Если посмотреть на более широкую подборку судебных дел, дисбаланс между полами будет еще более очевиден. Вполне возможно, что Роберта Спрейса и Джорджа Гилла обвинили в «брани» только потому, что они не сумели сдержаться в серьезной обстановке зала суда.
Впрочем, слово «scold» имело и более мягкое значение, за которое редко преследовали в судебном порядке: «брюзгой» называли женщину, которая нарушала гармоничную семейную жизнь, покушаясь на естественную власть мужа своими постоянными придирками. Эту тему часто поднимали в популярных балладах – в основном ради комического эффекта. Одна из них, опубликованная в 1615 году, начиналась так:
В другой балладе это явление описывалось как эндемичное: «But scolding is an exercise that married men doe know» («Брюзжание – занятие, с которым знаком любой женатый человек»).
Вариаций на тему довольно много. Это, конечно, не так стыдно, как быть рогоносцем, но если вы позволяли жене безнаказанно так себя вести, то расписывались в своей мужской слабости. Мужчина, терпящий придирки жены, был смехотворной фигурой и объектом для шуток. Обвиняя мужчину в том, что он «заклеван» («hen pecked»), и называя его жену «брюзгой», вы получали идеальное оскорбление: достаточно болезненное, но при этом юридически никак не наказуемое, потому что оно просто недостаточно сурово и не содержит даже намеков на половую распущенность. Расстраивало, впрочем, оно все равно довольно сильно.
Впрочем, брань и брюзжание не ограничивались только домашними условиями. Женщина, которая бранила мужа, вполне могла пробовать похожие словесные экзерсисы и на соседях. Главная героиня нашей первой баллады, например, устроила невероятный публичный шум из-за тривиальнейшего спора.
Это, конечно, до смешного преувеличенная ситуация. Никто на самом деле не станет два дня кричать из-за кражи тряпки, сушившейся на изгороди. Но если отбросить комические преувеличения, то периодических вспышек гнева вне дома было вполне достаточно, чтобы женщину наградили титулом «брюзги».
Большинство судебных обвинений в брани и брюзжании заканчивались штрафами – обычно довольно небольшими, в пределах одного-двух шиллингов, но за рецидив можно было попасть и на позорный стул («ducking/cucking stool») или, в Шотландии и на севере Англии, в маску позора («scold’s bridle»). Некоторые поселения были куда более склонны к применению такого наказания, чем другие. В приходе Хенли-в-Ардене, где росла мать Шекспира, например, был вполне работающий позорный стул, который несколько раз применялся в 1620–30-х годах. Но такой стул держали не во всех приходах. Несколько случаев, когда женщину приговаривали к погружению в воду, превратились в фарс: либо приходилось спешно собирать самодельное приспособление, либо выяснялось, что позорный стул, простоявший без дела лет тридцать-сорок, насквозь прогнил и непригоден к использованию. Из-за странности наказания оно приобрело немалую популярность в общественном сознании – несмотря даже на то, что на самом деле его использовали очень редко. Впрочем, несдержанным на язык женщинам все равно лучше было избегать, например, Хенли-в-Ардене, Гиллингема в графстве Дорсет или города Ноттингема.
Подытоживая, можно сказать, что для того, чтобы публичное оскорбление стало по-настоящему эффективным, вы должны хорошо знать привычки и местную репутацию своей жертвы (и конечно же ее пол). Самое сильное оскорбление – такое, которое выглядит достаточно правдоподобным, чтобы к нему отнеслись серьезно и чтобы от него было достаточно больно. Лучшей стратегией будет нанести два-три максимально болезненных словесных укола – иначе вполне можно получить ответное обвинение в «брюзжании». Лучше всего браниться на самых бедных, которые уж точно не потащат вас в суд из-за отсутствия средств. В этом случае не нужно тратить часы, придумывая что-нибудь многоэтажное, цветастое и остроумное. Достаточно простой формулы: одно главное слово, например «jade» или «wastrel», дополненное несколькими прилагательными. Одна длинная ругательная фраза работала лучше всего: ее не только легко запомнить и приятно выкрикивать вслух – она еще и предельно понятна для окружающих слушателей.
Вам, наверное, будет приятно узнать, что в популярной культуре (если удалиться от формальных изречений проповедников и философов) иногда проскальзывает уважение к любителям красиво выругаться – даже к женщинам. В 1630 году издали «Приятную новую балладу о том, как дьявола, несмотря на всю хитрость, обманула брюзга»; в ней рассказывается о муже, который решил отдать свою острую на язык женушку дьяволу, но та оказалась крепким орешком:
И жена вернулась из ада, торжествующая и неудержимая, чтобы и дальше досаждать мужу.
Региональные акценты неизменно вызывали у лондонцев здоровый смех – и драматург Ричард Бром активно использовал это в своих пьесах, записывая диалоги фонетически: благодаря этому шутки оставались смешными и в печатной версии, а не только на сцене. «All that e’er he had o’me, was but a kiss. But I mun tell yee; I wished it a thoosande, thoosande till him» («Все, шо он с миня получил – пацылуй. Но вот шо я те скажу: я-то хотела с ниво их цельную тыщу»), – говорит главная героиня пьесы «Девушка с Севера», а потом добавляет: «And what did he then do, trow you, but tuke ne thus by th’haund, and thus he kust me» («И шо ж он тады сделал? Не павериш, взял миня за руку и пацылавал»). О, как смешно! Для комического эффекта подходил любой региональный акцент – главное, чтобы он звучал странно для жителей города. Даже речь Финсберийской сотни в Миддлсексе, которая граничила с лондонским Сити на севере и востоке и включала в себя такие районы, как Айлингтон и Клеркенвелл, пародировалась Беном Джонсоном в «Сказке о бочке».
Лондон изобиловал самыми разными региональными акцентами – люди постоянно приезжали в столицу и уезжали из нее
Чаще всего, впрочем, от насмешек страдали жители Уэст-Кантри:
Так звучит стишок, написанный Вильямом Стаудом для собственного развлечения; в нем Стауд смеется одновременно над акцентом и над изумлением простака-деревенщины, впервые попавшего в портовый город Плимут. (Если читать стихотворение вслух, оно более-менее понятно, но если вам все равно трудно, вот перевод: «Так-так, сосед Тан, угадай, где я побывал? Я побывал в Плимуте, ты никогда ничего подобного не видел. Такие улицы, такие люди, такое огромное море, такие пушки, из которых всякие штуки падают. Для твоей души, как и для моей, будет благом увидеть такую ужасную суету».)
Авторы популярных дешевых баллад, подобно джентльменам и драматургам, тоже не гнушались подобного юмора. Лучшие из них довольно точно передавали настоящие акценты, другие же просто делали стилизации под безликий «местный суржик», но даже их вполне хватало, чтобы вызвать насмешливую ухмылку у клиентов-горожан. В ту эпоху уже полностью оформился предрассудок, что деревенские жители намного глупее, чем развязные горожане, и язык был идеальным выражением этого кажущегося превосходства. С точки зрения лондонцев, региональный акцент был признаком глупости. Вполне возможно, что у жителей Девона были не менее снисходительные шутки о речи лондонцев, но если они и существовали, их никто не записывал и не развозил по ярмаркам, как бродячие торговцы развозили лондонские баллады. Более грамотным и мобильным жителям провинции вскоре довольно ясно дали понять, что их речь «хуже».
Использование «неправильного» регионального акцента немало раздражало – не только потому, что над вами могли посмеяться, но и просто потому, что вас на самом деле было трудно понять. Английский язык «so dyuerse in yt selfe» («токой рознаабразной сампасибе»), что «some contre can skante be vnderstondid in some other contre» («адно графцво идва панемаюд в другом графцве»), – жаловался один писатель в 1530 году. Люди, путешествовавшие по стране, часто жаловались на вязкие акценты и использование совершенно непонятных слов. Историк Адам Фокс в своей книге об устной культуре рассказывает, что в разных регионах страны различались не только слова, но и их произношение и акценты. Простое лондонское слово «I», например, в Девоне звучало «Ich», в Глостершире – «Each», а в Йоркшире – «Ay». Ричард Верстеган в 1605 году писал, что там, где лондонец скажет: «I would eat more cheese if I had it» («Я бы ел больше сыра, если бы он у меня был»), житель севера страны (какого именно графства – Верстеган не уточнил) скажет: «Ay sud eat mare cheese gin ay hadet», а такой же собирательный житель запада Англии: «Chud eat more cheese an chad it».
Джон Смит из Глостершира оставил нам весьма обширные записи об одном маленьком, но гордом регионе: он вполне осознанно и даже с гордостью записал местный язык и произношения в Барклийской сотне в 1639 году. Его труд помогает хорошо понять, насколько на самом деле непонятными бывали некоторые местные акценты. Он рассказал, что местный житель на вопрос, где он родился, ответит: «Where shu’d y bee y bore, but at Berkeley hurns, and there, begis, each was y bore» («Хде ж ищо мине родицо, как не в Барклийской сотне, – ну, вот там я и родился»). Или, если короче: «Each was geboren at Berkerley hurns» («Я родился в Барклийской сотне»). Наш автор особенно подчеркивал использование слова «y», которое служило в предложениях связкой, обеспечивавшей правильный для местных ритм речи.
Джон Смит был образованным человеком и с гордостью отмечал, что некоторые слова, которые нашел у Чосера и других старинных писателей, до сих пор используются местными жителями, хотя из современной лондонской речи они уже исчезли. Меня лично удивило добавление «ge» в начале формы прошедшего времени и «en» в конце, благодаря которым получилось «geboren» – это сильно напоминает немецкую грамматику; Джон Смит увидел бы в этом наследие древнего саксонского наречия. Также он отмечает частое чередование «v» и «f», например, «fenison» вместо «venison» («оленина») или «vethers» вместо «feathers» («перья»), а также похожую склонность к чередованию «c» и «g» по сравнению с лондонским акцентом. Диграф «th» в середине слова часто произносился похоже на «d» – например, «moder and fader» («мать и отец») вместо «mother and father». Затем Смит перечисляет сотни местных слов и особенностей словоупотребления, например, «thick and thuck» вместо «this and that» («то да се»). В общем, попробуйте на основании всего вышеописанного перевести следующую простую фразу: «Each ha’nnot wel y din’d, ga’as zo’m of thuck bread». Получилось? Даже после стольких подсказок?
Путешествовать по стране было довольно трудно – буквально в каждом следующем поселении могли говорить уже совершенно по-другому. Но, с другой стороны, если вы хотите вести себя плохо, просто подумайте, как можно обратить непонимание себе на пользу. Подобную речь можно использовать, чтобы вас не поняли посторонние, чтобы задурить голову незнакомцам и чтобы отомстить высокомерным лондонцам, которые считают себя лучше всех (собственно, лондонцы до сих пор высокомерны – спросите любого жителя Северной Англии).
Существовало даже наречие, специально разработанное для того, чтобы запутать непосвященных: язык воров и жуликов. То был не акцент, а набор сленговых словечек и специализированных терминов, которые помогали преступникам маскировать свои действия. Письменные источники говорят, что на этом языке говорили по всей Южной Англии, от Девона до Суффолка, но особенно – в Лондоне. «Nyp a bong» означало «подрезать кошель» (кошельки обычно вешали на пояс, так что для того, чтобы их украсть, нужно было для начала обрезать веревочки), а «fylche some dudes» – «украсть одежду». Вторая фраза, кстати, до сих пор используется, правда, по частям: в Эссексе и среди давних жителей лондонского Ист-Энда «filch» до сих пор означает «украсть», а «duds» – «одежду».
Некоторые слова обозначали определенные суммы денег, другие – вероятные места встречи. Согласно опубликованному в 1552 году памфлету о жульничестве в азартных играх, существовали и специальные термины, описывающие шулерские инструменты, в том числе четырнадцать видов жульнических игральных костей с названиями вроде «light graviers», «brystelles» и «cater trees». Если уж у инструментов были свои названия, то преступным «ремеслам», как говорится, сам Бог велел их иметь: среди них были, например, «priggers of prancers» («гарцующие» или, если проще, конокрады) и «Abraham men» («Авраамовы люди»), которые просили милостыню на улицах, притворяясь сумасшедшими; игроки с жульническими костями назывались «coney catchers» («рыболовы»). Если вы хотели проникнуть в тайный мир воров и игроков, вы должны были знать «cant» (жаргон, «феню»). «Феня» действительно несла в себе определенное очарование. Драматурги, в частности, с удовольствием заимствовали слова из воровского жаргона; еще у Шекспира мы видим персонажей вроде Автолика из «Зимней сказки» и Симпкокса из «Генриха VI», которые говорят на жаргоне и проворачивают такие же аферы, о которых рассказывали в различных предупредительных памфлетах для граждан. Сами эти памфлеты продавались очень хорошо и выдерживали по несколько переизданий; в частности, они помогали драматургам Роберту Грину и Томасу Деккеру свести концы с концами в моменты финансовых трудностей. Естественно, распространение информации среди широких слоев населения сказалось на практических преимуществах тайного воровского языка – особенно учитывая, что некоторые люди, публиковавшие подобную информацию, были мировыми судьями, которые таким способом якобы пытались помочь своим коллегам-юристам в борьбе с криминальным элементом. Впрочем, деревенских простофиль, которые жаргона еще не знали, всегда было в достатке.
Как ни удивительно, все приведенные выше жаргонизмы и регионализмы кажутся более-менее понятными. В региональных акцентах Британии до сих пор сохранились следы этих речевых паттернов, хотя, конечно, со временем они подверглись значительной эрозии со стороны лондонской «нормы». Что еще удивительнее, подобные тона, структуры и особенности употребления слов сохранились и в нескольких районах США, где региональные речевые паттерны путешествовали вместе с разными группами колонистов, и они до сих пор остаются различимыми для современного уха. Особенно забавным побочным эффектом этого стало употребление слова «like» («типа») в качестве своеобразного знака пунктуации. В Великобритании сейчас употребление «like» как связки особенно модно; наступила эта мода лет пятнадцать назад, когда казалось, что буквально все, кому меньше двадцати пяти лет, вставляют это «типа» с небольшой нарастающей интонацией в абсолютно каждое произносимое предложение. Большинству британцев это показалось чистым американизмом, занесенным в страну вместе с популярными сериалами, но на самом деле это всего лишь репатриация древнего девонского обычая, который покинул наши берега столетиями ранее вместе со все новыми и новыми группами отплывавших из Плимута «отцов-основателей». Эта привычка почти (но не полностью) отмерла на исторической родине, так что оказалась совершенно незнакомой остальным англичанам, когда неожиданно вернулась домой.
Письменный английский язык был более однороден. Когда Вильям Кэкстон в 1475 году открыл в Лондоне первый печатный двор и собирался печатать самую первую книгу на английском языке, он с подручными расставлял буквы так, как считал наиболее правильным. Общепризнанных норм орфографии или каких-либо других формальных правил тогда просто не существовало; печатники просто пытались сделать слова максимально разборчивыми, ориентируясь в основном на латынь и фонетически излагая свою речь в письменном виде. Естественно, они писали с «лондонским» акцентом английского языка, потому что именно в Лондоне жили и сами печатники, и подавляющее большинство их клиентов. Таким образом, печатные книги разнесли лондонские слова и лондонское произношение по всей стране, так что те, кто много читал, усваивали строго определенную форму английского языка.
Политическая власть в ту эпоху тоже обрела лондонский акцент и словарный запас. После того как на трон взошла династия Тюдоров, правительство окончательно оказалось сосредоточено в столице. Елизавета I стала последней из монархов, кто регулярно пускался в «путешествия» и перевозил с места на место весь свой двор, но даже она уже ездила реже и на меньшие расстояния, чем ее предшественники. Аристократы по-прежнему разделяли свое время между двором и собственными усадьбами, но в столице проводили все больше и больше времени. Лондонский акцент стал синонимом придворной речи. В обучающих трактатах мы видим, как эта форма английского языка превращается в модель, которую должен усвоить каждый, кто имеет претензии на высокое общественное положение. Начиналась длинная история акцента как важного классового признака.
В книге о манерах для детей, которую сэр Хью Роудс издал в 1577 году, он уже в предисловии поспешил объяснить:
Несмотря на аристократический титул, он явно стыдился своего западноанглийского акцента, понимая, что многие будут из-за этого над ним смеяться. Заметный региональный акцент в элитной компании уже тогда вызывал недоуменные взгляды, а уж в начале XVII века они стали вообще убийственными. Кроме того, обладатели «правильных» акцентов и безупречной родословной получали прекрасную возможность смеяться над «деревенщинами», и, как мы уже видели, многие из них с удовольствием этой возможностью пользовались.
Впрочем, «правильный» акцент быстро перестал быть синонимом «акцента, с которым говорят в Лондоне». В книге «Поведение молодежи», впервые изданной в 1646 году, юношам советуют говорить по-английски «так, как говорят достойные жители Города, а не разная чернь[, там живущая]». Здесь речь идет об аристократичном акценте, который, возможно, начал свою жизнь как подражание лондонскому акценту, но к тому времени уже отличался от речи простых горожан. Согласно различным советам для джентльменов и их сыновей, элитная речь была не «вульгарной» и не «мужицкой», не «грубой» и не «плоской»; все эти эпитеты довольно трудно понять, и они уж точно ничем не помогут человеку, который ни разу в жизни не слышал голоса аристократа. Единственное, с чем реально могли помочь все эти книги, – темп речи. Руководства по вежливой речи в течение нескольких веков советовали читателям не говорить «поспешно». Слишком быстрая речь («gabbling») говорила о низком происхождении; некоторые писатели даже называли ее «звериной».
«Плоскость», против которой предупреждали авторы этих руководств, судя по всему, была связана с произношением гласных звуков. Если вы посмотрите на то, как писали лондонские ктиторы – самый низкий ранг чиновников, которым необходимо было вести записи, – то заметите значительные и стабильные различия между их написанием слов и тем, как писала более образованная и богатая элита, а также печатными источниками. В официальной литературе писали «coffen» или «coffin» («гроб») и «bond» («залог»), а в местных записях эти слова обычно звучали как «caffen» и «band»: краткая «o» сменялась краткой «a». Подобной замене подвергались и другие буквы: ктиторы писали «Jenuarie» («январь») и «Perresh» («приход») вместо «January» и «Parish», «rile» вместо «rail» («брань») и «shutt» вместо «shout» («кричать»).
Генри Мейкин был лондонцем из лондонцев, богатым членом Компании портных, но в своем дневнике он частенько убирал букву «h» из одних слов и добавлял ее к другим, так что «holes» («отверстия») превращалось в «olles», а «oaths» («клятвы») – в «hoythes». Кроме того, в начале слова он вместо «th» писал «f», а в середине – «d», так что «other» («другой») превращалось в «odur». Такие сдвиги покажутся очень знакомыми любому современному человеку, который слышал, как разговаривают лондонские кокни. Этот пример я привожу не к тому, чтобы сказать, что акценты со временем вообще не меняются, а скорее к тому, что между акцентами разных эпох можно проследить определенную связь.
В это время высшие классы фыркали: «Ремесленник, или извозчик, или иной низкорожденный, будь он даже рожден и воспитан в лучшем городе этой страны… портит хорошую речь странным акцентом или плохо сформированными звуками и неверной орфографией», – писал Джордж Паттенхем в 1570 году. Низший класс выставляли людьми, которые не умели ни нормально говорить, ни нормально писать: они записывали слова фонетически, не обращая внимания на общепринятые в высших классах буквосочетания. Но, поскольку формальных правил орфографии еще не существовало (даже Шекспир записывал свое имя по крайней мере пятью разными способами!), высший класс на самом деле тоже писал слова фонетически – но на основе фонетического произношения, принятого в аристократических кругах, а также словоформ, известных из печатных изданий. Не такая уж и большая разница, несмотря на риторику.
Если вы хотели привести какого-нибудь аристократа в ужас, то в вашем распоряжении была еще парочка словесных бестактностей, связанная скорее даже не с акцентом, а с так называемой гигиеной речи. Заикание и бормотание весьма не приветствовались. Сэр Хью Роудс в предисловии к своей книге манер, предназначенном для родителей, потребовал от них, чтобы за заикание детей строго ругали. Другие писатели были чуть более снисходительны: они советовали страдающим от заикания больше молчать и говорить лишь в случае крайней необходимости, если с проблемой не удается справиться. Но вот бормотанию прощения нет ни в одной книге. Эразм первым сформулировал правило, согласно которому мальчик знатного происхождения должен, «заговорив, не торопить свои речи, не заикаться, не бормотать сквозь зубы, но приучить себя произносить каждое слово разборчиво, четко и от начала до конца». Та же самая, слово в слово, фраза повторялась практически в каждой книге о манерах, которую издавали в Англии в следующие 150 лет. Бормотание однозначно ассоциировалось с представителями низшего класса; джентльмен же должен был говорить ясно, четко, гладко и с постоянной скоростью, в идеале – с акцентом, позаимствованным у лондонцев и из печатных книг; его голос должен быть «сладким», спокойным, не слишком громким, но и не настолько тихим, чтобы его трудно было расслышать. То должен был быть голос власти, голос, который излагает законы и ждет повиновения.
Но вот если вы простой лодочник, который перевозит людей через Темзу, – можно сказать, водный таксист – и обратились к клиенту таким вот голосом высшего класса… о боже, о боже, о боже! Поведение, подобающее вашему месту в жизни, было необходимо для общественного одобрения. Излишняя аристократичность – так же плохо, если не еще хуже, чем аристократичность недостаточная. Священник и поэт Клемент Эллис описывал архетипического «щеголя» («gallant» – этот термин носил весьма неодобрительный характер и указывал на человека, который притворялся, что занимает более высокое положение, чем на самом деле), говорившего совершенно неподобающим голосом: «с напускным обезьянничеством» он «пересыпал свои напускные разглагольствования множеством неуместных словесных экскурсов». Элитная речь предназначалась для элиты; люди скромного происхождения должны говорить проще.
Акцент, конечно же, был не единственным способом разгневать слушателей. Даже самые вежливые или аристократичные фразы можно было растягивать, модифицировать, портить или как-то иначе обыгрывать. Учитывая многочисленные устоявшиеся мнения о том, как должна звучать речь, способов нарушить эти правила тоже набралось довольно много.
Если вам хочется погрузиться в мир «напускного обезьянничества», начните, например, вворачивать к месту и не к месту иностранные фразы. Идеально подойдут бесчисленные латинские эпиграммы, от
Латынь – это уже хорошо, но если вы добавите к этому и другие языки, будет еще лучше. Если вы скажете что-нибудь по-древнегречески – отлично: это довольно-таки недвусмысленный намек на хорошее образование; пара фраз на французском или итальянском звучат раздражающе культурно и намекают на дипломатические связи; наконец, несколько разрозненных голландских слов дадут понять, что вы еще и торговец неплохой. Если вы будете изъясняться на таком практически бессмысленном смешении языков, ваши слушатели ничего не поймут и разозлятся. Половина подумает, что вы тыкаете их носом в их собственную необразованность, а другая половина придет в ужас от вашего невежества («он же сам не понимает, что несет!»). Ну и в целом ваше хвастовство вызовет легкое отвращение у всех присутствующих.
Другая часть «напускного обезьянничества» – избыточное использование титулов и затянутой, подобострастной лести. Чем дальше мы уходим от ранних Тюдоров к Стюартам, тем более сложными и официальными становятся вежливые обращения. Использование новых формул – еще один способ обозначения классовых различий. Чтобы успевать за этими переменами и показывать, что вы культурный, образованный и не отставший от жизни представитель элитного сословия, требовалось немало усилий. Книги о манерах отображали и эту эволюцию, и эту нервозность; со временем главный акцент в них сместился с тонкостей обеденных ритуалов к дискуссиям о вежливых разговорах и написании писем.
Первые инструкции по обращению к людям были довольно простыми: они излагали пару простых принципов, применимых во всех случаях, и дополняли эти принципы небольшим списком респектабельных и довольно-таки универсальных фраз. В 1520-х годах Эразм рекомендовал детям обращаться к любому школяру и учителю «honoured master» («почтенный мастер»), к любому священнику – «reverend father» («преподобный отец»); любого мужчину, титула которого вы не знаете, можно называть «сэр», а любую женщину – «дама». Если вы знаете титул, то вежливым будет упоминать его один-два раза в каждом разговоре, а не только при первой встрече. В идеале титул использовался в качестве вежливого знака препинания, примерно в таком контексте: «А потом я сказал ему, ваша милость, что кот залез на дерево…»
Льстец: цветастые фразы и сложные уважительные формулы легко перерастали в пустую лесть
Хорошие манеры требовали избегать всего, что могло оскорбить или вызвать неудобство у окружающих. Не перебивайте других, не требуйте внимания, не будьте грубыми, никого не оскорбляйте, не хвастайтесь, не задавайте слишком много вопросов, вместо этого будьте чуть скромнее. Главное – вести себя респектабельно, а не следовать какой-то конкретной формуле. По сути, джентльменский разговор должен быть кратким и конкретным. Такая простота, впрочем, долго не продержалась под натиском новых идей из континентальной Европы, в частности, из «Галатео, или О нравах» (
К 1586 году вежливые разговоры в английских текстах включали в себя множество совершенно пустых самоуничижительно-вежливых фраз, лишь затягивавших диалог. «Я очень рад, что мой скромный ум принес хороший результат… ибо я признаю, что вы намного умнее и рассудительнее меня. Не желаете ли вы, чтобы я оказал вам какую-либо еще услугу? – спрашивал один из персонажей «Английского придворного и джентльмена-провинциала». – Вы никогда не оставите своего церемониймейстера Валентина; я знаю, что вы мудрее и способнее меня, но ваша естественная вежливость и скромность помогают вам добиться больше уважения, чем положено мне. Благодарю вас за это».
Посвящения достославным покровителям, которые писатели той эпохи размещали в самом начале своих произведений, составляются по тому же алгоритму. Эти посвящения нужны были для того, чтобы добиться благосклонности важных персон, и сделать рассуждения автора более привлекательными и основательными в глазах читателей. То были настоящие образцы вежливой и куртуазной речи – по крайней мере они изо всех сил стремились таковыми быть. В начале XVI века они обычно состояли из пары сотен слов, но со временем становились все длиннее и мудренее, иногда растягиваясь на десятки страниц. Современному читателю они покажутся очень утомительными – пространные тексты, в которых не говорится практически ничего. В качестве примера приведу вам образец письма, которое в 1656 году рекомендовали писать потенциальному учителю-наставнику для сына джентльмена (с формальной точки зрения этот человек, скорее всего, занимал более низкое положение в обществе):
Вы уже утратили всякое желание жить? А это всего лишь первое предложение письма, которое длится около трех страниц и написано в примерно таких же выражениях. Мало того, для того периода подобное письмо не считалось слишком церемонным; собственно, в этой же самой книге советуют
Полной противоположностью раболепному джентльмену служил человек, который слишком злоупотреблял «thee» и «thou». Подобно русским «ты» и «вы», в английском языке когда-то существовали две формы слова «you»: одна для официальной, вежливой обстановки и при обращении к кому-то более высокого положения, а другая – для личного и интимного общения или обращения к кому-то более низкого положения. «You» и «yours» были эквивалентом вежливого «вы», а вот «thee», «thou», «thy» и «thine» предназначались для более неформального общения («тебя», «ты», «твой»). Если вернуться к оскорблениям, звучавшим на улицах, то вы сразу заметите практически полное отсутствие «you» и «yours». Звук «th» сам по себе был частью оскорбления, указывая на то, что человек, к которому вы обращались, ниже вас по положению. В вежливых разговорах приходилось выражаться осторожнее и официальнее – это как раз вписывалось в тему сложных подобострастных представлений и использования титулов к месту и не к месту. Со временем это «давление вежливости» вытеснило «thou» и «thee» из языка полностью; за это время они успели превратиться в довольно-таки уничижительные обращения.
Когда религиозная группа, позже получившая название квакеров, решила, что пред лицом Бога все равны (в то время это считалось радикальной и подрывной идеей, потому что под этим подразумевалось, во-первых, что к джентльменам нужно обращаться точно так же, как и ко всем остальным, и, во-вторых, что никто не является особым проводником слова божьего, и, соответственно, никаких попов и вообще института священнослужителей существовать не должно), они решили обращаться ко всем только «thee» и «thou». Это хорошо соответствовало их философии религиозного братства, но вызывало невероятную враждебность со стороны буквально всех остальных. Квакеры не просто вели себя иначе на религиозных службах и по воскресеньям располагались отдельно от всех: они вели себя грубо и неуважительно по отношению ко
Чтобы добиться идеальной джентльменской речи, писал Ричард Бретвейт в 1630 году, нужно постоянно знакомиться с лучшими ее образцами. Он составил список рекомендуемых авторов и их произведений, олицетворявшими собою хороший английский язык, в который входили в том числе «Жизнь Ричарда III» сэра Томаса Мора и «Аркадия» сэра Филипа Сиднея. Большинство писателей опирались на латинскую грамматику и стилистику. Практические и современные речевые модели нужно было искать в проповедях знаменитых священников, речах, произносимых в парламенте, и на судебных заседаниях в Звездной палате. Эти модели опять-таки имели прочные классические корни. Проще говоря, чем больше ваши речи похожи на перевод с латыни, тем лучше.
Плохие примеры для подражания тоже были вполне доступны; один из таких примеров – Уильям Шекспир. Да, он не из самых худших возможных примеров, но заимствовать слова из театральных постановок было совсем не комильфо. «Гамлета» цитировали мясники, а не джентльмены. Театр предлагал дешевые и доступные развлечения, и каким бы умным и прекрасным ни был театральный язык, он все равно был запятнан популярностью. Да и вообще, кто такой этот выскочка из провинциального Стратфорда? Толком не образованный сын ремесленника, который выдавал свое происхождение, вставляя в произведения словечки из уорикширского диалекта! Нет, за хорошей английской стилистикой точно обращаться надо не к нему.
Невоспитанный щеголь Клемента Эллиса, о котором тот писал в 1660 году, вдохновлялся «Дон Кихотом или какими-нибудь другими модными романами», использовал множество «недавно выдуманных» слов – вот и еще одна черная метка Шекспиру, ибо тот был самым неутомимым изобретателем новых слов, – и интересовался любой «похабной дрянью», которая появлялась в продаже. Если вы знали наизусть, допустим, шекспировского «Короля Лира», это означало, что вы провели не один вечер в театре, праздно наслаждаясь жизнью в компании простолюдинов по соседству с борделями и кровавыми представлениями по травле медведей.
Еще один способ испортить речь – постоянно произносить имя божие. «Клянусь кровью божией, что это хорошее пиво» – примерно такие фразы казались безвкусными и джентльменам, и особенно набожным. Вот мы снова и вернулись к Фальстафу с его выкриками «’s blood» («by God’s blood» – «клянусь кровью божией»), «zounds» («by God’s wounds» – «клянусь ранами божьими») и «God-a-mercy» («God have mercy upon my soul» – «Господи, помилуй мою душу»). Когда комментаторы того периода жалуются на сквернословие, они имеют в виду именно это. Для наших современных ушей слово «сквернословие» означает пересыпание речи грубыми словами, в основном обозначающими что-то связанное с сексом. Ругательства вроде «какашки у тебя в зубах», с которой мы начали главу, – самые близкие эквиваленты нашему современному «иди на хрен», а недостатка в нецензурных и оскорбительных словах сексуального характера, как мы уже убедились, не было. Но в эпоху Возрождения под словом «swearing» (сейчас – «ругаться, сквернословить») понималось выражение «swear by…» («клясться кем-то или чем-то, божиться»). Еще это называлось «поминанием имени божьего всуе». Ругательства есть ругательства, но вот божба – это совершенно отдельное злодеяние, для которого не нужны даже грубые слова как таковые. Некоторые виды божбы дожили и до нашего времени – например, знакомые всем «oh, for God’s sake» и «oh my God»[4]. «By all that is holy» («Ради всего святого») сейчас слышно гораздо реже, хотя полностью из употребления фраза не вышла, а любому ирландцу или потомку ирландцев знакомо междометие «b’Jesus». «O, for the love of God» хорошо выражает раздражение, а «bloody hell» – изумление. Сейчас эти фразы настолько прочно вошли в светский обиход, что многие из нас, пользуясь ими, даже не задумываются об их религиозном происхождении.
Упоминая бога или адские проклятия, вы определенно могли расстроить немало народу
Громкую и нахальную божбу многие порицали, но при этом она оставалась весьма популярной среди мужчин – и, судя по всему, была практически чисто мужской привычкой. Многие популярные проповедники, чьи речи издавались в печатном виде, пространно рассуждали о греховности этой привычки и широком ее распространении среди юношей. Они порицали развязных, воинственных персон, которых божба делала лишь смелее. Кроме того, в нескольких источниках начала XVII века сообщается и о нескольких невоспитанных женщинах, подражавших мужскому поведению. Собственно, божба была одним из отличительных признаков этой маленькой группки «модных шалуний» – вместе со смелыми прическами и курением трубок. Религиозным людям очень не нравились любые клятвы, призывавшие к божественному одобрению, потому что они считали, что использование священного имени Бога в таком контексте – неуважение, а то и богохульство. Многие из тех, кто позволял себе божбу, в первую очередь делали это, конечно, для того, чтобы увидеть шокированно-возмущенные лица – а шок и возмущение делали эти слова лишь еще более смелыми и интересными.
Еще один словесный проступок – проклятие. «И никогда больше с этого времени женщина не могла вырастить горох на своей земле, и никакие злаки больше там не росли». С того самого момента земля стала бесплодной; на ней не росло ничего, ибо ее прокляли. Не отравили, не засыпали солью, а прокляли словесно. Подобные истории могут показаться нам сказками, но в те времена к ним относились со всей возможной серьезностью. Маргариту Гаркетт застали за сбором гороха на огороде соседки и потребовали отдать все собранное. Она запротестовала, ссылаясь на «право подбирать» (традиционное разрешение подбирать, что упало на землю во время сбора урожая). Соседка посчитала, что Маргарита набрала гороха не только с земли, и сказала, что та может забрать все, что лежит в ее фартуке, а вот корзину должна оставить. Униженная Маргарита, не сдержавшись, «швырнула горох на землю и сказала: “Если ты устраиваешь такой шум из-за нескольких горошин, забери их все. На следующий год у меня будет много своего гороха, а у тебя – мало”. Она прокляла землю, потопталась по ней и пошла своей дорогой». Через несколько лет, когда отношения в деревне сильно ухудшились и все начали друг друга подозревать, ей припомнили эти слова. В 1585 году Маргариту Гаркетт отдали под суд, о котором сообщалось в памфлете под названием «Несколько случаев колдовства», и повесили как ведьму. Проклятия не всегда приводили к судам за колдовство – в источниках описывается много случаев проклятий, никак не связанных с такими судами, – но исключать такого опасного толкования этих слов тоже было нельзя.
Один из самых известных в то время авторов, писавших о колдовстве, Вильям Перкинс, чьи «Рассуждения о проклятом искусстве колдовства» были опубликованы в 1608 году, описал популярное мнение, что «ведьмы склонны практиковать свое преступное искусство путем проклятий и заговоров». Проклятиями кидались многие, но «если за проклятием следовала смерть или иное несчастье», то, по его мнению, это служило неопровержимым доказательством колдовства. В немалой части протоколов судов о колдовстве, дошедших до нас, упоминаются и проклятия.
Памфлет «Расследование отвратительных склонностей», написанный Эдвардом Уайтом в 1579 году, описывает четыре судебных дела в Эссексе, посвященных проклятиям. Елизавета Франсис из Хетфилда «прокляла жену Пула и навлекла на нее несчастья» после того, как госпожа Пул отказалась дать ей немного дрожжей. Эллейн Смит из Малдона, как говорится в памфлете, поругалась с приемным отцом и «в великой ярости сказала ему, что уж лучше бы он с нею никогда не ссорился, и так и вышло». Как говорили, после этого все, что он пытался съесть, тут же выходило обратно, и в конце концов он умер от голода. Долгий список жалоб на матушку Стаунтон включал в себя обвинение в том, что она ушла, «бормоча что-то про себя», после того как ей не дали дрожжей, и в доме тут же заболел ребенок. Четвертый иск был подан против Алес Ноукс из Ламберда, которая хотела отомстить за украденные перчатки своей дочери, а также прокляла женщину, с которой, как она считала, ей изменял муж: «У тебя грудной ребенок, но это ненадолго». Ребенок умер. Трех из этих четырех женщин казнили как ведьм; лишь матушке Стаунтон удалось избежать высшей меры, потому что ее действия якобы не привели ни к чьей смерти. Подобные судебные дела показывают, насколько люди на самом деле верили в силу проклятий. Словами можно было убить, искалечить или нанести другой разнообразный ущерб.
Несмотря на огромный риск, люди все равно бросались проклятиями – обычно потому, что верили, что они сработают. Если вы хотите правильно кого-то проклясть, делайте это в лицо или устраивайте целое публичное действо, чтобы слова в точности дошли до жертвы. Чем более оправданна ваша обида, тем, как считалось, сильнее будет проклятие, так что обязательно изложите причины вашего гнева в ясных и кратких выражениях. Еще одна неплохая идея – начиная проклятие, упасть на колени и воздеть руки к небу, словно призывая небесную власть.
Существует несколько общепринятых формул, к которым вы можете прибегнуть. Молитва Богу о возмездии – отличный выбор, к тому же совпадающий с полуофициальной богословской мыслью. В 1598 году Джон Смит из Херефордшира отправился на церковный двор в Ярполе, практически самое публичное место всего прихода, встал на колени и начал громко называть имя своего врага и «молить Бога, чтобы страшное возмездие и страшные болезни постигли его и весь его скот». Елена Хайли предпочла высказать все в лицо, а не устраивать публичный спектакль, но формулу использовала практически ту же. Она встала на колени перед Джоном Вудом и сказала: «Возмездие Божие да постигнет тебя, Вуд». Домашние животные Вуда ее не очень интересовали, но она прокляла «всех твоих детей, и я буду возносить эту молитву о тебе, пока живу». На обоих были поданы официальные жалобы, но до обвинений в колдовстве дело не дошло. Многие считали, что если дело правое, то проклятиями можно пользоваться свободно, и провидение Божие покарает тех, кто согрешил – особенно если они согрешили против слабых и беспомощных. Подобное отношение выражалось даже в опубликованных проповедях. Вильям Вейтли в «Заступнике бедняка» (1637) заявил, что тех, кто не помогает бедным, «Бог накажет… исполнив проклятия, насланные на них». В большинстве случаев такие «молитвенные» проклятия сходили вам с рук. Марджери Блак, например, «молилась Богу, чтобы зло постигло ее [соседку]», но в колдовстве Марджери не обвинили – равно как и Екатерину Мейсон, которая «молилась Богу», чтобы Роберт Дэвис потерял свой «дом, детей и все свое имущество» в огне.
Проклятия, призывавшие Божью кару, были лишь одной из существовавших форм; другой, куда более пугающей конструкцией были проклятия, взывавшие к дьяволу. Божьего наказания должны были бояться те, кто его заслуживал и страдал от чувства вины, а вот дьявола не сдерживало ничего, и разборчивостью он не отличался. Даже самые мелкие пожелания зла могли нанести немало вреда, если вы обращались за помощью к Сатане. Подобные проклятия давали силу бессильным.
Какие именно неприятности призвать на головы своих врагов, конечно, решать вам, но многие люди проводили четкую грань между материальными потерями, увечьями и смертью. Проклясть чью-то корову – это, конечно, серьезный ущерб, но далеко не настолько серьезный, как вызвать словами болезнь ребенка. Ну а словесное убийство – это вообще отдельная категория. Там, где люди твердо верили, что слова могут вызвать физические травмы, они часто реагировали точно так же, как и на другие уголовные дела о материальном ущербе, телесных повреждениях или убийстве. Как мы увидели на примере матушки Стаунтон, в случае, когда доказывали только материальный ущерб и повреждения, но не убийство, приговор оказывался более легким. Многие из тех, кто бросался проклятиями, тоже предварительно проводили в уме похожие расчеты. Более тяжелые проклятия, естественно, привлекали больше внимания официальных лиц и, соответственно, их с большей вероятностью описывали подробно. В местных записях можно найти множество жалоб на «проклятия и брань» без каких-либо особых подробностей – судя по всему, эти проклятия как раз относились к имущественному ущербу.
Итак, мы описали немало правил, которые можно нарушать ради плохого лингвистического поведения. Проклятия пугают людей, божба оскорбляет религиозные чувства, а ругательства заставляют разгневаться. «Неправильный» акцент либо озадачит собеседников и придаст вам таинственности, либо выставит на посмешище. В закоулках и тавернах Лондона скрывалась постоянно менявшаяся толпа тех, кто говорил неправильно, не соответствуя высоким стандартам джентльменской речи и вместе с тем отказываясь следовать и нормам простолюдинов. Они ставили себя выше обычных лондонцев, вставляя в речь бесконечные латинские эпиграммы и фразы из европейских языков. Длинные и слишком раболепные фразы раздражали вообще всех – они одновременно насмехались над недостатком утонченности среди бедняков и обесценивали манеры элиты неуклюжими попытками подражать настоящей изысканности. Другие же оскорбляли собеседников фамильярностью, обращаясь к ним «thee» и «thine», когда те надеялись на «you» и «yours». Женщины (да и мужчины тоже) бранились на улицах по всей стране, днем и ночью, и их словесный репертуар был весьма широк. Они виляли языками, а слушатели приходили в ужас.
Глава вторая. Непочтительные, грубые и угрожающие жесты
Поделиться книгой: